…Вообще, я не люблю цитат.

Почему?

Нет, не потому что от них пахнет плесенью, мышами и прочей залежалостью.

Совсем не поэтому.

В цитатах мне не нравится, для начала, что они уже стали цитатами — то есть, повторениями какаду, который решил, что он стал самым умным в этом мире и способен, повторяя чужие мысли, учить других.

У меня есть такие знакомые: как начнут выдавать заученное годами из Ницше или Канта — так, хоть в гроб ложись. Спорить — бесполезно: я же не Ницше, и на худой конец — не Кант…

Замечено: все эти мои знакомые похожи на какаду: хохолки торчат, глазки — мигают, повторяют все раз по 120…

Впрочем, мне нравятся какаду, у них красивое оперение и очень громкие голоса.

Командирские у них голоса… То есть, хриплые и возбужденные.

Точь в точь как у тех командиров, которые любят играть с оловянными солдатиками…

Итак, какаду мне нравятся, а вот цитаты — нет!

Но — почему же?

Причин тут может быть несколько.

Первая причина — у меня дурной вкус.

Вторая — у меня аллергия на все, что было сказано в этом мире более 100 раз.

Третья — я наивно верю изреченной некогда мысли русского классика, который изрек / и это его изречение сразу же стало, к сожалению, цитатой/ : «Мысль изреченная — есть ложь…»

И — четвертое: я не люблю рецептов. Никаких рецептов. А уж тем паче — рецептов правоты.

Безоговорочной и авторитарной правоты. Именно ее я, на самом деле, и не люблю…

Но цитаты в жизни — одно: их можно просто попускать мимо ушей. Иное дело книги — их приходится читать не ушами, а глазами… А мимо глаз что-либо пропустить — сложно…

Но — такова традиция — редкая книга обходится без цитат.

Потому как — без цитат никак нельзя.

Там у них, у писателей, план есть на цитаты: «Хотя бы страницы на две цитат выдай, а не то книга — прогорит…»

А если не выдать?

Тогда книга будет считаться плохой и неинтеллектуальной.

А какой же писатель, знающий азбуку, хочет такой дурной славы?!

Главное, цитаты в книгах часто из таких авторов-предшественников, о которых и я никогда не слышал, но которых и сам цитатодатель никогда не читал…

«Она пришла ко мне…» /Альфредо Дорноэзи/

И после этой цитаты читателю должно быть светло на душе: он читает не какого-то захолустного неуча-автора, а того интеллектуала, что самого неизвестного никому Дарноэзи читал, и вытянул из его творений столь свежую, неординарную и бесконечно-мудрую истину…

Ладно уж…

На Дорноэзи мне, в сущности, плевать — ибо его никогда и не было на свете…

Хуже дело обстоит, когда начинают цитировать известных классиков…

Особенно моден Джойс.

Или — Пруст.

Борхес подойдет для цитат тогда, когда его и вовсе перестанут читать — а пока что у него есть еще сотни три читателей… Ему еще рано…

Итак, Пруст…

Обычно, цитаты из него поражают обилием смысла…

«Небо, отступившее на задний план — легло…»

После такой цитаты роман о рабочем и колхознице будет восприниматься как библейская притча, не менее… Раз небо у Пруста — легло, то у рабочего наверняка это самое небо — встанет!

На то он и рабочий…

«В здоровом теле — здоровый дух!»

Но все это ерунда по сравнению с Джойсом.

Как-то в одном романе я увидел эпиграф одной из глав…

«Улисс увидел, что…» /Джойс/

Я сразу вспомнил о гадании в детстве.

На книжках, которые попались под руку. Открываешь страницу наугад, наугад называешь — какая строка сверху или снизу, левая страница или правая…

Особенно гнусно было тогда, когда попадало на оборванную строчку, состоящую из нескольких слов, вне контекста — и потому абсолютно непонятных по смыслу…

Думаю, у автора того романа случилось непредвиденное.

Он назвал строчку, страницу, открыл — а там почти все чернилами залито… Но не отступать же от провидческого замысла? Нет, конечно. Вот он и перепечатал именно те слова, которые в силах был разобрать…

Цитаты…

Один — сказал, другой — повторил…

Ну, сами подумайте…

Пусть некто сказал, даже и гениально сказал. Это ж он сказал — не ты…

Говорят, человек — уникален…

И мысли его уникальны…

И — жизнь.

