В поисках рая
11. February 2005 - 4:00
маленький роман
Пролог
Тихо! Тихо! Пока никто не пьет — все слушают!
«С новым вас, 1980-м годом, дорогие товарищи!»
Бум… Бум… Бум…
— Надо ждать последнего звона курантов — и тогда пить…
— А я уже выпил…
— Налейте ему, налейте… Быстро…
— Бум… Бум…
— Рюмка потерялась — я из горлышка буду…
— Ладно…
— Бум!
— Уррра!!!!!!!!!!!!!!!!!
Тат-та та-тата… И Ленин какой-то нас в путь поведет… Непобедимая…
— Ты пей, не ори!
— Я гимн исполняю, между прочим…
— А почему — сидя?
— Встать не могу…
— Тата-тата-та…
— С Новым годом!
— С Новым счастьем!
— А почему так говорят? А?
С новым счастьем…
Да откуда взяться новому счастью — если у меня никогда старого не было?
1
— Аня! Ну, сколько раз тебе говорить… Счастье… Я умоляю: почувствуй счастье, наконец! Чтобы тебе потерять счастье — надо изначально его иметь… Понимаешь? Но тебе нечего терять! Нечего! У тебя нет лестницы, по которой можно опускаться вниз — ты уже стоишь на полу!
…Рогов раздражено потер ладонью затылок и вдруг почувствовал — уже не в первый раз — слегка намечающуюся лысину…
Лысина была еще только в первой стадии — то есть, волосы на затылке стали реже чем, скажем, за ушами…
— Это только начало, — подумалось ему. — А потом волосы вылезут, лысина станет правильной геометрической формы — круглой, будто выбрита по циркулю, станет блестеть при лунном свете и свете прожекторов, а волосы по бокам головы будут расти все так же, только быстрее и гуще…
Он совершит общемужскую трусливую ошибку, и начнет отращивать их специально — чтобы прикрывать длинными, несоразмерно длинными прядями, эту чертову лысину, и станет походить на запорожца, у которого оселедец размером с косу средневекового китайца, только вот оселедцы у запорожцев росли спереди, тогда как у китайцев косы — сзади…
И после купания он будет разматывать свои оселедцы и сушить на солнце, развешивая на ушах, как лапшу — двухметровую такую лапшу, которую в Средней Азии употребляют для экзотического блюда по названию «лагман»…
— Анечка, деточка… — заскулил он, не в силах пережить только что увиденной в воображении, картины. — Ты знаешь, что такое счастье?
Анечка подумала немного, старательно шевеля полными губами, нахмурила девственно-чистый лобик и капризно сказала:
— Знаю. Счастье — это когда тебя понимают!
Рогову захотелось выматериться — что он и сделал, но про себя — хотя и хотелось бы прилюдно…
Цитата была из фильма «Доживем до понедельника», который вышел уже лет 15 назад, но настолько поразил своими откровениями неокрепшие души, что они искали в нем ответы на все свои жизненные и прочие вопросы — до сих пор…
Что бесило Рогова — так это то, что нельзя было просто сказать этой Анечке, что она — круглая дура, и как попугай повторяет чужие слова — и, к тому же, слова — вне контекста — лишенные малейшего смысла.
Нельзя не потому, что дурой Анечку не обозвать — в состоянии крайней раздражительности с ним это случалось, и все списывали его хамство на творческий процесс, но вот ставить под сомнение цитату из известного фильма, который — к тому же — получил Государственную премию… Это было бы политически-безграмотно, а его, Рогова, творческие недруги только и ждали такого момента и не преминули бы уцепиться за малейшую возможность, чтобы обвинить его в этом страшном грехе…
— Все правильно… — сказал он. — Счастье — в понимании тебя окружающими и в понимании окружающих тобой. Мы живем в таком обществе, в котором это — самое главное счастье…
… Новый, 1980-й год справляли у Куровского на даче — благо, она находилась совсем рядом, на полпути от Москвы до Внуково в поселке каких-то именитых, хотя и простых граждан, к которым относился тесть Куровского, которому дача и принадлежала.
Впрочем, принадлежала ему не только дача, а еще и огромная квартира в Москве, которую он получил сразу после того, как Куровский, женившись на его дочери, въехал в его прежнюю огромную квартиру.
То же случилось и с дачей — тесть построил себе новую, а эту оставил дочери и зятю — в виде приданого или, как любил говорить сам тесть, в виде маленького свадебного подарка…
Вообще, тесть Куровского был человеком очень искренним и настолько наивным, что при разговоре удивлялся по каждому поводу и без оного настолько естественно, что только у подлеца могли бы зародиться мысли в его притворстве…
Собственно, если бы подлец был умным — и он бы заметил, что в тесте Куровского никакого притворства — не было…
Тесть Куровского работал в аппарате ЦК КПСС, но о своей должности никогда не говорил, однако фамилия его частенько — как говорили — проскакивала в газетах — то под некрологами, то под официальными документами, напечатанными в них.
Впрочем, о работе тесть говорить не любил, хотя вообще говорить — обожал, а потому и встревал в любой разговор с таким видом и безапелляционностью, будто все присутствующие только и ждали от него разъяснений и директив.
Так было и под Новый год — когда он заехал для официального поздравления своей дочери и зятя — при нем кто-то посетовал, что вот хочется машину купить, «Жигули» — но переплата огромная, да еще и найти продавца трудно, тесть спросил:
— То есть, что это за переплата? В каком смысле?
Тестю наперебой начали объяснять, что машину можно купить только по очереди, а если и без очереди — то там еще побольше очередь будет.
И, что главное — найти человека, который стоит в этой очереди, и у него очередь уже почти подошла — но в машине он не нуждается.
А потому он и готов, выкупив машину, уступить ее желающим не за номинальную цену, что понятно, а за цену рыночную — то есть, на пару тысяч рублей дороже…
— А разве для покупки машины нужно стоять в очереди? — удивился тесть. — Мне кажется, что вы что-то путаете… Вот я Володе машину купил… — он кивнул в сторону Куровского.
— Так разве в очереди кто-то из нас стоял? Нет. Просто — купили «Жигули» последней модели и — без всякой переплаты! Володя, разве я что-то путаю?
Володя покраснел как рак — до этого дня он всем рассказывал, какими трудами и хлопотами далась ему его «семерка» — но возразить не посмел…
— Так вот я и говорю, … — продолжил тесть, воодушевленный безгласной поддержкой зятя. — Нет у нас никаких очередей на машины… Они находятся в свободной продаже!
— Не совсем так… — возразил Боря Луцкий, режиссер с ЦТ, славящийся своим нигилизмом — обузданным, впрочем, и давно уже усмиренным им же самим. — Об этом даже у нас, на телевидении, передачу делали…
— И она вышла, эта передача? — удивился тесть.
— Нет, но… — замялся Боря.
— Вот. А не вышла она потому, — окреп голосом тесть — что никаких очередей у нас — нет. А если они и есть — то лишь потому, что много у нас в стране людей, готовых переплачивать за товары народного потребления, что приводит к возникновению дефицита!
Все молчали…
— Спрос рождает предложения… — уже окончательно засуровел тесть. — И вы сами сказали, что есть некоторые товарищи, которым машины не нужны для проезда, покупают эти машины из алчности — чтобы их выгодно перепродать.
