Часть I. Ни слова правды

Суббота, 17 апреля

21:37

Маленькая рыжая кошка свернулась в углу комнаты, тихо дышит и не боится дрожащей стены, за которой дверь подъезда, утяжеленная тремя ломами из дворницкой. За дверью давно никого нет, и снег с лопат остается по-прежнему белым, колючим и режущим глаз. Миллионы красно-коричневых пятен, мелькающих от долгого рассматривания лампы дневного света, разлетаются концентрическими окружностями, не доставая пятьдесят шестого дюйма в диагонали телевизора и еле касаясь табуретки, сожженной в прошлом году только потому, что на нее положили увеличительное стекло, сделанное из ста тридцати линз, соединенных вместе и помещенных под луч синеватого зимнего солнца. Сегодняшний луч, кстати, игриво раздвигает занавески и целится прямо в переносицу. Лениво передвигаясь с юго-запада на северо-восток угловой комнаты, Рита бормочет отрывки из Ларошфуко, сдобренные сливовым конфитюром в уголках рта. Мимолетная зависимость от скрипнувшей половицы время от времени покачивает дом, плывущий, а может летящий по траектории секундной стрелки хороших механических часов, защищенных от пыли, давления и гринвича.

Воскресенье, 18 апреля

17:42

Ранние капли падали, размывая телефонный номер, записанный на карнизе. Растворившийся в апрельской воде префикс все сильнее отдалял Риту от единственного звонка, от болтающегося маятником телефона — небулайзера для задыхающегося от весны, от замаранного паспорта гражданина какой-то африканской страны, приехавшего посмотреть на русские блины, пельмени, каши из топора, и нашедшего топорище в метре от своей кудрявой головы.

Помнишь, под неизменную «Рио-Риту» мы весело шагали в безрадостную осень, делая подножки проезжающим по лужам велосипедистам, крича что-то смешное и необидное вслед. Как мы неразборчиво прятались от любопытных милиционеров под водосточными трубами и, закрывшись двумя зелеными зонтами, рассказывали анекдоты про летающих крокодилов, потерявшихся между пятницей и Африкой. Разве не тогда ты написал моими цветными карандашами свое имя и телефон на первом попавшемся карнизе, куда мы взобрались рано утром встречать рассвет и слушать чибисов?

Где он, этот дом. Я ищу его целую зиму, перебегая улицы. Я спрашиваю у прохожих, но они лишь крутят пальцами у виска, накидывая мне на плечи темно-вишневые шали. Не шали, Рита. Не шали.

Вторник, 20 апреля

00:49

Ляжешь у воды, где пузырьки, играя, образуют круги, в которые, как в зеркала, смотрятся смущенные русалки. Станешь думать о теплом хлебе, остывающем в мешке около скворечника, полного прошлогодних крошек, послезавтрашних солнц и попискиваний нешоколадных сюрпризов, растягивающих маленькие ножки, затекшие в условиях теплой скорлупы. Выйдешь на разделительную полосу, чтобы докрасить белым и ровным стертый за зиму прямоугольник, не уступающий рельефами вангоговским ирисам, сделать его трехмерным, назвать домом восходящего солнца. Пустишь первый в году мыльный пузырь и вскрикнешь от радости… И сразу со всех сторон шикают, тихо, Рита, не до тебя сейчас. Тихо, Рита, разбудишь трубочиста, заснувшего, держась за пуговицу. Тихо. Рита на цыпочках влезает в люльку, и она поднимается до пятьдесят четвертого этажа, где домывает форточку встречающий весну промышленный альпинист — единственный, кто улыбается Рите, кто протягивает руку и снова скользит по стеклу, покачиваясь на дощечке и застенчиво щурясь. Рита любуется легкими движениями ветра, колышащего шнурки на ботинках, сильными пальцами, держащими скребок, и ямочками в стене здания, построенного в конце прошлого века архитектором Ц.

Вторник, 27 апреля

00:51

Тяжелые капли, замерзая и кристаллизуясь, прожорливо царапали лобовое стекло машины. Серебряный трабант закрывал прямоугольник свежего асфальта, примятого катком лишь позавчера, чихал, как старый аллергик на маковом поле, и косил галогеновыми фарами с плюхающимся из стороны в сторону тосолом. За рулем сидел пожилой и грустный афроамериканец и напевал себе под нос песенку про бесцеремонную девушку, съевшую маргарин. Под звуки чудного альта на заднем сидении распускались саженцы сакуры, проросшей сорняком на кукурузном поле, и очень хотелось курить.

Автомобиль качнуло порывом ветра, песня оборвалась на слове «съела», свежераспустившаяся японская культура беспорядочно разлетелась по безобшивочному салону, а сигареты неприлично намокли. Таким был обычный день маленького трабанта, всю жизнь мечтавшего стать галенвагеном.

Воскресенье, 2 мая. Лысая гора

2:38

Кусочки планеты Уран неслышно падали у подножия Лысой горы. Летающие тарелки разрезали воздух, метлы протыкали облака, и дождь, провоцируя массовые увольнения сотрудников Гидрометцентра, зарядил дробью из многоствольного. Перепуганные женщины с мокрыми растрепанными волосами размазывали оранжевую тушь по щекам и покрывали головы полиэтиленом. Вскоре на утоптанной площадке выстроились одинаково упакованные маргариты, они громко полифонически пели, отчаянно контрапунктируя и перестраиваясь в три шеренги на каждом двадцатом такте. Руки и головы работали мексиканской волной, чтоб сверху все было видно, чтоб так и знали. Наверху в полной темноте разгоняли облака, оттаскивали их к соснам и насаживали на верхушки. Признаками долгого и непрекращающегося дождя облака-баранки вращались вокруг стволов, шипя и панируясь корой. Маргариты выкладывали камешками маленькие клумбы с маргаритками, которые вот-вот зацветут, дайте только древкам от майских флажков прорасти. Дайте только.