Иногда я думаю, что слишком много в нашем мире цитат.

Не только словесных, кстати…

Надо говорить своими словами, надо проживать свои жизни, не похожие ни на чьи другие…

«Каждый должен возделывать свой сад…» писал Вольтер, завершая «Кандида»…

А вот тут, кстати, я умышленно не удержался от цитаты…

Говорят, что время — удивительно и неповторимо…

В то, что оно удивительно — верю: до семи лет оно тащится, как черепаха, с семи до 15 — как товарный поезд, с 15 по 20 — как все тот же товарный поезд, от которого на ходу постепенно — один за другим — отцепляют вагоны.

Ну, с 20 до 30 время уже не тащится — а бежит, а потом начинает лететь — сначала, как птица, набирающая скорость — а потом, как все та же птица, но уже со скоростью камня падающая в бездну…

Итак, с удивительностью все ясно и понятно …

А что там насчет неповторимости?

Людей, конечно, брать не будем…

Хотя, с другой стороны, отчего бы их и не взять?

Тем более, что и их уже определили, как архетипы — то есть, переводя на понятный язык, подвиды от вида хомо сапиенс. И этих подвидов — весьма ограниченное число, даже за сотню не перевалит.

Впрочем, в категории архетипичности можно рассуждать об уникальности и индивидуальности каждого человека: ну, вроде того, как говорить об единицах с плюсами или с минусами, до запятой или после…

Как ни крути — минусы и запятые придают лоска, однако единицы так и остаются таковыми…

И все же, о людях в отдельности говорить я не стану — возможно оттого, что и я сам отношусь к их числу и потому мне не хочется развеивать миф о человеческой уникальности…

А вообще, поводом об уникальности послужила серия передач, посвященная французским телевидением «Джет-Сету». То есть — высшему такому интернациональному свету наших дней.

Или проще — очень закрытая такая тусовка, гуляющая по всему миру, как у себя дома… То есть, почему — как? У себя дома они и гуляют, ибо именно им и принадлежит данный мир.

Нет, я совсем не против французского телевидения — пусть другое и есть, но я все равно на других языках ничего не понимаю.

И — не против передач: без них и совсем тоска, все они лучше, чем трещины на потолке, которые я разглядывал, когда у меня не было телевизора.

И не против я «Джет-Сета», разумеется… Мы с ним никак не соприкасались и явно не встретимся: то есть, гадостей никаких друг другу не делали и не сделаем в дальнейшем.

Да… Так вот — сделало французское ТВ серию передач о «Джет-Сете»

И не просто как серию репортажей, а — с моралью: что-де, это — явление уникальное, оно — примета исключительно нашего времени и говорит о том, что мы ступили в новую фазу развития, неведомую до того  — ни богам, ни неандертальцам.

Вроде, как качественный скачок эволюции, которая всегда, если честно, вела исключительно к упадку…

Ясное дело — я не крутился там среди избранных с бокалом шампанского за 500 долларов бутылка, а — лежа на продавленном диване — наблюдал за их жизнью не столько с завистью среднего чиновника, сколько с беспристрастным интересом биолога-любителя, у которого от великолепия жизни осталось только две вещи: уйма терпения и старенький микроскоп…

И думал я не о костюмах за 200 тыс. долларов и не о брильянтах, которые при падении могли бы отдавить ногу Гулливера в стране лилипутов, а — о новизне и неповторимости данного сообщества…

Само название «Джет-сет» появилась довольно прозаически: от определения, что данный человек на данном отрезке времени имеет свой личный самолет.

