— Держи его, держи! Попался, Лопарь! Сейчас ты уснешь! — кричала шумная ватага мальчишек, изловившая загнано озиравшегося очкарика.

— Не боись, Лопарь, это важный эксперимент, счас мы дадим тебе установку, — обнял очкарика высокий крепкий парнишка лет двенадцати-тринадцати с аккуратными ямочками по щекам. Он похлопал Лопаря по плечу и отошел назад.

Хлипкий очкарик вжался в стену и обреченно ожидал начала «эксперимента».

Двое из преследователей схватили его за обе руки и «распяли» у стены выкрашенной эмалью бледно-зеленого цвета.

Рослый мальчишка приблизился вплотную к Лопарю, резко, изо всех сил, надавил ему в область солнечного сплетения и с минуту продолжал жать не отпуская.

Потом резко отступил от Лопаря на шаг и с любопытством наблюдал за изменениями на лице «жертвы эксперимента», которую также старательно продолжали «распинать».

Лицо Лопаря было бледно, глазные яблоки были укрыты голубоватого цвета веками, а на белом виске проявилась синяя ветвистая жилка.

— Эй, Лопарь, просыпайся, да проснись же! — ударил очкарика по щеке «экспериментатор».

Лопарь глупо заулыбался и открыл глаза.

— Ну, как, что чувствовал? Есть тот свет, или нету? — поинтересовался «экспериментатор».

— Не знаю я ничего, отпустите вы меня, мне домой надо, набросились на одного всею кодлой, — захлюпал носом Лопарь, поправляя очки.

— Так-таки и не видел ничего? — не отставал «экспериментатор».

— Так и не видел, отстань от меня, Череп, — снова захлюпал Лопарь.

Внезапно послышался стук женских каблуков.

— Черепанов, Соргин, опять Лопарева мучаете! И как только вам всем не стыдно, садисты! Вам что приятно, когда человеку больно? Мучаете того, кто не может дать вам сдачи! Небось, с теми, кто посильнее не связываетесь! Оставьте его, сейчас же! — прикрикнула на мальчишек женщина средних лет в строгом костюме, с пластиковым кейсом в руке.

— А кто садист-то, кто садист, мы просто в гипнотизеров играем, — насупился Черепанов, — сразу уж садисты, подумаешь!

Лопарь подхватил с пола свой рюкзак, резво припустил к лестнице и поскакал вниз, перепрыгивая через несколько ступенек подряд.

— Стыдно вам должно быть, ну кто из вас вырастет-то, вы поймите — нельзя быть такими злыми. Ведь так что ж с вами дальше-то будет? Идите домой, и подумайте хорошенько, — женщина выпроводила всех на лестницу и далее вниз по этажам.

Большая компания вышла на улицу и распалась на три, поменьше.

Денек выдался хороший, октябрьское солнце все еще грело, но, конечно же, это был случай не по сезону, то есть своего рода уникальный.

— Слушай, Сорга, ты не помнишь, в «Думе» сколько жизней дается? — спросил Черепанов розовощекого упитанного мальчика.

— Да я как-то не вникал, мочишься и мочишься… да все… Ну вроде, может пять, что ли, — ответил Сорга, двигаясь вразвалочку рядом с Черепом.

— А в «Квейке» сколько, не помнишь?

— Да я не помню, вроде столько же.

— Пять говоришь?

— Вроде.

— Вроде как кошке — пять жизней. А потом новая игра… А если ты классно играешь, и выжил, то выйдешь на новый уровень, где монстры еще опасней. Стреляешь в такого, а ему все нипочем. А если ты уж и этот уровень осилил, то выйдешь еще выше, и так далее, если получится, — задумчиво бормотал Череп.

— У кошки девять жизней, — возразил Сорга, — Да не парься ты, что ты себе голову забиваешь, ей богу, когда по сети рубишься, ни о чем ведь этом не думаешь, все гораздо проще, — зевнул розовощекий мальчик и протер кулаками заслезившиеся глаза.

— Мне узнать охота — есть тот свет или нет? Интересно как там отец? Если конечно тот свет есть…

— А как он у тебя утонул-то?

— Лодка перевернулась.

— Ну и что? Он бы и держался бы за лодку.

— Лодка утонула.

— Как это, лодка может утонуть, из нее что весь воздух вышел?

— Она железная была.

— Это моторная что ли?

— Да нет маленькая такая, как корыто зеленое.

— А такие бывают разве? — недоверчиво покосился Сорга на товарища.

— Бывают. У нас вообще-то есть надувная, но его пригласили друзья, а он лодку забыл. Они вдвоем на одной железной. Сапоги были тяжелые, а вода холодная, хоть он и плавал хорошо.

— Да-а-а-а, жалко, что так вышло.