Среда, 5 мая. Лунное затмение

1:05

Оранжевой она была, когда вылупилась из апельсина. Ее кожура летела вниз маленькими астероидами, которые меняли траектории и разбегались врассыпную. Три недели на Землю лил оранжевый дождь со вкусом цедры, а на всех цитрусовых вырастали наклейки-ромбы с маркировкой «Поставки с Луны». Их заколачивали в большие деревянные ящики, и в каждом — на свет рождался маленький и неизученный чебурашка, которого нельзя было поливать после полуночи, кормить мясом и водить на прием к лору. Луна изобрела ширму и меняла рельеф, прячась то выше пояса, то ниже, краснея от смущения и забегая за антенны высоких новостроек с пентхаусами. И чем плотнее становилась ширма, тем больше было желающих подглядывать. Любопытные и неспящие горожане выбегали на улицы с телескопами или фотоаппаратами-мыльницами и пытались вспыхнуть на Луну, чтобы осветить то, что прикрыто. Но свет батареечной вспышки не добивал до маленьких ножек, до клюва, спрятанного в слишком правильном яйце, чтобы это было правдой. Луна качалась из стороны в сторону, притупляя бдительность и вызывая неоднозначные сновидения.

Утром уже было солнце.

Четверг, 13 мая

2:46

Отскоки капель от асфальта, каучуковые мячики из детства, попавшие в траву и потерянные навсегда. Как трудно переступать через дождевых червяков, смотрящих на тебя умоляющими глазами и просящихся в банку. Они будто говорят: «Скорми меня рыбе, спаси от протектора!». Но ты проходишь мимо, перешагивая и удивляясь литражу майского дождя. Твой флажок размок, твои бескозырка белая в полоску воротник давно превратились в парадную одежду бомжа с лицом токаря шестого разряда. Или банковского клерка с тонкими пальцами и въевшимся отпечатком на безымянном. И татуировкой-якорем — не по глупости, а за идею.

Зонты в нашем городе давно промокают, не складываются и ярко-желтые. Мальчики, разносящие газеты, подкидывают мокрые тряпочки с гарнитурой Garamond консьержкам. Миллионы тонн асфальта отражают большую брызгалку, которая никак не унимается, а лишь сильнее скручивается. Правая рука вверху. Стало быть, праворульные проезжают первыми.

Кто-то выключает звук дождя и становится слышно, как продавец полумертвых курочек напевает зацикленную коду саундтрека к «Ну, погоди!». Говорят, хорошая примета…

Четверг, 27 мая

00:02

Дождь свернул водосточную трубу в доме напротив. Она так и лежала свернутая, пока почтальон, проходя мимо в своем дождевике, не начал запихивать туда старые посылки, адресаты которых так и не соизволили явиться на почту. Возврат, возврат, возврат — печати, не отличающиеся разнообразием, перекосили эти и без того помятые свертки, из углов которых торчали до сих пор сухие макароны, пяточки шерстяных носков разных цветов и рекламные буклеты из кабинетов стоматологии. С тех пор каждый второй почтальон, проходя мимо большого жестяного свертка считал своим долгом утрамбовать начинку тяжелыми деревянными ящиками, картонными тубусами и литрами сургуча, списанного за ненадобностью. Часы приема почты сдвинулись, все полосатые коты из ближнего подвала перестали просыпаться и голосить, люди стали опаздывать на работу, крановщик успевал подняться только наполовину, долгострои стали атрибутом времени, которое стало медленным настолько, что минутная стрелка не выдержала и упала в банку с клеем в отделе доставки. Свиридова перепутали с Мориконе, Хлебникова с Асадовым, а Босха с Шиловым. Диджеи делали свою несложную работу, жиха-жиха, и никто даже не жухал. Дожди перестали идти, когда отключили воду, Рита вместе с другими людьми лежала на улице на надувном матрасе и смотрела на скрюченную когда-то водосточную трубу, готовую лопнуть, как большая и никому не нужная кулебяка.

Четверг, 1 июня

1:27

Малиновым сиропом залила соседей. Приходили из инстанций, снимали, показывали, грозили пальцем. Я кричала, рвала на себе волосы, но газовый баллон не бросила. Сифон в форме пингвина делал простую и плохую газировку, баллончики не меняли, потому что в хозяйственном вырубили свет и под шумок переоборудовали в ювелирный. Мимо автострады вышагивали кони в яблоках, выдающие себя за гусей. Важный чиновник из Москвы переключал светофор с точностью атомных часов, когда в Петропавловске-Камчатском уже полночь. А милый надувной крокодил, оторвавшись от ржавого багажника взмывал в небо, как олимпийский мишка. Все плакали и пили пиво из складных стаканчиков. Одуванчики еще не побелели, зато летел пух, и дети, высланные из города в пионерские лагеря, высовывали носы из автобусов и громко чихали.

Лето потому что.