Не самолет с одним мотором и наскоро сбитый из фанеры, а новенький, многомоторный и со всеми удобствами — вроде, джакузи и кинозала — на борту…

— Так просто? — подумалось мне? — Нужно только иметь самолет — и ты уже в высшем свете? И впрямь, благословенны наши демократические времена…

Но так я думал по незнанию, каюсь …

Оказалось, что только самолета недостаточно, и миллиардов на текущем счету — тоже… Оказалось, надо было быть признанным в этом мире… Получить пропуск на проживание в нем… Удостоится титула! Именно — титула, да… Но не какого-то там вульгарного графа или князя — а титула члена этого самого «Джет-сета»…

— А судьи кто? — некогда спросил классик…

Судьи… Это общественное мнение — создается, а высшее общественное мнение — подчиняется…

Все ясно. Раньше были короли, они и давали баронство своим рыцарям — заменяя в титулах тех, правда, кого они этого баронства лишали вместе с жизнью их и их домочадцев…

Итак, кто же тот самый король, что раздает пропуска в высший свет «Джет -сета», кто сей законодатель мод и хранитель традиций, кто он — во многом создатель самого этого явления, а потому и борющийся за его чистоту и процветание?

Максимо — светский мальчуган лет семидесяти, ожиревший, с одышкой, почти всю жизнь проведший в Париже, но говорящий на французском с нещадным акцентом и ошибками…

Это он — тот самый король, он — жрец, посвящающий в адепты…

Биография его — хотя и пересказать ее можно в нескольких словах — достойна интереса.

В 24 года из итальянской провинции приехал в стольный город Париж аристократ. То есть, не столько он был, а — сколько называл себя аристократом — резонно считая, что все коренный италийцы происходят от древних римлян, среди которых были одни патриции, ибо все парии вымирали от голода и не имели потомства…

Но не сомнительным титулом понравился Максимо гулящему Парижу — а своей импозантной внешностью. При этом, внешность его понравилась представителям обоих полов — благо, в те мрачные времена мужчины, по словам И. Эренбурга, занимались педерастией хоть и не без тошноты, но — упорно, следуя веяньям тогдашней моды..

2 года был Максимо рядовым альфонсом, но тут познакомилась с ним Марлен Дитрих, и — даже не только познакомилась…

Несколько месяцев, проведенных в ее компании, не только сильно обогатили Максимо в плане материальном, денежном, но и связи он завел уже на совсем другом уровне…

И, уже брошенный великой актрисой, быстренько нашел себе новую пассию — американскую миллионершу.

Ему тогда было — 26, миллионерше — 82.

Два с лишним года безмятежным было счастье миллионерши, но на третьем году она скончалась.

Надо думать, что женщина она была весьма прагматическая, а потому не оставила всего своего состояния своему любовнику, но и вовсе не оставила его без вознаграждения: еще при своей жизни купила ему шикарную квартиру в центре Парижа.

И — завещала, по слухам, очень скромную ренту — на которую Максимо мог бы продолжать содержать свою роскошную квартиру и — без особой роскоши — себя!

И вот тут, с этого момента и начинается новая роль Максимо — уже даже не звездного альфонса, а — законодателя и основателя высшего света нашей эпохи, где обедневшие принцы крови соседствуют с безродными нуворишами, за их — во многом счет — и существуя.

Где женская красота ценится не на золото или его денежный эквивалент, а на количество праздников, съеденных устриц и пребывания в шикарных отелях…

А Максимо…

Как у Г. Гессе в книге «Паломники в страну Востока» — главный инициатор должен быть в роли самого низшего — Слуги.

Низшего — но незаменимого. То есть, роль — низшего, а по сути он и есть — Главный!

Максимо на протяжении последних десятков лет занимается организацией вечеров этого самого, созданного им самим «Джет-сета» по всему миру. Он знает лучшие вина, лучшие паласы, лучших поваров и лучшие блюда.

Сегодня он пирует на Лазурном Берегу, а завтра — уже готовит вечер-шоу на Багамских островах. При своей более чем скромной ренте он буквально купается в шампанском, даже берет за организацию вечеров деньги, и немалые — однако и не такие, которые бы — при его расходах на наряды и личного метрдотеля — могли бы сделать его истинно богатым человеком…

Но нужно ли бы истинно-богатым, чтобы жить, как богатый истинно?

При виде на его довольное, хотя и сильно обрюзгшее лицо нездорового кирпичного цвета, думается: «Альфонс, пройдоха. А, в сущности, в высшей степени сибаритски-барственный, а потому и весьма милый, наверное, человек этот Максимо. Молодец, честное слово…»

Но к чему я это вспомнил?