А наш Госплан учитывает настоящие, истинные потребности потребителей — а не их желание что-то купить и перепродать с выгодой для них, а не для государства.
Следовательно, те товарищи, которые идут скользким путем легкой и преступной наживы — они отвечают чаяниям тех, кто хочет купить машину с переплатой, потому что если бы не было спроса на машины с переплатой — не было бы и предложения на них.
А это значит, что не будь у нас в стране спекулянтов, машину мог бы купить любой наш гражданин — без всякой переплаты, а только по желанию и имению необходимой суммы, заработанной честным трудом…
И получается, что в практике, как выясняется, у нас очереди есть — хотя в теории у нас их, конечно же, быть не должно, не может, и — нет!
…Слава богу, тесть скоро уехал на служебной машине с шофером: «Даже в Новый год, — пояснил он, уходя, — Страной должен кто-то руководить…»
— Счастье… — повторил Рогов задумчиво, будто говоря не с ней — а с тестем Куровского… — Да, Анечка, ты все правильно про него сказала: это понимание… Но — понимание может быть только в нашем совершенном социалистическом обществе…
А Чехов писал еще при несовершенном строе.
И потому Раневская на понимание надеяться не может, для нее это — излишняя роскошь, вот и счастье для нее заключается в пустых ценностях, вроде воспоминаний о детстве, красоты вишневого сада и прочей буржуазной эфемерности…
Так что ты попробуй, встань на более низкую ступень сознания, чем твоя — и попробуй ощутить банальное, мелкобуржуазное женское счастье…
Краем правого глаза Рогов заметил парторга театра, игравшего в спектакле Лопахина и. пока не занятого в действии, временно сидящего в зале.
Ему показалось, что тот одобрительно хмыкнул и даже что-то записал в свой блокнот: то ли как примечание для роли, то ли — как основу для будущего своего доноса в вышестоящие инстанции.
А краем левого глаза Рогов заметил, что Анечка томно вздохнув, вдруг медленно начала закатывать свои рыбьи глаза к потолку, изображая любовную истому и очень нетщательно скрываемую страсть…
«Ах, ну зачем я сказал при этом слово «женское»… — посетовал Рогов. — Зачем?»
…Месяца два назад, когда отмечали в театре чей-то день рождения, он упился до такого состояния, что начал петь матерные частушки.
Потом? Потом он говорил о театре абсурда Ионеско, которого — никогда, конечно, не видел, но зато много о нем читал отечественных ругательных статей.
Рогов и сам не знал, чем именно ему понравился этот самый Ионеско — то ли, театральными открытиями, о которых можно было только подозревать, то ли неподдельной ненавистью всех советских театроведов к нему? Но однозначно — чем-то тот ему приглянулся…
Потом — последовал незначительный провал в памяти, во время которого — как потом ему рассказали — он пытался разрубить ребром ладони кресло в партере и, взобравшись на сцену, решил показать Станиславского в роли Городничего, которого тот никогда не играл…
Но это так все было, можно даже сказать, тихо: — обычно Рогов вел себя куда как скандальнее…
И вечер бы прошел без угрызений совести на утро — если бы он, под конец, не уволок Анечку в гримерную и там…
…Конечно, оправданием мог служить тот факт, что Рогов волок в гримерную не Анечку, а — Марлен Дитрих, с которой он, собственно. Анечку и перепутал…
И то, что в гримерке он называл ее исключительно Марлен, доказывало это спонтанное его желание переспать с великой актрисой…
Но это сошло бы для кого другого, а не для Анечки, которая путала женское немецкое имя Марлен Дитрих с некогда модным советским мужским именем Марлен — сокращенно от Маркса- Ленина…
А потому каждый раз, когда Рогов называл ее Марлен, Анечка отвечала с некоторой обидой:
— Что вы, Евгений Александрович… Какой я вам Марлен? Я же — не мужчина…
Короче, пьяный Рогов тогда долго слюнявил Аничкину кофточку, потом — порвал на ней лифчик и заскрипел зубами, изображая африканские страсти…
Впрочем, до самих страстей так дело и не дошло — в гримерную ввалился Петя Сташин, актер труппы и — по совместительству — муж Анечки…
Пришлось объяснять ему, это он, Рогов, разыгрывал с Анечкой сцену пылкого объяснения в любви, выдержанную в духе мировой классики.
Однако Петя стоял, вперив в Рогова остекленевший взгляд, а потом, вполне осмысленно чмокнув губами, упал всем своим тщедушным телом на нечистый паркет и мгновенно захрапел…
Сцены ревности удалось избежать, наутро Петя ровным счетом ничего не помнил — даже того, как он оказался в гримерной, где и провел весь остаток ночи на полу…
И Рогов был настолько рад этому, что даже стал относиться к Пете с почти братской нежностью: ну, а что уж там? Хороший парень, этот Петя — другой бы или морду набил, или заставил бы срочно на его жене жениться: известны и такие случаи…
Но вот Анечке пьяные приставания настолько вскружили голову, что она вбила себе в голову, будто Рогов способен на истинные африканские страсти и, не помешай ему ее муж, она бы стала счастливейшей женщиной на свете…
Хотя бы на… Ну, чего загадывать? Ну. Хотя бы на пару долгих минут…
И теперь, уверенная в этом довольно сомнительном факте, она постоянно выискивала предлог остаться с Роговым наедине…
Когда же этого не получалось — а не получалось у нее этого никогда по причине маниакальной осторожности Рогова, избегавшего с того дня всяких с нею личных контактов — она кидала на него такие зовущие взгляды, какие не бросала даже женщина-родина с плаката «Родина-мать зовет!»…
И теперь вот он ей по дурости о женском счастье сказал…
Ну, надо же быть таким дураком?
— Я вижу, у вас тут репетиция сцены затягивается… — подал голос из зала парторг. — Так можно я выйду на полчасика? Ботинки в мастерскую отнести надо — а то совсем прохудились…
Рогов даже обрадовался бесцеремонному вмешательству парторга, позволившего себе прервать репетицию.
В другое время он бы подумал о том, что сволочь этот парторг, как и все парторги — сволочи, и что вообще бы надо его уволить к чертовой матери, как бездарного актера или, на худой конец, перевести на бессловесные роли…
Тогда пусть на сцене молчит, а там, у себя в парткоме в нерабочее время с двумя с половиной коммуняк и разговаривает себе, сволочь…
Ну, да, он подумал бы так, и внутренне огорчился оттого, что перевести куда-нибудь эту сволочь-парторга он может только в мечтах, а на деле — ничего он не может, и вынужден заискивать перед этим хамом, перед этим быдлом, перед этим мужланом и сволочью…
Но сейчас ничего такого не подумал Рогов — а наоборот, даже обрадовался перемене темы…
— Конечно, идите… — сказал он.
И, чтобы окончательно отбить всякую надежду у Анечки, он решил показать ей свою мелочность, заземленность и прагматичность.
— Только вы зря думаете, что в мастерской за полчаса обувь чинят. Я однажды пошел, мне сказали — что будет готово через 10 минут, дали какие-то грязные войлочные шлепанцы на ноги, я там сидел и читал газету часа полтора — и что же?