Товарищи замолчали надолго, они шли по осеннему парку, иногда чуть приостанавливались для того, чтобы распинать аккуратно собранные кем-то в кучку опавшие листья кленов и тополей.

— Почему богатыри все время ложатся в этот гроб? — вдруг прервал молчание Череп.

— Чего? В какой гроб? — удивился Сорга.

— Ну, вот, хоть Святогор.

— Какой Святогор?

— Ну, был такой богатырь, что не помнишь что ли? Илья Муромец с ним дружил. Они все время гроб дубовый находили. И нет чтоб пройти мимо, начинали его на себя примеривать. Илье Муромцу он всегда был мал, а Святогору, тому — как раз. И вот он лежит в гробу-то и говорит Илье, прикрой, мол, меня крышкой. Илья Муромец накрывает его крышкой, а она прирастает, и сколько не рубит потом ее Илья мечем Кладенцом, все — дохлый номер, только наоборот — цепи появляются.

— Цепи можно «болгаркой», у меня отец от гаража ключи потерял, так он «болгаркой» запросто замок вырезал, — зевнул Сорга.

— Я вот и думаю, ну зачем им надо было в гроб-то ложиться, ну лежит гроб и лежит, мало ли чего, мало ли чей. Не обязательно же ложиться в него, — продолжал Череп

— Неужели уж не понятно было, что это не просто так кто-то гроб оставил, тем более дубовый.

— Да, дубовый гроб дорогой, наверное. Отец говорит натуральное дерево очень дорого, — оживился Сорга.

— Да при чем тут это-то! Дубовый гроб тяжелый просто своей тяжестью, естественно, и крышку не так-то просто сдвинуть, — махнул рукой Череп.

— Да, ну, уж, если есть сила, можно сдвинуть, тем более если богатырь, я вон по телевизору видел как один мужик зубами поезд тащил, это тебе не крышка какая-нибудь, — усмехнулся Сорга.

— Ты не сравнивай поезд и гроб! Поезд что — обычная железка, а гроб — это гроб! И мне вообще кажется, что ни один нормальный человек, если он не пьяный какой-нибудь, и не сумасшедший, добровольно в гроб не ляжет. У гроба есть волшебство, полежишь в нем и оно перейдет на тебя, тогда уж точно — кердык… Но конечно, интересно полежать-то.

— Тебе интересно что ли? — подозрительно покосился на друга Сорга.

— Да я так, просто, конечно бы я не стал ложиться, ну разве что если крышкой не прикрываться, — засмеялся Череп.

— Ну ладно, давай, до вечера, значит в восемь у клуба, на всю ночь, как в прошлые выходные, будем по сети рубиться, — хлопнул Сорга Черепа по подставленной ладошке и свернул в облупившуюся подворотню.

Череп запрыгнул в подошедший трамвай, протолкался к окну. Трамвай тронулся и Череп стал смотреть на проносящиеся мимо машины и на вечно провожающих трамвай своими взглядами пешеходов. — Как будто трамвая никогда не видели, — усмехнулся про себя Череп. — Боятся, как бы не задавило что ли? Трамвай не сворачивает… Или красивый он такой?

На остановке вышло много народа, и Череп уселся на свободное место. Прямо напротив него сидел старик с длинной седой бородой, удивительно похожий на Льва Толстого из кабинета литературы. Только он был почему-то одет в синюю спецовку и ярко-оранжевый жилет дорожного рабочего. Через плечо у старика был перекинут желтый стульчак из прессованной стружки. Весь внешний вид этого человека, при его одухотворенном и просветленном лице библейского пророка, производил комический эффект и пассажиры трамвая видевшие старика невольно начинали посмеиваться. Череп встретился взглядом со стариком, в его взгляде не было сумасшествия.

— Извините, пожалуйста, а зачем вам эта штуковина? — поинтересовался Череп.

— Да соседи шалят, как забудешь убрать его с собою в комнату, выбрасывают куда-то, не сыщешь. А у меня друг в строительном тресте завскладом, вот, подарил, — улыбнулся старик.

Череп кивнул, улыбнулся в ответ старику и отвел взгляд к окну.

По дороге к дому Череп свернул в библиотеку. Переждав пока обслужили трех студенток и одну пожилую женщину, Череп предстал пред растерявшей почти все волосы худощавой женщиной-библиотекарем.

— Номер? — вперила в него свой профессиональный взгляд строгая дама

— Не помню, — пожал плечами Череп.

— Фамилию-то ты хоть помнишь?

— Помню — Черепанов, — вежливо ответил Череп.

— В этом году был?

— Был.

— Георгий Альбертович?

— Да.

— Что тебе?

— Мне б что-нибудь о смысле жизни, — улыбнулся Череп.