Цитаты, цитаты…

Вспомнил я о Максимо, перечитывая малоизвестную книгу Гиляровского «Друзья и встречи» /изданную в Минске «Наукой и техникой» в 1989 г/ , которую купил за 60 бельгийских франков на распродаже букинистического огромного магазина в центре Брюсселя, а точнее — в магазине с улицы Сталинград…

Да-да… Именно так и называется улица.

Улица Сталинград… Точнее — rue Stalinrad… Что одно и тоже, если честно…

Вот…

Находятся на этой улице, которая всего в пяти минутах ходьбы от центра Брюсселя, несколько второстепенных отелей, Академия Художеств, куча лавок со старинными монетами и бумажными деньгами и множество телефонных переговорных пунктов по низким ценам: живут в этом районе исключительно арабы и турки, которые хоть и не учатся в Академии, зато очень любят звонить в свои родные страны — похвастаться здешним своим процветанием…

Да…

А вот раньше там был еще магазин с русскими пыльными матрешками, сломанной балалайкой и бросовыми книгами по безумным ценам.

И принадлежал этот магазин компартии Бельгии — или кому-то из его членов, а — точнее — членш…

Эдакой бабушке с бриллиантовыми серьгами — ее я видел однажды, мирно потягивавшей кофе из японской чашечки где-то в глубине помещения /она не работала , а только наблюдала за работой своей продавщицы — бывшей, как выяснилось, логопедши из Москвы, с которой мы даже нашли довольно быстро массу общих знакомых. Но не в Москве почему-то, а в Израиле. /

Бабушка-старушка была — и это бросалось в глаза сразу же — не чокнутой идеалисткой-бессребреницей, а старой капиталистической волчицей и зарабатывала на своем магазине хорошие деньги не продажей товаров из него, а — дотациями из партийной, некогда довольно тугой мошны…

Но после развала СССР мошна резко опустела и бабушка с удивлением узнала, что магазин не только прибыли не дает, а пожирает ее, столь рачительно с коммунистической помощью, собранный капитал.

Магазин обанкротился и все книги из него по дешевке скупил старинный и очень большой букинистический магазин, что был через дорогу… Там я книгу В. Гиляровского и купил…

И — прочитал от корки до корки…

И вот там — а именно в рассказе «Фогабал» рассказывается об уникальном — по утверждению самого автора — московском типе конца 19 века — Иване Ивановиче Емельянове.

«Это был редкостный тип, который мог создасться только в купеческой Москве, только в ее веселящемся кругу мог жить, наслаждаться, кушать самые изысканные блюда, присутствовать в самых дорогих загородных ресторанах и на ипподромах… но никогда не поставил единого рубля, … никогда почти у него этого рубля в кармане и не было…» — пишет В. Гиляровский.

История Ивана Иваныча, как звала его вся разгульная Москва, такова.

Жил-был купчик, тятенька которого торговал мануфактурой вместе с французом Рошфором в Петровских линиях, отчего и магазин их резонно именовался «Емельянов и Рошфор».

Ездил пару раз молодой еще тогда Иван Иваныч с Рошфором в Париж, за товаром — но быстро возвращался, отчего атмосфера роскошного и охочего до роскоши города не успела наложить на юношу своего отпечаток.

Однако в третью поездку Рошфор заболел, и два месяца молодой Иван Иваныч, предоставленный себе, мотался по Парижу, с дзенской лихостью — то есть, не на словах, а на деле — постигая зарубежную жизнь…

В Москву он приехал в сюртуке-редингтоне и цилиндре, в желтых перчатках и с тростью-стеком, без бороды, но зато с множеством гастрономических савуаров / знаний, если перевести с купеческого на русский/.

Отец вскоре помер, Рошфор выгнал из дела своего юного компаньона, который как сорвавшись с цепи, кутил сутки напролет…

Так бы и сгинул в нищете Иван Иваныч, но уж больно уважала его неотесанная купеческая публика и за манеры иностранные, и — главным образом — за его энциклопедические знания гастрономических тонкостей.