Вторник, 22 июня

1:25

Маленькая зеленая лошадка металась по ипподрому, пытаясь разбудить директора букмекерской конторы. Из-под копыт то и дело вылетали лотерейные билеты и складывались в аккуратные стопочки. Валенки давно стерлись и сквозь залатанные пятки уже отчетливо поблескивали врожденные золотые подковы с гравировкой красивыми вензелями — фамилией директора цирка. Легкий ветерок сдувал входные билеты на сиденьях трибун и протаскивал вдоль рядов пластиковый стаканчик с двумя глотками обезгаженной колы, пожеванной трубочкой и номером телефона на дне.

Рита всегда болела за красных.

Понедельник, 5 июля. Про футбол

6:42

Маленький город замело снегом. Пьяные согревались остатками, молодые — дорогами. Рудгер Хауэр аккуратно расстреливал четырнадцатидюймовый экран кухонного телевизора. Рита сидела и боялась.

Старые эвакуированные трамваи брюзжали и подогревали одноколейку, на другом конце которой дорожные рабочие в обесцвеченных жилетах грели руки и доставали из закромов трехлитровые банки с кипятильниками.

Застарелый снег покрывал лица прохожих моросью и развешивал тут и там платочки для запотевших очков. Маленький ручной крокодил свернулся калачиком на третьем этаже многоэтажки и мирно посапывал, думая о мандаринах и черепашках, вяжущих шапочки. Ласково грела настольная лампа, имитируя справочник о турецких курортах с голубыми бассейнами и нетронутыми покрывалами на огромных кроватях.

Маленький город замело снегом. На канализационных люках он отогревался в дождь. И Рита до сих пор не поймет, было это или не было, ведь Греция очень далеко, а португальский мальчик так искренне плакал..

Вторник, 2 июля

2:39

Листья танцуют шуточный танец, балконная дверь хлопает и скрипит, поливальная машина, как фонарь при дневном свете, льет на окоченевший асфальт, разбалтывая остатки холодной воды по дну цистерны. В заколоченном доме уже никто не живет. Его обнесли железным забором, повесили табличку, прислонили остановку и продают чипсы с укропом. На балконе третьего этажа сушится красное белье, остальные окна и балконы пустуют, стекла в них выбиты, двери выброшены, а стены покрыты инеем. Горшок с диффенбахией валяется на северо-востоке зала с единственным комодом, живущим здесь со времен целований генсеков. Три раза в неделю женщина в оранжевом приходит сюда с ведром и собирает в него секретики прежних жильцов. Эта женщина — Рита.

00:59

Закутанная в махровое полотенце Рита на цыпочках выходила моржевать в ближайший фонтан. Ноги скользили по обесцененным пятакам и прилипали к застывшим жвачкам, но красота требовала. Красота в последнее время отражалась в запотевшем зеркале, как мозамбикский турист в гербе Иркутска, и холодные дожди добавляли эффект потекшей масляной краски, совершенно плоской, будто ее нанесли одним большим мазком и тут же положили под пресс.

Дожди шли всю неделю. Совершенно прямые волосы выдавали в недавней Рите просто мокрую женщину, шлепающую босыми ногами по пешеходным переходам обесцвеченного от дождя города, и только сигналы светофоров разливали потемкинские флажки и ненадолго превращали целый квартал в фотолабораторию.

Среда, 7 июля. Купала

1:25a

Странными пятнами растекались по балконному стеклу блики стройплощадочных прожекторов. Прораб беззастенчиво махал мятой кепкой, а Рита пила чай с мятой и улыбалась Джонни Деппу, исколотому канцелярскими скрепками. Джонни тоже бликовал.

Миллионы рассерженных пассажиров метро, не успевших пересесть на рыжую ветку, бродили по окраинам и пинали жестяные пивные банки, громко матерясь. Матерок отражался от стен и разлетался по ближней подмоскве, скользя по реке Протве вдоль купальских огней и обучая говорящих рыб прыгать через костры.

Маленькая мышка Даша рисовала хвостиком план города и смотрела на Риту грустными, как у креветки, глазами. А Рита пила чай, ничего не замечая, и выводила беспорядочные цифры на запылившейся раме окна. На окне цвел папоротник.

Четверг, 8 июля

1:01

Из искусственных пузырей вырастает город на воде. Рыжие облака обволакивают отражения новых домов. На крышах распластались жильцы в полосатых купальниках и сильно пахнет рубероидом. Километрах в четырех на юго-восток висит стратостат — точная копия «Осоавиахима» с перечеркнутым топонимическим гибридом — туркменским корнем и эстонским суффиксом. Разовые выбросы воды скатывают холодные шарики, которые смешно шипят на загорелых плечах.

Это Рита проектировала закомары и порталы, эти пожарные краны и машины у подъездов, это Рита чертила по линейке линии и размачивала ластик в керосине, слитом на ближайшем аэродроме тихой загородной ночью.

Продавщица пирожных завязывает аккуратный бантик на коробочке с тарталетками и, улыбаясь, протягивает Рите: «Берите». Странно, что Рита не боится. В безветренную ночь на скамейке в парке можно просто откусывать и перемазаться кремом, не боясь, что кто-то застукает и вручит трехзубую вилку, наглухо запеленутую в оранжевую салфетку.