Отдали мне ботинки, но содрали столько за срочность, что я проклял даже самый день своего рождения…
А это — мне даже не чинили ничего, а просто набойки на каблуки ставили…
Да… И в довершении всех бед, меня там, в мастерской просквозило и после этого я слег на месяц с воспалением легких…
«А хорошо бы, чтобы этого парторга месяц не видеть, и с репертуара снять тогда можно… Ну, чего я его, в самом деле, отпугиваю, а?» — подумал Рогов и сказал:
— Впрочем, это — исключительный случай, конечно… А так, мастерские у нас хорошие, и работу делают на совесть. И потому, коли решили — вы идите, идите…
Парторг удивился такой сговорчивости, но возражать не стал — а встал с кресла и направился к выходу…
— Говоря о счастье… — назидательно начал Рогов, повернувшись к Анечке,
— многие, особенно женщины, ассоциируют его с любовью…
— Да, Евгений Александрович… — выдохнула Анечка, стремительно краснея. — Вы — глубокий психолог, инженер человеческих душ…
— Это писатели — инженеры душ… — машинально поправил ее Рогов, — А мы, режиссеры — инженеры по психофизическим системам…
И — добавил для ясности:
— Станиславский считал актера — психофизическим аппаратом, так вот мы — режиссеры — поскольку занимаемся с актерами, которые…
— Психофизические аппараты…
— Вот. Именно потому мы по ним, этим аппаратам, и — инженеры…
— Гениально… — прошептала Анечка и на глазах ее навернулись слезы.
Рогов не мог не оценить подобного восхищения собой, и сразу подумал:
«А — что? Не такая уж она и дура… Может, напрасно я от нее бегаю?»
Но тут же отогнал от себя скабрезные мысли и решил не уходить от темы.
— Но я начал о счастье…
И хотел сказать, что женщины слишком часто думают о нем, как о синониме любви. Это — слишком мелко, если угодно. Счастье надо понимать широко! И в широком смысле счастье — это райское блаженство вне физиологических нужд и потребностей! Счастье — это рай!
…Все присутствующие на сцене — даже бутафор, подмазывающий черной битумной краской ножки у кресла — застыли, разинув рты.
«… Что-то меня занесло… Про потребности… — подумал Рогов. — Новый год когда был? Несколько дней назад — а я все опохмеляюсь, опохмеляюсь…»
— Да, рай! — для убедительности повторил Рогов. — А рай — это то, о чем мы все мечтаем, но что никогда не сбудется! Вот что такое — счастье!
«Неплохо я выкрутился… Ничего… Сойдет» — промелькнуло в голове.
— Я поняла… Поняла! Поняла!!!- захлопала в ладони Анечка. — Я поняла про счастье : счастье — это проживание в мечте!!!
— Можно его понимать и так! — кивнул Рогов.
— А… — успокоились все, и вяло закивали — даже бутафор, который, наконец, окунул в банку кисточку за новой порцией краски.
Анечка подошла вплотную к Рогову и прошептала:
— Женя… А можно я буду мечтать о вас?
— Можно, — разрешил Рогов, чувствуя усталость и — одновременно — гордость за себя, способного идти ради высокого искусства на любые жертвы…
— Итак, — крикнул он. — Все по местам: репетиция продолжается? Начинаем! Поехали! Ну?
2
Входят Любовь Андреевна и Шарлотта Иванонва.
Любовь Андреевна (напевает лезгинку). Отчего так долго нет Леонида? Что он делает в городе? (Дуняше.) Дуняша, предложите музыкантам чаю…
Трофимов. Торги не состоялись, по всей вероятности.
Любовь Андреевна. И музыканты пришли некстати, и бал мы затеяли некстати… Ну, ничего… (Садится и тихо напевает.)
Шарлота (подает Пищику колоду карт). Вот вам колода карт, задумайте какую-нибудь одну карту.
Пищик. Задумал.
Шарлота. Тасуйте теперь колоду. Очень хорошо. Дайте сюда, о мой милый господин Пищик. Ein, zwei, drei. Теперь поищите, она у вас в боковом кармане…
Пищик (достает из бокового кармана карту). Восьмерка пик, совершенно верно! (Удивляясь.) Вы подумайте!
Шарлота (держит на ладони колоду карт, Трофимову). Говорите скорее, какая карта сверху?
Трофимов. Что ж? Ну, дама пик.
Шарлота. Есть! (Пищику.) Ну, какая карта сверху?
Пищик. Туз червовый.
Шарлота. Есть!.. (Бьет по ладони, колода карт исчезает.) А какая сегодня хорошая погода!
Ей отвечает таинственный женский голос, точно из-под пола: «О да, погода великолепная, сударыня».
— Стоп! — закричал, топая ногами, Рогов.
У Чехова тут написано — Ей отвечает таинственный женский голос, точно из-под пола: «О да, погода великолепная, сударыня».
Из-под пола голос отвечает, но это не значит, что он что-то жует и отплевывается крошками!
А Пищик? Где у него удивление? Он же должен удивляться, до умопомрачения удивляться — а не смотреть на наручные часы, которых в те времена еще не было!
Про Шарлоту я уж и не говорю. Леночка! Ну, всем понятно, что вы не Игорь Кио, но вы ведь и не наперсточница на рынке… В этот самый момент вы не жулите, не фокусы показываете — вы чудо творите! Чудо!
— А я? — испуганно спросила Анечка.
— Неплохо… Вот, ты была счастливы, о чем мы уже говорили. Жила в раю — и теперь спускаешься на землюю… Убедительно, я бы сказал, спускаешься,… Хотя счастья в тебе еще и маловато…
Все поняли мои замечания? А теперь — еще раз…
— Евгений Александрович! К вам пришли! — загремел откуда-то голос театральной вахтерши, работавшей по совместительству еще и уборщицей.
— Кто? — заорал в ответ Рогов. — Сказано же, что у меня репетиция!
— Да я сказала, только они не слушают — говорят, что ваши друзья!
… Друзей у Рогова было мало.
То есть, настоящих.
Тех, кого он называл друзьями в подпитии — было намного больше, тех же, кто считал его своим другом — особенно до его подпития — у него было совсем уже астрономическое количество.
Гадать не хотелось, да и бесполезное это занятие — а потому Рогов и разрешил:
— Ладно, пусть войдут, я сам разберусь!
— Две минуты, отдохните… — сказал он актерам. — А потом — возьмемся с новыми силами…
— Нам на сцене оставаться? — спросил кто-то.
— Да, конечно — я мигом, — ответил Рогов, спускаясь в зал и тут же увидел Куровского, который вел за собой какого-то очень волосатого и бородатого человека, похожего на Гаргантюа.
— Женя! — запел Куровский. — Жизнь — светла, и душа моя — светла, и ты светел, мой милый друг!
Вообще, Куровский такой и был — поющий и танцующий по жизни.