Равно, как и за знания тонкостей модного платья и того культурного минимума, который необходим для поддержания минутного разговора с аристократом, закончившим 3 класса гимназии…

Так и катался Иван Иваныч, как сыр в масле — вел жизнь миллионера, чистого дохода имея лишь комиссионные от знаменитых портных и ресторанных владельцев…

«На мой век «Яра» и «Стрельны» хватит…» — говаривал Иван Иваныч, забыв что живет он не в благополучной Франции, а в самой что ни на есть политически-неблагонадежной России…

Не повезло ему — грянула революция, и пришлось доживать в холоде, голоде, в сырой комнатке, заваленной старыми книгами — принадлежавших благодетелям, пустивших его в эту каморку…

Вот, тоже ведь — не французский финал, а — чисто-российский…

«Ешь ананасы, рябчиков — жуй! День твой последний приходит…»

Иван Иваныч доел своих рябчиков и — перешел на книги…

В силу несъедобности он стал их просто читать, и ему открылся мир литературы, о существовании которого он знавал только по бюстику Пушкина в «Яре», да по скабрезным анекдотам все о том же самом Пушкине, а более — и ничего.

И вот оно — просветление…

В последнюю свою встречу с Гиляровским, сетует Иван Иваныч:

— Вот, Мармеладов говорил, что и деваться ему некуда — пойдет он в пивную… А и мне деваться некуда. Хотя — и пивных теперь нет… То есть — совсем мне некуда деваться…

Да… Приобщение к Ф. Достоевскому — при цилиндре и ремингтоне, в первые годы после революции…

Но то — Иван Иваныч, он умер давно уже, ни праха ни осталось, ни воспоминания…

А что — Максимо?

Недавно — точнее, нынешним летом, была показана по 1 каналу французского телевидения довольно садистская передача под названием «Ферма знаменитостей».

Сначала — выбрали ферму: ну, чтобы без всяких там нормальных удобств, и видом погаже, и житьем — попаршивей. Душ — на улице без подогрева, туалет — за сто метров от барака… И прочие подобные прелести…

Потом набрали знаменитостей из добровольцев — как всегда откликнулись из знаменитостей те, кого уже хорошенько забыли и те, кого еще хорошенько не запомнили.

Отправили их на эту ферму — дабы они там в отсутствии присутствия всякого комфорта пребывали, коз доили, коров и прочую живность — особо ту, которую умудрятся поймать…

И кто ж первым номером туда записался? Конечно же, Максимо…

Главное, все знаменитости поехали на ферму страдать, якобы, не просто так — а ради денег…

Но деньги были не для них, конечно — а для тех гуманитарных организаций, которым они — в случае своего долгого пребывания на ферме — перечисляли деньги… Знаменитости страдать были должны за свою знаменитость — но и без денег тоже. Вроде бы, нельзя… Особо — на благородные цели…

Все — почти без запинки — называли те самые организации и фонды, которым они в случае чего деньги перечислят…

Один Максимо запнулся… И не просто — а напрочь забыл все и начал говорить что-то о Фонде бывших миллионеров, отравленных черной икрой…

Ему, конечно, простили этот бред — и на ферму спровадили…

Наблюдая Максимо на ферме — а продержался он там, вопреки всем, даже самым смелым прогнозам — целых две недели, после чего плюнул он на эту ферму, оставив Фонд миллионеров без столь необходимой ему субсидии — я думал не столько о причудливости судеб, сколько о забавности цитат…

Иван Иваныч в своем затхлом уголке читал книги и пил кипяток без сахара, а вот Максимо доил корову, бегал в туалет за 100 метров, в 6 утра его будили и он должен был оправдываться, отчего же он не встал на утреннюю дойку…

Цитаты…

… Порой мне кажется, что я знаю, отчего так не люблю цитат…

Они мне слишком напоминают о том, что вечность — не восторг и первозданность бытия, а всего лишь одна замусоленная равнодушными пальцами книга, которая полностью состоит из этих самых цитат — часто, кстати, еще и перековерканных с божественного на людское…

Или — причина не только в этом?

А в том, что меня охватывает ужас при одной лишь мысли, что моя жизнь может оказаться обыкновенной цитатой?..

Хотя бы даже — и из самого меня?..

2004 г Анрипон