2:01

Оранжевая собака вальяжно развалилась на водительском кресле цивика. Хозяин-аллергик кричит ангелам по телефону в ближайшей шашлычной о приволакивающей ногу машине, о капкане парковщиков и линейке закройщика, застрявшей в выхлопной трубе. Дома сплюснуты от сильного ветра, залетающего в темные комнаты.

Рита бредет по желтым полосам к автобусу с веселыми пассажирами. В городе раннее утро, слабая пуховая метель, потрескивающая под тележками бабушек, везущих укроп, и ручная вязка докторской колбасы, которая не муляж, на витринах кукольного магазина.

Лето обещает быть таинственным. Любое движение вызывает ветер, дождь возникает из ниоткуда, а папоротник продолжает цвести.

6:42p

А еще, когда смотришь на закатившуюся за гаражи звездочку, вспоминаешь скользкую дорожку в парке и велосипедный руль, торчащий из-за окрашенной скамейки, на которой уже никто не сидит. И только маленький серебряный звоночек резонирует с проходящей близко-близко железной дорогой и падающим портфелем, на котором катится вниз замерзшая и веселая Рита.

Пятница, 9 июля

00:17

В сумерках оранжевое облако висело над каштаном. Рита проходила мимо и чуть не споткнулась, подумав, как же здорово. Облако на глазах становилось розовым и заштриховывалось далекими самолетами, растворялось в звездах и превращалось в молоко, разлитое прямо над фонарями. Яблоко было слишком легкое и ускользало из рук, поднимаясь над городом и кружась, образуя правильные торы. В доме напротив задергивали шторы и включали зеленые лампы. Домохозяйки кормили вернувшихся кормильцев, расправляли простыни и включали новости футбола. Газетные строчки расплывались в глазах, как чернильные фотографии на негигроскопичной бумаге, вилки падали из рук, соседки звонили в дверь, требовали мужей и алиментов…

А Рита шла и улыбалась: сегодня был поистине летний вечер.

1:40p

Рита проснулась рядом с батареей. Засушенная ночная бабочка шелестела на подоконнике в поисках иголки. Лимонад без газа покрасил пластиковый стаканчик в ядовито-желтый цвет, сквозь который пробивались лучи полуденного солнца, прятавшегося за фонарями. В маленький магазинчик на углу срочно требовались уборщицы, муляжи капусты, авокадо и чилийские перцы. Младенцы дружно нажимали на диссонирующие резиновые игрушки и брезгливо щурились, облизывая мамино мороженое. Восемнадцатый трамвай набирал скорость и взлетал за поворотом, эхо аплодисментов разлеталось по микрорайону, очерченному оранжевыми новостройками с облупившимися балконами.

Рита сладко потянулась, размяла пальцы ног и скрылась за шторой.

21:59

Отражение в приоткрытом окне искажало комнату процентов на восемьдесят, в вазе стояли карельские березки, стульчик для пианино был рисовым абажуром, а широкая кровать напоминала стопку матов в физкультурном зале после выпускного вечера восемьдесят второго года. Разовые джинсы свисали двуслойными горками со скрипучего и скользкого стула, купленного по случаю где-то в районе Шереметьева поздней советской осенью. Рита отражалась стройным блондинистым мужчиной в голубой рубашке, наглухо застегнутыми штанами и носастыми ботинками, от которых слепило в глазах. Слепень, оставшийся в этой комнате от прежних хозяев, радостно жужжал, прятался в горящую лампочку и начинал следующую жизнь.

Рита прошаркала в тесную кухню, в которой было душно и прямоугольно, потому что заклинило раму, а муж-на-час за час не справился, выпила воды из носика чайника и села на табурет.

В дверь по-прежнему не звонили.

Суббота, 10 июля

1:15

Послеполуденная духота срывала с петель балконную дверь, и там, обнимая расшатанную веревочную лестницу, босые ноги приближались к отсыревшей от долгих непогод траве. Отбрасывая ненужное, Рита уверенно протаптывала новую, сегодняшнюю тропинку к магазину напротив, где пылились манты и керамические чайники с фигурками плюшевых медведей. Рояль в кустах, треща костяшками, разгонял скорописные этюды и приподнимал крышку. Щелкали клетчатые номерные деревяшки, и Рита в который раз меняла походку, подскакивала от бедра и растягивала меха лица.

Великолепие улицы завершали трехцветные идолы и послушные пешеходы в кроссовках, которые спешили в букмекерские конторы регулировать погоду и просто выпить оранжевую воду, о которой стало почти не слышно с тех пор, как Рита загрустила и перестала думать по ночам.

22:56

В такие дождливые вечера Рита особенно любила заходить в гости к Тасе. В полумраке кухни Тася сидела на табурете в позе лотоса и думала о Будде, Наполеоне и разных персонажах индейских сказок. Прости, друг, говорила она Рите, чайник направо, форточка — налево. Рита на цыпочках взбиралась на форточку, и попивая из носика, тоже задумывалась. Полы цветастого халата развевались над широкой улицей, но в городе было темно, светофоры мигали мутно-желтым от коверкающей пейзаж мороси, а люди впитывали монологи хуановкарлосов в продавленных от времени креслах.

«Ты читала 56 вопросов президенту Набодии? — как обычно спрашивала Тася, не отрываясь от табурета. — И я. Рита вращала головой, восхищалась и тихо-тихо включала группу «Поющие бобры». Две хорошие девочки наклоняли головы вправо и резонировали. А на улице шел дождь и светились оранжевые абажуры.