Когда Рогов с ним познакомился — а это было лет пять назад — Володя поражал всех легкостью и романтичностью…
Легкость у него была во всем — даже в прическе, не говоря уже о повышенной стипендии в МГУ, которую он тоже получал с легкостью…
Однажды, сетуя на нехватку денег, Володя сказал задумчиво:
— Я слышал, что переводчикам с английского хорошие деньги платят…
— Да… — согласились все, теребя в руках пивные бутылки. — И мы слышали…
— Пожалуй, это — идея! — сказал Володя и сразу же начал со всеми прощаться, будто куда-то сильно торопясь.
Пропал он месяца на два — не появлялся, не звонил, но зато потом вдруг выплыл из небытия с ящиком сухого вина «Цинандали».
— Откуда деньги? — улыбаясь, переспросил он — От переводов, вестимо — я теперь с английского экономические статьи перевожу…
… Все ему легко давалось — чего бы ни захотел.
Но не кичился этим, нет — даже не придавал такой своей искрометности ни малейшего значения.
…Впрочем, поскольку идеальных людей нет — и у Володи была своя слабость, которую и слабостью назвать трудно: он был настолько неприлично-романтичен, что всем в его присутствии становилось стыдно за их порочность и приземленность желаний.
— Я бы хотел поговорить с Робертом Винером! — говорил Володя. — И — уверен, что за бокалом красного вина я убедил бы его не создавать кибернетику, как я бы уговорил и Эйнштейна никогда даже не думать о работах, который приведут к созданию атомной бомбы…
— Да… — думал каждый присутствующий. — Этот — точно, он и мертвого уговорит…
А я бы, например, поговорил бы — будь такая возможность — со своим родным дедушкой, и попросил его фамильные бриллианты перед революцией спрятать, а мне — место сказать…
Или еще с кем поговорил бы — но для своей, а не общей, выгоду. Ну, не шкурник ли я?…
Не то, что этот вот Володя-шелкопер!
А уж любовь…
Это тема была не столько запретна, сколько — священна: Володя не тратился на дешевые тосты «За дам» — и прочее псевдо-гусарство — у него, в чьих жилах текла польская шляхтеческая кровь, всякая женщина была без определений, а просто — Девой Марией…
То есть, сначала женщины были всякие — но не в смысле женщин, а в смысле Дев, путь и не Марий, а Кать, Инесс и Татьян…
Всех их Рогов знал, да и истории с ними у Володи складывались одинаково, как по железному голливудскому сценарию: сначала происходило знакомство, потом — цветы, потом — страстная, но платоническая влюбленность…
Впрочем, по голливудскому сценарию после цветов, отношений и перипетий должна была наступить свадьба — однако в Володином случае перипетий никаких не случалось
А не случалось именно потому, что он был слишком, чересчур, до легкого безумия безукоризненно воспитан и вел себя не как разбитной московский юноша своего времени, а как английский джентльмен Викторианской эпохи, который резонно считал, что от поцелуя в губы непременно рождаются дети…
Сами его девушки — те самые Кати, Инессы и Татьяны, разгадав в Рогове не столь романтичную, как у Володи, душу жаловались ему, что от вздохов и цветов через недели две, ну — в крайнем случае — через 2 месяца — но нужно переходить, хотя бы, к поцелуям, а через полгода — если уж идти по канонам раннего средневековья — и к чему-то более существенному, вроде… Хи-хи… Ну, ты понимаешь…
Рогов понимал все, кроме одного — отчего это до «хи-хи» должно пройти столько времени?
Ведь не с Моисеем по пустыне к земле обетованной — а так, к простому «хи-хи», когда путь можно пройти и за один вечер — особенно, при наличии спиртного и общности интересов к детской игре в доктора и пациентку.
… Он даже как-то решил поговорить с Володей — именно тогда, когда очередная его Дева в очередной раз его бросила и тот пил вино, грустно улыбался и был похож на Байрона, только что узнавшего о том, что он с рождения — хромой…
— Да… — сказал тогда осторожно Рогов. — Понимаешь, рыцарские традиции — хороши… И я их даже уважаю лично и разделяю…
— Правда? — доверчиво и с надеждой спросил Володя, будто он всю свою жизнь искал моральной поддержки — и, наконец-то, обрел ее.
— Правда, конечно… — соврал Рогов, и ему стало стыдно…
И вдруг он решил не отступать — а говорить все, как на духу. Или — почти, хотя бы…
— Рыцари хороши, не спорю. Но — в их временах, а не в наших…
— А чем отличаются наши времена от рыцарских?
Трудно было ответить на столь каверзный вопрос, но Рогов — нашелся:
— В том, что в наши времена нет рыцарей…
И, подумав несколько секунд, добавил:
— И прекрасных дам — тоже нет!
Володя загрустил…
— Такого не может быть… — сказал он. — Прекрасные дамы — есть всегда, так же — как и рыцари! И если ты этого не понимаешь — то мне тебя жаль, мой бедный друг… Только ты не обижайся…
Рогов не обижался, нет…
Было ясно, что с дамами он перегнул — ведь не законченный же циник. Однако, наличие дам тут не при чем — но как вот перейти к теме взаимоотношений между полами?
А то ведь — немного зная историю — Рогов помнил, что Прекрасные дамы обычно были замужем, носили пояса верности и мылись раз в пятилетку…
Именно по причине редкого их мытья и наблюдать их нужно было только из далека, да и то — если ветер дул от башни не в сторону рыцаря, а нейтрально себе так дул, куда-нибудь в сторону болот и малонаселенных пунктов…
Что и рыцаря касалось, конечно — впрочем, свой дурной запах он пытался компенсировать обычно игрой на каком-нибудь, отнятом у сарацинов, музыкальном инструменте — обычно струнном, и если и пел — то, отвернувшись в сторону.
Одни говорили — отворачивался он, чтобы показать свой чеканный профиль, другие — чтобы доказать свою стеснительность.
Третьи же полагали, что все это были ухищрения для того лишь, чтобы не показывать свои гнилые зубы и скрывать болотный запах изо рта…
Рыцари, Дамы…
Все это красиво на картинках — особенно, исполненных мастерами кисти — а в обыденной жизни это было, скорее, похоже на картины тех самых великих художников, которые очень хорошо потерли наждаком, сдирая краску до холста — как кожу до мяса…
— Володя… — сказал тогда Рогов. — Понимаешь, в отношениях платонические отношения — это начало, нужно продолжение…
— Какое?
— Ну. Поцелуй в губы, легкое объятие, переходящее в раздевание догола… Тут — как на войне: читал, как брали высоты? Шаг за шагом. И тут нужно точно так же — постепенно, но брать высоту за высотой…
— Погоди… — прервал его Володя. — Ты мне предлагаешь святую девушку в губы поцеловать?
— Святую — нет! — сразу же отрекся от своего бывшего проекта Рогов. — Если она святая — то не целуй, конечно, ибо святых никто не целует — от них все бегают… То есть, я про них и не говорил…
— А про кого?
— Вообще, про девушек…
— Вот… — погрустнел Володя. — Того ты и не понимаешь, что все девушки — святые… И ты сам только что признал, что нельзя лезть к святой — иначе она обидится…
«… Да… Если он про поцелуи так, то ни про какие «хи-хи» я и вообще говорить не буду — а то сочтет за пошляка и развратника, и — ошибется. А вводить такого чистого человека в заблуждение — это грех!», — подумал тогда Рогов.