— Что именно? Что задали-то? — удивленно подняла глаза на Черепа дама.

Студентки тоже с любопытством посмотрели на него и прыснули от смеха.

— Да мне так просто, я сам, мне вообще, — смутился Череп.

Дама озадаченно, постучала авторучкой по столу и скрылась за стеллажами, минуты через две вернулась с тоненькой книжицей в руке. — Вот возьми для начала.

«Философская библиотечка для юношества, Л.Н.Столович, Философия красоты», — прочел Череп на обложке брошюры выходя из библиотеки.

Оказалось, что солнце скрылось за плотным покрывалом серебристо-серых облаков, и с неба кажется уже начали сыпаться микроскопически крохотные, но все же частички дождя.

Придя домой, Череп первым делом завернул на кухню, открыл холодильник, достал оттуда кастрюлю с супом, а с полки тарелку. Поискал половник и не нашел. Подумал немного, снял со стены шумовку, выловил из кастрюли большой кусок мяса на кости и бросил его в тарелку. Отрезал хлеба и принялся жевать холодную говядину.

Потом взял кость и постучал ею по тарелке, из нее вылетел кусок костного мозга.

Череп подцепил его ложкой, рассмотрел хорошенько, понюхал и отправил в рот.

Перекусив, он прошел в свою комнату, плюхнулся на стул-вертушку, ткнул большим пальцем ноги в кнопку включения компьютера, задрал ногу повыше и включил монитор. Еще изловчился, и также, большим пальцем правой ноги включил звук. Уселся поудобнее, закинув ноги на стол, открыл книжку.

«Введение. Диалог эстетика и скептика», — прочитал он вслух и пробежался, про себя, по строчкам ниже, — «эстетика быта», «эстетическое воспитание», «эстетический идеал».

Компьютер загрузился, и Череп кликнул на иконке проигрывателя «WINAMP», порылся в «Winamp library» и остановился на файле «Marilyn Manson — The Nobodies».

Послышались звуки клавесина…

— Today I'm dirty, I want to be prett, tomorrow I know I'm just dirt. Today I'm dirty, and I want to be pretty. Tomorrow I know I'm just dead, — донеслось из колонок скрипучим фальцетом.

Череп открыл последнюю страницу книжки и прочел: «Вот слова великого автора «Ревизора» и «Мертвых душ» — писателя, которому меньше всего доводилось изображать прекрасное в своих произведениях: «разве комедия и трагедия не могут выразить ту же высокую мысль ? Разве все, до малейшей, излучины души подлого и бесчестного человека не рисуют уже образ честного человека?.. В руках таланта все может служить оружием к прекрасному, если только правится высокой мыслью послужить прекрасному». И чему бы ни было посвящено творчество художника, результат этого творчества — произведение искусства выступает как один из видов красоты — художественно-прекрасное. В ином случае оно не достойно именоваться художественным произведением».

— Что значит — правится высокой мыслью? — подумал Череп.

— We are the nobodies,We want to be somebody's. We're dead, we know just who we are! — доносилось из колонок, — Some children died the other day. We fed machines, And then we prayed.

Череп еще полистал книжку, и прочел на пятьдесят пятой странице: «Творчество Л.Н. Толстого, по словам В.И. Ленина, было «зеркалом русской революции». Но в произведениях Толстого отражались не только явления общественной жизни. Так, например, посвидетельству видных ученых медиков, Толстой необычайно точно описывал симптомы и процессы многих заболеваний (кровоизлияниние в мозг у старого князя Болконского в «Войне и мире», туберкулез у Николая Левина в «Анне Карениной», рак в повести «Смерть Ивана Ильича» и т.д.). И все же творчество Толстого — «шаг вперед в художественном развитие всего человечества», потому что не только форма его произведений, но и само содержание качественно разнится от научных трудов, будь то работы по социологии или по медицине.В творениях Толстого не просто отражаются те или иные общественные или естественные явления, но выявляется их эстетическое значение, выжается эстетическое отношение к ним художника и через их оценку утверждается эстетический идеал».

Череп закрыл книжку, и бросил на стол, встал, сходил куда-то, вернулся с синей лентой в руках, должно быть это был пояс от плаща матери.

Он сделал на одном конце синей ленты аккуратную петлю, а на другом конце завязал крепкий тройной узел, зажал конец с узлом между верхним косяком закрытой на защелку дверью и самой дверью, и, вновь подошол к компьютеру.

Он кликнул на «вордовской» иконке и отстучал на клавиатуре, — «Я ничего не понимаю в жизни, но мне очень интересно — я хочу узнать, навярняка, существует ли жизнь после смерти».

В режиме повтора, из колонок снова и снова слышалось, — We are the nobodies, We want to be somebody's.We're dead, we know just who we are!