Понедельник, 12 июля. В районе Пироговки

00:21

В этом городе не было ни одной лужи. Валявшиеся тут и там засохшие листки осин и каштанов напоминали о только что закончившейся зиме, о ласковом снеге, относительной влажности и замороженных процентах по вкладам. Улица, по которой ходили облупившиеся трамваи, называлась просто — Пироговка. Аккуратно сидящие на скамейках бабушки сворачивали кулечки с карамельками и рассуждали об аристократизме, вежливости и культуре, синхронно поворачивая головы на каждый проезжающий лимузин с надувной куклой на капоте. Трехцветные ленточки напоминали флаг соседнего государства, не подписавшего соглашение о вывозе с нашей территории вертолетов, импорте туч и знаках отличия среднего пальца от большого.

Рита пинала каштаны и думала о вечном. Полные карманы сплющенных трамваями монеток приятно щекотали бедро, охрипшие воробьи прыгали рядом, почтительно кивая и провожая прямо до маленького фонтанчика. Рита доставала газовый ключ, включала воду и с пониманием удалялась минут на десять.

Вторник, 13 июля

1:59

По рельефной мостовой шуршали машины. Сигаретные киоски светились все тусклее, пока не переходили на коптилки и не прикуривали от доисторических фитильков. Маленькие розовые часики, специально изготовленные на заводе «Чайка», крутили стрелки в обратную сторону, указывая выход и тикая чуть слышно, так, что были различимы вдох и выдох пробегающей по двору кошки. Синие дома отражали луну и помигивали застрявшими веревочными выключателями, пахло картошкой и зеленым чаем. Рита смотрела в окно и видела, как в доме напротив очень толстая и совершенно голая женщина откусывала огурцы, цепляя их вилкой из банки с цветастой наклейкой. Хруст отражался от стен дома и пропадал где-то на уровне антенн, куда прилетали галки и вили гнезда. Любители походить по ночным крышам спотыкались и выругивались про себя, а потом садились на край и смотрели, как самолеты задевают Луну, и та покачивается, увеличивая люфт, и взбалтывает небо, как большую банку с компотом из черноплодки и кристалликами сахара, не растворенного в раздавленных ягодах.

Пятница, 16 июля

11:30p

Внутренняя сторона надувной наволочки была шершавой и зеленоватой. Рита нежилась в кресле самолета и не давала любопытным соседям подсматривать за прирученными облаками. Солнце жадничало и разбавляло ярко-желтый бледно-розовым, прятало лучи за бесцеремонную ночь и ложилось Рите на колени. Рита гладила розовые полосочки, как маленького хорька, свернувшегося калачиком. Пальцы показывали капилляры и фаланги, измученные тасканием тяжелых оптических приборов, но длинные, как у Евгения Кисина, чью прическу Рита копировала каждое утро, изнуряя себя бигудями.

Красивый рыжий стюард протягивал поднос с горячим и широко улыбался, отсвечивая металлокерамикой. В таких ситуациях Рита всегда смущенно хваталась за пластмассовую пломбу на левой нижней семерке и вспоминала вкус лидокаина. На десерт была крохотная булочка с повидлом и серебряная зубочистка. Наевшись, Рита снова надула подушку и стала летать во сне.

Понедельник, 26 июля

23:05

Капп… Каап… Тучкины плюшки рисовали на стекле диагонали — с северо-востока на юго-запад. Рита выводила рожицы на запотевшем стекле троллейбуса и осторожно закрывала запасный выход, чтобы не заметили бабушки на заднем сидении. Они ворчали и обмахивались веерами, им было душно, даже несмотря на мокрое плечо Риты, на слезы, растекающиеся по левой щеке, блестя в свете фар галенвагена преследователя. Троллейбус остановился в деревушке с неказистым названием и тут же стал метра на полтора выше, и лишь ради Риты он всего лишь минуту спустя, прихрамывая на левое колесо, несся по концентрическим окружностям большого и скользкого города. Пешеходы пережидали на жердочках троллейбусных остановок и крутили зонтиками, бурча под нос что-то из репертуара Лайзы Минелли, белобрысый и неприлично кудрявый мальчик лет семнадцати что-то кричал в небо, желая Дункана Маклауда. Рита смотрела на него и улыбалась — такой необыкновенный был вечер.

Среда, 28 июля

3:20

Шуршание листьев за окном было похоже на звук растрепанной книги, перевернутой вниз страницами и удерживаемой за лопатки переплета. Побаливала спина и в терапевтических целях Рита крутила «Змейку» — двухцветную головоломку, из которой можно скрутить и собачку, и шар. На столе четвертой обложкой кверху лежал журнал «Наука и жизнь», на нем стояла кружка с остывающим чаем и надписью BOSS, завершал композицию двойной закрытый бутерброд с живописной любительской колбасой и листком салата. Шар не собирался, потому что Рита постоянно путала направления вращения.

Не притронувшись к чаю, Рита вышла на балкон, поставила руки на ширину плеч и уперлась в стены. Так она и услышала листья, острые края которых царапали распахнутое окно. «Будь со мной мальчиком», — доносилось из дома напротив. Рита фыркнула, достала из кармана халата варган и прицельно кинула на кнопку «play» чужого магнитофона.

Шуршание листьев за окном.