И — резко перевел разговор на другую тему: обсуждение романа Г. Гессе «Игра в бисер», о котором в те времена столько говорили взахлеб, возбуждаясь от одного только слова, столь многократно повторяющегося в нем — «медитация»…
Это потом он понял, что судьба умнее всех, по ней живущих — и даже, его самого…
Просто у Володи период был не тот — и девушки не те…
Девушки не были Прекрасными дамами — они не умели выходить на турнир и драться за обладание этим самым Володей…
Судьба знала, что делала — это девушки не знали, что делают они и чего им вообще лучше делать…
Они не знали — и ничего не делали, были пассивны и не боролись за рыцаря, который — скорее всего — последним и проживал в данной эпохе…
Но тут появилась Оля — и все встало на свои места…
Внешне она была хороша и даже воздушна — только змеевидность губ выдавала ее расчетливость и холодность.
Она была умна.
И именно ум подсказал ей, кто нужен Володе…
А что Володя нужен ей — ну, это Оля поняла сразу…
И это — тоже говорило об ее уме…
Встречаться влюбленным было негде: и потому они приезжали домой к Рогову.
— Чаю? — спрашивал он, притворяясь гостеприимным хозяином.
— Ах… — отвечал Володя, искрясь… — Ах…
— Ах… — откликалась Оля, но не «искрясь» — а «искря»… потом опытный электрик, по его просьбе, объяснил разницу технически — именно ту, которую он сам, Рогов, тогда ощущал — но душевно…
Они садились на диван Рогова — и сидели: рука в руке…
Хрустели суставы … Хряк… Хряк… Хряк…
— Водки у меня нет… — признавался Рогов. — И вина — тоже…
Хряк… Хряк…
«Она ему так пальцы сломает… — думал Рогов. — Или — он ей… Придется Скорую вызывать…»
— Вам где стелить? На полу? — спрашивал он.
— О… — отвечал Володя… — О… Женя…
— О… — вторила ему Оля, хрустя то ли Володиными. То ли своими суставами? — Хряк… Хряк…
— Ладно… — смирялся Рогов, чумея от этой непонятности. — Я вам на своем диване стелю — а сам на полу лягу…
И он плелся к шкафу, в которой лежало хоть и не слишком чистое, но все же — постельное белье…
Хряк… Хряк…
Он стелил, что-то говорил — но реакция на него была всегда одна — обычно, так смотрят на обезьян, сбежавших из заповедника…
Сбежала обезьяна, зашла в первый попавшийся дом и спросила — Ну, как дела? Как жизнь? Какие планы на будущее?
А хозяева сидят на диване. Рука в руке, и — удивляются такой наглости:
— Чего спрашивать о планах на будущее, когда и так все понятно? Ах… Ах…
И суставы — Хрум… Хрум…
Так, все же — Хряк или Хрум?
И так, и эдак — там все же, много суставов — и все со своими звуками…
Оля тогда говорила о том, что обожает всех друзей Володи…
Потом — была свадьба, на которую пригласили уже не всех его друзей — только половину.
Случайность, конечно.
Пили пунш, приготовленный по старинному дворянскому рецепту.
Варили его в стеклянном полушаре, под которым находилась настоящая спиртовка…
Впрочем, на свадьбе было все настоящее — даже ананасы, которые резали и бросали в пунш … Да-да, настоящие ананасы, не из консервов…
Резала ананасы, как и все остальное, что она же готовила, резала и подавала — некая женщина — которая, как выяснилась, работала теперь домашней хозяйкой у новобрачных…
Ну, это была маленькая деталь — но отчего-то, она запомнилась…
И еще запомнилось то, что свадьбу играли в два присеста: сначала — в каком-то шикарном ресторане, и потом — на даче, для друзей и прочих неофициальных лиц…
Впрочем, далеко не для всех…
Надо сказать, Рогов даже познакомился в тот вечер с домашней хозяйкой, которая входила в подарочный комплект.
Звали ее — Мария Сергеевна, по профессии — медсестра… Лет сорока или чуть больше, что Рогову тогда показалось чем-то очень древним…
… А потом, бывая у Куровских, он получше познакомился с Марией Сергеевной — выходя курить на кухню, скажем, где она постоянно мыла посуду — он спрашивал ее о жизни, о привычках, о принципах…
Выходило следующее: жизнь была трудно и безрадостной, привычки — безвредные, принцип — только один: «Выжить и поставить на ноги племянника — сына младшей сестры»: своих детей у Марии Сергеевны не было
Да…
Многие годы Рогов стоял себе на кухне иногда, курил — и разговаривал… Но то — в Москве.
А на даче он просто так ходил — курить разрешали почти повсюду — и не разговаривал, а наблюдал…
Видимо по этой самой причине такого вот праздношатания, зашел он куда-то — в одну из дальних коридоров — и из него увидел, как Оля бьет Марию Сергеевну по щекам…
Страстно так бьет, аж — с придыханием и свистом…
Это случилось уже после встречи Нового, теперь 1980-го года — часа через три, когда новое счастье должно уже было начинать одаривать всех своим присутствием…
Рогов так и застыл, держась за стенку — его мутило…
Не от водки выпитой — а от только что увиденного…
Оля каким-то шестым чувством ощутила его ужас — обернулась и подошла — как ни чем не бывало…
— Люди… сказала она, — Не понимают иного отношения… Это грустно, да… Но — приходится с этим жить…
— Конечно… — поддакнул отчего-то Рогов.
— Я рада, что ты это понимаешь… — сказала Оля и ушла…
«Кто там, в малиновом берете, с послом испанским говорит?» — вспомнилось ему почему-то…
Тогда, на свадьбе — куда пригласили лишь угодных — был пунш… По дворянскому рецепту…
Теперь — битая прислуга, будто из лубков дворянского самобичевания…
Нет, Рогов не мог понять — отчего цековские дочки изображают из себя дворянок последнего поколения. Не первого, не второго — последнего?
Бред какой-то…
Рогов помнил одного человека, с которым — страшно сказать — познакомился в одной из московских пивных…
Они как-то начали говорить обо всем — а потом дошли до темы антисемитизма в России…
Главное — как до нее дошли — непонятно, но — дошли…
— Подонки… — сказал человек… — Мелкие пакости…
— Кто?
— Те, кто мир делит на евреев, аристократов, купцов, интеллектуалов… …
— А как его делить надо, этот мир?
— Никак. Никак его не надо делить… Скажи, из двух ног у тебя есть плохая, ненужная нога?
— Как это? Мне все ноги нужны — то есть, обе…
— И пальцы на них?
— Ну, раз есть — так нужны…
— Так и мир… — горько сказал человек. — Мир… Ему все нужно, и нет ничего, что было бы ему нужнее чего-то остального…
— Равенство? — спросил тогда Рогов.
— Нет… — ответил человек. — Одинаковая нужность — о равенстве ты мне не говори…
— Почему?
— Да по фамилии — нет равенства… — ответил тот и бросил на стол засаленный паспорт…
— Открой — приказал он.
