«— Прибереги, спаси, оставь это имя [Sauf le nom]…»

«Постскриптум остается вторичной подписью, даже если им и отрицается это. И, как и в любой индивидуальной или божественной подписи, здесь необходимо имя собственное. Если, конечно…, именем будет то, что истирает себя в присутствии именуемого им. …имя есть необходимость того, что отсутствует.»

Жак Деррида «Оставь это имя»

Странно, но ни его, ни меня не смущала наша безумная разница в возрасте. Сейчас, когда прошло время, и я оглядываюсь сквозь дымчатую ностальгическую призму, мне все кажется почти идиллией, сбывшейся сказкой. И даже мелочи, которые выглядели тогда нелепыми и смешными, заставляют сжиматься сердце… Он, к примеру, предпочитал, чтобы все его звали полным именем — Арсений. Особенно, когда приходили мои друзья, и могли ляпнуть что-нибудь, типа: «Береги руку, Сеня!», или, еще лучше: «По Сеньке и шапка», он просто делал вид, что это не к нему. Игнорировал. Не раздражался явно, не принимал вызов и не пытался отвечать колкостями на шпильки. И как-то постепенно все это приняли в конце концов.

А еще он умел часами смотреть в зеркало. Тут уж я не могла удержаться. Вариации на тему не истощались, анализировались различные стадии маниакального нарциссизма, зачитывались вслух статейки о критериях мужественности и последствиях отклонений от них. Но и это неизменно летело мимо кассы. У меня всегда было чувство, что он знает что-то очень важное, чего не говорит вслух. Да, и это тоже — поговорить он умел. О чем попало — и ни о чем. Виртуозно. Правда, сразу чувствовал, если я его не слушала, уплывала в какие-то свои заоблачные мечтания, отмораживалась. Вот тогда он мог обидеться не на шутку и замолкал. Надолго… Молчал он так, что я полностью тонула в его темных глазах с поволокой. Уклонялся от моих поцелуев, уходил в другую комнату. Хотя позже — все равно сдавался, очень уж любил целоваться…

И коньяк он тоже любил — отличал сорта, не велся на дешевку. И гости мои специально для него приносили бочковой армянский. Шумные пирушки, гитарные риффы, танцы на столе.

Его не выводила из себя моя компьютерная зависимость, он пристраивался поблизости, когда я работала, и наблюдал, превращаясь в невидимку. Позже я ощутила, как много значило для меня это его ненавязчивое присутствие. Или, видя, что меня засосало в Сеть, шел пораньше спать — так же спокойно, принимая все, как есть.

Моя огромная квартира наполнилась без него звенящей пустотой…

Два года вместе… Это много? Мало? Два года не разлучаясь, если не считать моей короткой поездки в Париж (оказалось, очень легко — увидеть Париж и не умереть). Когда кто-то дарит тебе любовь, приходит вера в вечность. Любовь — пульсирующее отчаянное чувство бессмертия, вопреки биологической очевидности смерти.

Что было в нем такого, чего я никогда — ни до, ни после — не могла найти ни в одном из живущих на земле представителей мужского пола? От чего мне до сих пор сладковато-грустно при взгляде на цветные фотографии, где мы так счастливы?

«Он был твоей тенью», говорят теперь мои подруги. Никак не перестанут завидовать.

…мучительное утро. В голове туманная тяжесть. «Зачем же я вчера водку после вина?… Давно себе такого не позволяла. Погубит меня рок-н-ролл…» Шлепаю босыми ногами на кухню — быстрее надо чаю с лимоном и побольше. Ох, блин, какой беспредел: повсюду бычки, пустые бутылки, в мойке — гибель Помпеи. Последние гости аж в пять утра порасходились, а кто-то еще и в спальне заночевал. Богема, мать ее. Пока вскипает чайник, механически полощу стаканы и салатницы. Полное отсутствие эмоций, мыслей, оттенков. Время — ноль. Меня спасет только… И вдруг из-за плеча сзади тихое и сипловатое: «Я тебя люблю…» Тепло… Разве это — не то единственное, ради чего мы все здесь? Господи…

Его голова на моей подушке — он всегда просыпался раньше меня и смотрел из-под ресниц, поджидая, когда я открою глаза и улыбнусь ему…

Арсений, Сенька…

Я убила его…

Я не хотела…

Я сама, сама…

Последнее время он почти не летал, а ходил за мной по полу, ему нравилось делать все, как я. Я просто не заметила, что он сидел на пороге, провожая меня на работу. Маленькая зеленая птичка. Я услышала его крик, когда захлопнулась дверь, и, когда я ее распахнула, задыхаясь и роняя ключи, было уже слишком поздно. Я перестала неконтролируемо плакать где-то через месяц. Многие знакомые, узнав о причине моих слез, говорили обычно: «Что за фигня? Мне бы твое горе…» Конечно, они правы. На базаре полным-полно волнистых попугайчиков.