23:59

Это была очень крупная смородина размером с карликовый арбуз, сочная и тяжелая. Вокруг кустов стояли глубокие миски с сахаром, куда ягоды сваливались от тяжести, разбивались и разливали розовый сок. Рита сидела на корточках, держа ступку в замахе. Метла очищала каменную дорожку от позавчерашней ураганной пыли, треугольные письма из Канзасса радовали глаз цветными иностранными буквами, а маленькая соседская собачка весело нюхала сургуч, улыбалась и входила в зону турбулентности, раскручивая хвост по часовой. Раз в час, по будильнику, Рита дожимала ягоды и, вздыхая, облизывала сахар с деревянной толкушки.

Маленький дворик погружался в июльскую ночь, черную, как нераздавленные смородины, и сухую, как кристаллики сахара, скребущие по оранжевой эмалированной миске.

Четверг, 29 июля

7:59p

Мать-и-мачеха в этих краях уже не росла, асфальт был покрыт толстым слоем городской пыли, спрессованной протектором, как таблетки кофемашины или засушенное цилиндрическое полотенце. Пыль разбухала во время дождя, и велосипедисты без крыльев пачкали белые спины и затылки, отплевывались от ветра и верили, что град будет только завтра, потому что сегодня они забыли кепки. Дождь заливал открытые балконы и лоджии, тушил окурки и размачивал накрахмаленные наволочки, вышитые крючком по периметру еще в прошлом веке.

Все было в этих краях неделимым, и только молнии разрезали небо на паззлы. Рита стояла под козырьком подъезда, рисовала рожицы на мелких плитках белого и голубого цвета и смотрела на полусферы пузырей, переплывающих лужи. Смеркалось.

Суббота, 31 июля

4:17

«Люсенька, где моя запонка?» — доносится из квартиры на восьмом этаже. По потолку что-то продолжительно катается, потом слышен звук двух пар коленных чашечек, стучащих по ламинату, а через двадцать семь минут наступает настоящая ночная тишина. Соседи Риты обычно спят на полу, там, где их застает вечерняя прогулка по комнате. Сосед часто вздрагивает и произносит абзацы, а соседка, не просыпаясь, шепчет ему отрывки из «Пер Гюнта». Часто они находят себя утром в противоположной стороне комнаты, в этом случае его рука обычно сжимает незажженную сигарету. Люсенька просыпается первой и начинает стучать каблучками по периметру комнаты, намекая, что в лучшие времена в эти часы уже вовсю горланила «Пионерская зорька».

В такие дни Рита с неохотоой просыпалась, фиксировала раззвонившуюся люстру, стучала по батарее и, потягиваясь, шлепала на улицу — покупать утреннее молоко из желтой цистерны в соседнем квартале. Асфальт был черным и обильно политым предутренним ливнем. Дышалось удивительно легко. Рита ставила раскладную табуреточку рядом с цистерной и разговаривала с молочником до самого вечера.

Четверг, 3 августа

13:27

Шиномонтаж на углу переливался в свете июльского солнца. Хотя был август, и у купающихся в пригородных речках начинали расти рога. Барон Мюнхгаузен отстреливал заплывающих за буйки с завидной периодичностью и всхлипывал над каждым, отпивая из блестящей фляжки. Монгольские рабочие клали асфальт на месте травы и сильно пахло абрикосом. Слез не было, разве что маленькие мальчики на самокатах вытирали глаза, слезящиеся от встречного ветра. Горка была ровной и сорокапятиградусной, а мальчики были отчаянные и слишком маленькие, чтобы понять радость африканских детей в импортных трусиках, увидевших голубой вертолет.

Рита дышала на стекло и представляла, что зима. За окном пролетали университеты, детство, отрочество, юность и киоски мороженого, побежденного полуфабрикатами.

Среда, 4 августа

1:57a

Выступ соседнего балкона закрывал полную луну. По фрагменту луны проплывали черные облака, отбрасывая тени под фонарями. Ночные бомбардировщики переезжали пятаки фонарей, тени, луну, соседний балкон, водители высовывались из окна и махали только что прикуренной сигаретой. Рита курила на балконе, аккуратно стряхивая пепел в крышечку от банки с шоколадным маслом и напевала что-то тирольское. Недовязанные гетры сушились на синей бельевой веревке, пропитывались дымом и освежались легким ветерком искусственного происхождения.

Рита пыталась вспомнить, когда у нее день рождения, что подарить, кому не говорить, как быть, куда все девать, кому не наливать. У нее был маленький карандашик и около полуметра чистой балконной стены.

Часть II попала под дождь. Она так и называлась.

…

Часть III. Изнанка.

Четверг, 10 августа. Красивое эссе

00:02

Мариуполь. Страна дорогих вулканов. Макушки водолазов, проползающих дном. Маленькие золотые копытца местного божества. Перегоны электрофур. Ласковое море с кусочками халвы и ленты канаток.

Я проплываю по тебе оранжевой сказкой, против мейнстрима, в зеленые воды Атлантики. Разовые круги на воде закрывают воронку спрятанного клада. Смерч раковин и клешней крабов поднимается над замахом и отлетает за горизонты надувных кругов, попискивающих под ударами рыб. Левое полушарие склеивает материки и разбрасывает острова. Архипелаги получают имена святых, а мысы — фамилии отчаявшихся. Я загребаю твою плотную воду и взбиваю пену, которая ложится снегом на подтаявший берег с прошлогодними секретами — недокуренный, надуровневый, размытый чем-то инородно-соленым. Пятиметровая скала отражает закатное солнце, и свет возвращается вверх, не мешая тем двоим, которые притаились за каркасом палатки и думают, что под крышей.