Рогов открыл и увидел там фото алкаша, рядом с которым было написано красивым почерком:
— Василий Михайлович Бутурлин…
— МИ что? — спросил он. — Паспорт — не просрочен, как мне кажется — хотя я и не из милиции…
— Бутурлин я…
— А я — Рогов… Очень приятно…
— Ладно… сказал его собеседник. — Ты прав — какая теперь разница, что именно мои предки создавали сегодняшнюю Россию?
— То — предки создавали… — ответил Рогов.
— Точно… — подтвердил Бутурлин /нет, конечно — Рогов знал, что это за фамилия — еще с татарского Ига известная не подлостями — как ни странно — а доблестями своими/. Сын за отца не отвечает, мы — за предков, предки — за нас…
— Знаешь? — сказал Бутурлин.. — У евреев есть теперь свое государство, в котором они могут жить… Войны есть, враги со всех сторон, да — но жить они там могут…
Он нахмурился…
— А мне деваться куда? В Древний Киев? Так нет его уже давно…Куда ж теперь идти мне — Ваське Бутурлину? Скажи!!!
И вдруг — упав лицом на пивную кружку — он уснул.
«Да… — подумал Рогов. — Вот этому мятежному Ваське — древний Киев подавай… И он утешится — если его не убьют кочевые племена… Евреям вот дали Израиль — счастье, вроде? Нет там антисемитизма, газовых камер и прочего… Так? Значит, счастье…
А их там взрывают в автобусах пачками — не говоря уж о войнах, которые — постоянны…
Русское дворянство искало освобождения… Декабристы, да и не только они…
Боролись? — получи: идея их жива — а все поголовье дворян — вырезали…
Впрочем, в данном случае идея — главнее, чем мелкая личная корысть…»
И он подумал о том, что Бог, наверное, и хотел бы создать для всех единый такой, прекрасный рай…
Но — в людях нет единого…
Ну, как совместить в одном раю рай Васьки — потомка Бутурлиных — и рай Иосифа Хойкера, который хочет успокоения от преследований, тогда как Васька ищет — битвы?
У музыканта рай должен быть наполнен звуками, у слепого — картинами…
Но коли рай — один на всех, то как на них, на всех, угодить?
Невозможно… Нереально… Несбыточно…
Рогов не стал будить уснувшего Ваську Бутурлина, который просто потерялся в этом новом времени: вместо того. Чтобы трубить в рог и крошить неприятелей саблей он спивался от того, что видел саблю только в музее, а в рог — трубил лишь однажды: лишь тогда, когда пил из него терпкое крепкое вино…
Рогов постоял тихонько, потом допил пиво из своей кружки и тихонько вышел из пивной…
Шел дождь — мелкий, подленький какой-то — ну, тот дождь, что — не в дождь, и который приято называть неприятным словом : «моросит.. «
… Да…
Такой жизнь Рогов, возможно, и запомнит, когда умрет — как череду несусветных странностей, не более…
Партийные чинуши-ханжи играющие в аристократов, алкаши — потомки бояр, битые домработницы с дипломами медсестер…
Боже… И кто же сказал, что после такого мира смерть будет являться наказанием?
… Говорят, что мысль не имеет пределов в скорости — тем более. Человеческая…
А потому и все мысли, все воспоминания о Володе и его жизненном пути и браке пронеслись в голове Рогова очень быстро — не сказать, стремительно…
Секундная пауза — и все уже в голове промчалось…
И — с последнюю, одну тысячную секунды, Рогову подумалось:
— Такие люди, как Володя хороши, но — общечеловечески-утомительны… Ведь каждому живому человеку хочется знать: «Все такие, не слишком хорошие. Не только я…»
А тут рядом — такой Володя, который просто-напросто тебя лишает возможности на самооправдание…
Да-да… Так было в жизни…
Володю любили — все, замечательно относились к нему — все, но — очень немногие его могли терпеть.
Рогов, впрочем, был одним из немногих, кто мог…
Наверное, оттого, что с детства у него было в русской литературе два любимых героя — Обломов и Манилов, первый — за философскую последовательность, второй — за искреннюю чистоту души, которую все принимали за манерность. И Обломовым, Рогов, конечно, считал себя …
3
— Душа моя! — пританцовывая, сказал Володя! У меня сегодня замечательный день — я ехал на машине по Москве, и мне захотелось по ней побродить… Именно в тот момент, когда мне этого захотелось — я случайно врезался в другую машину… Это был знак — и я остановился! И тут…
…Володя заливисто захохотал и Рогов понял, что история только начинается, и вообще — день будет продолжаться совсем не так, как задумано, а потому он и решил закончить репетицию, которая и без того не получалась. Решил — сразу, как в холодную воду прыгнул:
— Извини… — сказал он Володе. — Я на секунду — должен…
И — обратившись к актерам:
— Думаю, что всем нам лучше дома, в спокойной обстановке найти в себе чеховские идеи. А потому — я всех отпускаю, репетиция завтра. В…
Он задумался.
Во сколько завтра будет репетиция?
Поглядев на возбужденное лицо Володи, он понял, что на завтра тоже трудно загадывать, а потому и сказал:
— Думаю, все устали от Нового года! Надо отдохнуть. А потому — репетиция послезавтра в 14-00. Прошу не опаздывать!
Краем уха он слышал, как уже за занавесом, актеры говорили:
— Да… Рогов и сам алкаш — понимает, что после Нового года только об одном и думаешь — выпить, закусить и лечь в кровать…
— Лечь… В кровать… — донесся до него мелодичный голос Анечки. — Лечь — очень хорошо, кровать — очень хорошо…
Но — для чего же обязательно пить? Можно и другими делами в кровати заниматься…
— Извини. Да? И что было дальше? — спросил он Володю.
— Ты и не представляешь себе, что было! А было то, что меня не обматерили, не отругали — а из машины, в которую я врезался, вышел милый, хороший, добрый человек и, посмотрев на смятый бампер, сказал:
— Да… Со всяким это бывает…
— Верно… — подтвердил бородатый толстяк, похожий на Карабаса-Барабаса. — С каждым такое бывает. В жизни можешь ты кого-то задеть, и тебя задеть — тоже могут… Это еще не повод для раздражения! Это — жизнь…
— Именно! — восторженно подхватил Володя. — А у меня в машине было несколько бутылок вина, и мы пошли гулять по Москве, а потом сидели на лавочке в парке за Елисеевским магазином … Ну. Ты знаешь?
— Знаю… — ответил Рогов, внутренне даже радуясь, а не ревнуя к тому обстоятельству, что парк этот — его и его старой компании, а потому любые посторонние там — как бревно в глазу или кость в глотке.
— И — знаешь? Мы сидели там. Говорили — и я рассказал Саше о тебе.
— Саше?
— Александр. — Протянул ему огромную ладонь бородатый. — Саша.
— Евгений… Женя …
Рукопожатие.
— И Саша сказал, что он тоже — бывший режиссер, хотя и не из театра- а из кино…
— Правда? — удивился Рогов.
Неподдельно, кстати. Удивился.
— Да.. — подтвердил бородатый Саша. — Я ВГИК закончил когда-то…
Рогов в свое время и сам мечтал поступить во ВГИК, но не получилось — пройдя творческий конкурс в театральном институте и сдав все экзамены — не без блата — он был зачислен туда, а вот со ВГИКом пришлось расстаться даже в мечтах: лучше синица в руке — чем журавль в небе…
Но — компании часто были и не то, чтобы общие — однако перетекали из одной в другую — а потому Рогов знал массу киношников: теперешних, а тогда — еще студентов — которые учились в том самом злополучном для него ВГИКе.
— А у кого ты учился? — спросил он Сашу, тут же переходя на «ты», на что тот нисколько не обиделся.
— У …
— Правда? У него? А ты Игоря Савина знаешь?
— Он с документалистики. Не с игрового, как я. Но — конечно, знаю… Он потешный парень — и пить не умеет… Однажды — в общаге…
— Да… — прервал его Рогов. — И Гошу знаешь? И Диму?
— Так кто не знает Диму? Он такой бабник… Говорят, что он даже с женой своего друга переспал. Ну, был у него друг — не из нашей шараги, какой-то театрал и он у него дневал и ночевал, жил — потому что места в общаге не давали. А он — и переспал… Представляешь?
— Представляю… — хмыкнул Рогов. — Этот самый друг и есть — я.
— А… — протянул его новый знакомец. — Ну, да: все в жизни бывает… Извини, не знал…
— Да, ладно… Ерунда… Давно забытый факт биографии…
— Вот! — оживился Володя. — И — правильно — надо забывать неприятное, не стоит на нем зацикливаться и не надо огорчаться. Тем более — уныние это грех, который уводит от рая.
— Уныние — грех… — подтвердил Саша.
— Ты хипповал? — почему-то вдруг спросил отчего-то Рогов.
— Я? — удивился Саша. — А как ты догадался? Ну, было в детве… Квадрат, Солнышко…
— Юра… — уточнил Рогов. — Юра Солнышко, основатель хипповой системы… И — учредитель Круга и Квадрата… Как говорили…
— Ты его знал?
Рогов задумался…
— Вот! — сказал Володя, вытаскивая из кармана куртки початую бутылку вина — конечно же, красного.
— Вот! Ты выпей — и ответишь…
— В зале пить — как пить на сцене… А на сцене — не пьют! Так, что — пойдем в гримерную: там продолжим вечер…
Он и сам себе иногда поражался…
Театр из него — человека свободного и лихого — постепенно сделал суеверного зануду, исполняющего все заветы, непонятно кем данные и приметы, непонятно когда придуманные
… Или — не придуманные?
Говорят, не слишком хорошо актерам играть мертвых, так же как нельзя пить водку на сцене и курить — если не по ходу действия, нельзя ходить по сцене в шапке, нельзя …
Впрочем, были смельчаки из актеров, что играли умерших — но они отчего-то вскоре умирали.
Были богохульники, которые втаптывали сигаретные бычки в сцену — и тогда их увольняли из театра приказом…
Так что это было, все же? Суеверие? Или — род заповедей, основанных на истинном знании? Ну. Вроде как — ни укради, ни убий…
В гримерной пахло пудрой, потом и плесенью…
Букет запахов в ней был настолько сложен, что если бы к нему принюхался кто-то из профессионалов, вроде Диора, он бы просто упал в обморок и потом, попав в кому, из нее бы не вышел…
… Рогов сел в кресло, покрутился на нем, взял бутылку в руки, поглядел на нее, и — отпил пару глотков.
— Солнышко… — сказал он. — Юра… Возможно, я его видел… Возможно, нет…
Ты понимаешь, что мы говорим о легендах?
А у легенд есть интересное свойство — находиться на грани, но не переходить этой грани — реальности и вымысла…
Видел я как-то оболтуса, блондина, который нес полную ерунду — но его никто Солнышком не называл. Хотя и говорили, что он и есть — Солнышко.
Но потом я видел так же брюнета, потом — одного лысого, другого хромого — и все о каждом из них говорили, как о Юре Солнышко…
Еще, я слышал, что Юра Солнышко спился, женился и стал стукачом…
Опять же — только слышал.
Но никогда я не видел человека, который бы о себе сказал что он — тот самый легендарный Юра Солнышко! Никогда!
— Не знаю… — честно признался Рогов. — Мне кажется, что Солнышко вообще никогда не было — а были только рассказы о нем… Он был мифом- в физическом воплощении не существующим…
— Но если его не было — то кто придумал Круг, Квадрат? И всю нашу Систему?
— Нашу систему придумал Ленин с подачи Маркса. … И оба — были человеконенавистниками… — сказал Володя, рисуя пальцем на зеркале какие-то замысловатые узоры…
— Я про хипповую Систему… — улыбнулся Саша. — Она так называлась просто… Система — и все. А Солнышко был ее создателем.
— Ну, так чего сложного? Ты сам говоришь, что Систему придумал именно он…
— Но — если его не было?
— Еще проще: значит. Система выдумала себя сама, потом — Юру Солнышко, а потом уже — Квадрат и Круг…
Это — как отношения бога и мира: уже сложно сказать, да и неважно — кто кого выдумал, но существуют теперь — все. И это — главное.
Рогов и Саша переглянулись.
— Хорошее объяснение… Четкое… И в самом деле, какая разница, кто кого придумал?
— Прекрасный день! — закричал Володя, танцуя с бутылкой. — Жизнь — удивительна, прошлое — эфемерно! Давайте будем радоваться каждой секунде бытия! Кто хочет выпить?
Выпить захотели все…
Потом неугомонный Володя достал вторую бутылку…
А вот откуда — Рогов даже и не заметил…
Вроде, из портфеля и достал…
Или у него портфеля не было?
— Хиппи… — сказал вдруг Саша. — Это на Западе были хиппи. Цветочки, песенки, гитары, свободная любовь. А у нас — темные комнаты, подворотни, если джинсы — то за большие деньги и в виде исключительности, если гитара — так для драки, а не игры. Вот ты лично знал хоть одного хиппаря, который умел играть на гитаре?
— Нет, конечно… — ответил Рогов. — И вообще — ты хиппи с битниками не путай — это у них гитары, а у нас были — баттлы из Рашенвайна…
— Как? — удивился Володя.
— По сленгу: бутылки из магазина «Русские вина» — хором уточнили Рогов и Саша.
— А…
— А про джинсы — ты прав… — сказал Рогов. — Вот Будда — взял одеяние нищего оранжевого цвета…
Чтобы стать по внешнему виду как неприкасаемый…
И на Западе джинсы тоже были — ну, рабочая одежда, вроде того…
А у нас — признак богатства или скупости — когда человек способен копить годами…
И — для чего? Чтобы приобщиться к западным нищим?
— Это уже — признак не только скупости, но и глупости… — заметил Саша.
— Значит, и мы были дураками?
— Значит, что были и мы дураками? — запел Володя: пел он хорошо, хотя и не без издевки над текстом и мелодией.
— Конечно, были… Да и теперь еще, наверное, мы дураки…
— Конечно… — согласился Рогов. — Дураки… Все о рае каком-то мечтаем… Мечтаем о рае… Все мечтают. И не отпирайся — ты тоже мечтаешь.
Саша согласно кивнул.
— И я тоже! — грустно сказал уставший сам от себя Володя, и сел на корточки.