Слышишь?

Среда, 11 августа

1:45

Комары выстроились в линию на подоконнике и выводили контрапункты мерзкими фальцетами. Разобранные леса свежевыкопанного по соседству котлована впитывали дождь и переливались под фонарями. В городе было неуютно. Перемены погоды заставляли переступать сплошные линии и двигаться хаотично, лишь бы не было скользко, а там — будь что будет. Вакуумы балконов выплевывали швы и проветривались моросью. Маленькая мокрая собачка прижималась к стенке троллейбусной остановки и дрожала от ветра. Подкрадывался сентябрь, скользил по залатанному асфальту, по проводам и ядовито-зеленым листьям невесть откуда взявшихся каштанов. Необыкновенно красивый закат был оформлен в мутноватый плексиглас, треснувший при пересылке, и лишь одно кривое облачко выглядывало из-за паспарту и медленно сдувалось на глазах.

Рита пила, кажется, зеленый чай. В темноте и не разберешь.

Четверг, 12 августа

00:27

Было бы здорово, если бы кто-нибудь напел мне тихим голосом сиртаки, сидя на подоконнике шестнадцатого этажа квартиры, переоборудованной в коммуналку. Чтобы пролетающие под козырьком подъезда чибисы изменили траекториям с обычными жильцами, боящимися фальстартов, как настоящие олимпийцы. Чтобы в стаканах взболтался лед и всплыл на поверхность, сладко щелкая у самых границ, на вдохе, боясь спугнуть этот неподвижный воздух, приближающийся к точке кипения. Лишь бы не зашипело, не полилось через край, не нарушило эту правильную геометрию, ровные линии, которые только отпусти, только хлопни в ладоши — упадут грудой спичек, высыпанных из огромных коробов балабановского разлива.

Я подпевала бы тебе на восьми языках и щелкала кастаньетами в такт редким звукам нарочито бесшумного города. Я бы кормила соседских котов и просыпалась бы каждое утро с улыбкой. Если бы знать — ты готов петь сиртаки для Риты на башенном кране, летящем над городом циркулем? Без готовальни…

Пятница, 13. Августа

2:38

Руль был непривычного диаметра, наверное, гоночный. Так во всяком случае кричали прохожие, перебегающие через «зебру». А я переезжала ее поперек, и все четыре колеса попадали на белые полосы. У маленькой лошадки на присоске были розовые волосы, или как там — грива. Какой-нибудь умник обязательно сказал бы, что некрасиво держаться за подголовник соседнего сиденья, когда машина едет назад. Тем более — если в кресле незнакомый мужчина.

Но машина ехала вперед — и это была самая большая тайна. Колеса подпрыгивали на стыках мостов, на полуразобранных «полицейских», на пластиковых стаканах и разрезали лужи. По радио передавали погоду без градусов, только дождь. Скажите, какой сейчас год?

А на крыше был хороший ретранслятор, одновременно громоотвод и флагшток, и в данное время там поднимали флаг.

Вот так.

Воскресенье, 15 августа

1:37

Календари с непонадобившимися месяцами безжалостно летели в макулатуру. За шестьдесят кг календарей давали книжку «Емельян Пугачев» в желтом переплете. Липецкую область забросало снегом с проезжавшего самосвала, детки вытащили санки и грозили мамам пальчиками.

А здесь, под окнами, проходила парусная регата, «Ерунда» обесчестили до «нда», и он плыл, спотыкаясь о междометия канализационных люков, из которых торчали оранжевые каски статистов. Ровно на середине дороги парусники засасывало в тоннель, юнги переворачивали бескозырки и плыли по течению, предчувствуя новую волну, которая или поднимет, или накроет с головой.

Рита смотрела в окно, как в телевизор, и это было из ряда вон.

Вторник, 17 августа

00:26

Странно, что липы облетели. Они ведь совсем не росли в нашем городе. А сегодня, ближе к вечеру, все лужи были липовым чаем, крепким и может даже сладким, так что было страшно наступать. Липкий, липкий август, он загребал сапогами до колен, в которых ходили из угла в угол маленькие ножки. Подъезды перекосило и вымыло швы, через которые заходили домовые и прятались в лестничных пролетах, пролетая по перилам в квартиры, где поперек кроватей лежали взрослые маленькие девочки и читали завтрашнюю почту, доставленную по блату стареньким почтальоном в пенсне и желтом дождевике, затянутом у самого носа. Не спасали замки, перекрытия и фум-ленты, надраенные прихожие со следами протекторов, промокающие балконы с тлеющими пепельницами и тихая минорная музыка проникающих под ребра теноров.

Под дверью скреблась приблудившаяся кошка и могла бы заорать пронзительно, так, что посыпались бутылки, сложенные пирамидкой у мусоропровода, но Рита уговорила ее куском колбасы и лаской. В пищеводе дома ходили лифты, а Рита мечтала об утре, троллейбусе и творожке «Данон».

Среда, 18 августа

23:42

В коридоре тут и там были расставлены рулоны рубероида. Маленькая приблудившаяся мышка подпрыгивала, попискивая и притворяясь поочередно то дельфином, то обыкновенной резиновой игрушкой с завода «Огонек», сильно пахнущей чем-то сладковатым и желанной для маленьких серых пуделей. Плитку разложили так, будто ходили конем целый вечер и, уперевшись патом в стенку, долго били по ней киянками, ища выход из безвыходного.

Окно на лестничной клетке заклинило еще во времена, когда школьники в синей форме пили портвешок у мусоропровода недалеко от чердачного люка и подбрасывали вымазанные побелкой спички к потолку. Некоторые окаменели и превратились в сталактиты неправильной формы. Хотя речь не об этом. За окнами был август, такой, в котором темнело в полдесятого и сильно пахло отступившим много миллионов лет назад морем. Первый желтый лист прикалывался на острие фрагмента старой ограды недоснесенной пятиэтажки-распашонки, полой внутри и прозрачной, как сильно худая женщина под щупом узи, у которой, вместо желудка, обнаруживается позвоночник.

Пятница, 20 августа

1:18

За железнодорожными путями сидел маленький гном и подслушивал. Раздавленная монетка прыгала по рельсам далеко на юг, стирая портреты и теряя достоинство. Воздух не двигался, а замер большим коридором, в котором не было дверей, света и удаляющихся силуэтов, так что пробираться приходилось, ощупывая шероховатые стены двумя руками. Провода покачивались просто так, ни с чего, образовывали синусоиды, будто морские волны уносили вдаль за барашки отчаянного серфера, судорожно пытающегося выпрямить ноги и встать, удерживая равновесие. В этот вечер можно было смотреть только туда, где шипела глазунья солнца на раскаленной ладони горизонта, а если и оборачиваться — то всем телом, что было чревато.

Рита балансировала на шпале, она была ласточкой.

Понедельник, 23 августа

21:18

А бумажные самолетики улетали в темно-синее небо. Разовые облака сливались в большой серый мешок злого Деда Мороза и надувались электронасосом за пару качков. Не пешеходы, а всего пара качков на всю улицу, да и те вальяжно вышагивали по бензиновым лужам, растаптывая масляные радуги. Ветки гнулись к земле и помахивали остовами растворенных в доживающем августе листьев, птицы поскальзывались, шлепались на асфальт и потирали ушибленные места. Местами порывистый ветер огибал ларьки цветочниц и возвращался к девятиэтажкам без отопления. За окнами сидели сердитые люди и курили. Наступал сентябрь. Замерзали босые ноги, большая кружка с надписью «BOSS» удерживала кипяток и выкидывала кольца пара, грелись носы и пальцы, запотевали кольца и соскальзывали, нанизываясь на ниточку чайного пакетика. Ловись-ловись, рыбка. Рита пила напиток из благородного металла. Мечтала.

Вторник, 24 августа

19:57

А от громоотвода, проткнувшего облако так, что закоротило, сломался режим. Машинка забыла про отжим, и все тяжелое и мокрое повисло многотонным грузом где-то в районе ключицы, затылка и теперь как будто голову растапливают большим сапогом, делая возвратно-поступательные. Какое сейчас утро, день, куда уехал цирк, как быть, чтобы остаться, радоваться, шутить, как Рита?

Дверь открыта, входи, кому не лень. И все-таки какой сегодня день? Число? Месяц? Год?? Неужто уже год Петуха… На ночь надо выучить три стиха, и чтоб один обязательно про что-нибудь бытовое, сломанный кран, дверь на балкон, газету «Экстра-М», утрамбованную ногами в почтовый ящик, в котором квитанция за единственный телефонный разговор, да и то прошлогодний, смялась до неузнаваемости. А еще там лежит ключ. И кто догадается взять его, когда он так глубоко, но место его известно? Радоваться только обесцвеченной осени, которая выламывает дверь, раскрашивает витражи желтым, краснеет при любом упоминании октября и революции. Куда-то делась гостиница «Москва», так много кранов и желтых реклам — под цвет осени. Я люблю осень, но она давит на лабиринт так, что я теряю равновесие где-то там, на середине коридора, ведущего к трем ступенькам дома, которого нет.

А в прихожей горит свет, кто-то сидит и вяжет носок из толстых и желто-красных ниток, который влезет в поношенный тапок и будет шаркать по гулким коридорам нашего настоящего. Мало ли, что вы еще подумали.

Среда, 25 августа

21:14

Босые ноги мерзли от легкого ветерка кондиционера, настроенного на восемнадцать. Лето стояло на низком старте, или нет, оно было шариком пинболла, который уже отползал к пружине, и вот-вот… Вот-вот. Листки тонкой бумаги были виртуозами левитации и подвисали в трех сантиметрах от пола. Был август, да, был именно август, ликвидация (много)летнего хлама, холодная вода по утрам, треск балконных стекол и уползающая стрелка термометра, которая уже не стоит, а клонится. Рита протаптывала дорожку к дому по свежему асфальту, оставляя изнанку барельефов, и смотрела вверх на сереющее небо, неаккуратную геометрию башенок новой эпохи и отражения кранов в зеркальных цилиндрах.

В городе пахло остывающим дождем, который не пойдет. Резкие порывы ветра развевали белые тряпочки, оставшиеся от лета, а маленький постовой держался за фуражку явно не своего размера, и все проезжающие офицеры отдавали ему честь. Вот только кому нужна была эта честь, Рита не знала. А потому стояла и молчала на двойной сплошной. И была, как могло показаться, жутко смешной.

Часть «Ч».

Для получения следующей части напишите письмо до востребования Рите Миллер и бросьте где-то по дороге. Она все равно не умеет читать.