…Рогов вдруг понял, что все дни после Нового года его не оставляла какая-то пакостная мысль, что он то ли что-то потерял, то ли его в чем-то очень жестоко обманули…
То ли, все это произошло одновременно и состояние его можно выразить очень старой, но точной формулировкой: «Наплевали в душу»…
— Наверное, у меня депрессия — и мне пить вредно… — вдруг сказал он.
— Пить водку вредно — а вино полезно… — ответил Володя. — И по этому поводу надо выпить, и — как ни странно — у меня еще есть бутылка вина…
И он полез в портфель.
— Теперь я заметил… — подумал Рогов. — Точно, он же с портфелем пришел… Впрочем, какое мне дело — откуда он вино это достает? Да хоть из воздуха — главное, достает же…
— Так что ты о рае говорил? — спросил Саша, передавая бутылку Рогову.
— Вообще, я говорил о депрессии… А о рае? Не знаю… То есть, знаю… Наверное, я всегда хотел жить в раю и к этому стремился…
— Ты очень сложно стремился… — серьезно сказал Володя, знавший извилистую биографию Рогова примерно так же. Хорошо, как и сам Рогов.
— Но теперь я понял — ты специально все заповеди нарушал, чтобы в рай попасть? Оригинально… Ты действовал по принципу от обратного!
— Нет… — сморщился как от зубной боли Рогов. — Ничего подобного и никакого обратного. Мы просто о разном рае говорим…
— А что? Рай не один? — удивился Саша. — Их больше, этих самых… раев? Раёв? Хм… Не получается произнести во множественном числе…
— Рай, наверное, один… Наверняка даже — один. Но он имеет свои проекции на землю, подобные…
Ну, если угодно — солнечным зайчикам… Точно…
И мне всегда хотелось, чтобы солнечный зайчик из рая не просто коснулся моего плеча и улетел — а осветил бы меня полностью — и застыл на мне…
И я бы стал жить в маленьком кусочке рая — хотя и на земле…
— Да… — кивнули Володя и Саша… — Скромное желание…
— Но оно иногда сбывалось… — спрыгнув с кресла, вдруг повысил прежде тихий голос, Рогов. — И этому раю, кстати, — сказал он, повернувшись в сторону Володи, — было плевать на мои грехи. Он не бухгалтер, чтобы их подсчитывать, а…
— Солнечный зайчик… — серьезно ответил тот. — Я понял, продолжай…
— И влюбленности у меня были — не только первая, кстати… — продолжил Рогов, отчего-то торопясь, будто кто-то его собирался перебить…
— И когда я в институт поступил и первые отрывки ставил… Дурацкие отрывки — теперь понимаю, и — убогие…
Но … Мне казалось — вот, я приобщился, я гениален, я сотворил действие, я дошел до своего рая…
— А… — откашлялся Саша. — Значит, ты говорил не об общем — а об индивидуальном, твоем личном рае?
— А рай и не может быть иным… — уверенно ответил Рогов. — Почему это в аду — у каждого свой котел или сковородка, а рай — не у каждого свой? Вот, если мне, скажем, не мой личный рай дать — а рай монаха-бенедектинца?
Так я же из того рая через 15 минут сбегу — хотя бы и на сковородку, она мне понятнее, чем рай с постоянными молитвами, постом и послушанием…
Разве не так?
А то получается: как ад — так отдельная квартира, а как рай — так одна огромная коммуналка на всех? Нет логики…
После размена квартиры с изменившей ему некогда женой, он и жил в коммуналке…
И сама мысль о том, что в раю — пусть даже путь самому ему туда и закрыт — все те же коммунальные дрязги, была ему невыносима…
— Согласен… — сказал вдруг Саша. — Рай — индивидуален. Как и путь к нему… С этим — спорить глупо.
— Хороший парень… — сказал Рогов Володе, кивая в сторону Саши. — Ты большой молодец, что его ко мне притащил… Все понимает…
— Спасибо… — откликнулся Саша. — Но — что там с солнечным зайчиком?
— А то, что он, подлец, не может застыть — а все скачет и скачет… — обиженно пожаловался Рогов. — Касается меня — но не остается…
Мне вот только показалось, что я в раю — а тут же случается нечто, что меня из этого рая выбрасывает…
— Но что именно случается?
— Да, все что угодно…
Ну, мне вот стыдно теперь вспоминать те отрывки, которыми я гордился…
И как, оказалось — стать режиссером — это не жить на небесах, а работать с живыми людьми, которые упрямее буйволов…
Или — любовь…
Ты любишь женщину, а она тебе — изменяет…
Хотя — и ты ей изменяешь тоже…
Правда, изменяете вы по разным причинам: она — потому что больше тебя не любит, а ты — потому что ее любишь, конечно — но просто вот так получилось,… подвернулась оказия… Одна, вторая…
…И Рогов вдруг замолчал — будто вот строчил из пулемета словами, а слова вдруг взяли — да закончились…
Как патроны…
Нечем стрелять, нечем говорить…
— С рождения мы все ищем, — сказал Саша после долгой паузы… — И ищем — именно рая…
А еще проще — все мы хотим не солнечного зайчика, как ты лирично выразился, а — поймать мы хотим бога за бороду. Так это называется…
— Я…
— Погоди! Ты говорил — я слушал. А теперь — послушай и меня…
— Ладно.
— Так вот. Зайчик — это очень красиво. Согласен. Но всю жизнь мы пытаемся поймать не самого Бога, а лишь его бороду…
Поскольку Бога не поймать — он бесконечен, зато вот борода — она конечна и она — его часть…
Поймал часть — поймал и целое…
Если не Бога поймать — то бороду. Так умнее…
… Мы уверены в том, что в рай есть обходные пути…
Как у Пушкина… «Там, на неведомых дорожках…»…
Они есть, эти дорожки — наверняка…
Только надо их найти — и дело будет в шляпе… И мы в это верим!
Неведомые дорожки нам нужны — чтобы покороче, хоть и посложнее — и сразу в дамки. То есть — в рай. И — еще при жизни.
— При жизни … — согласился Рогов. — А то, что там будет после смерти — не разобрать, да и вообще — ненавижу я стоять в очереди и терять время…
— Вот. Время ты не хочешь терять, Женя. Жизнь… Ведь для рая надо отстоять очередь длинною в целую жизнь…
И то — без гарантии, что тебя от кассы не прогонят лишь потому, что у тебя денег мало, или у кассирши зуб заболел, или еще и потому. Что всего всем не хватит, а тебя в списке для тех, кому хватит — нет: вычеркнули в последний момент…
— Нет рая на земле — но рая нет и выше! — запел Володя сочным басом. — Нет рая на земле…
Он вдруг снял очки и пристально посмотрел на Сашу.
— Значит, на земле — рая нет?
— У Жени — нет… — ответил тот. — У него — иллюзия рая…
Но потому она и иллюзия — что быстро заканчивается…
Это — принцип иллюзий и солнечных зайчиков: быстро заканчиваться.
Не вообще умирать — а просто перебегать куда-то: куда угодно, кстати — но от тебя…
— Да… — грустно сказал Рогов. — Я уже давно понял, что все мои райские блаженства — ерунда… Ну, я принимал за рай какие-то детали…
— Бороду.
— Возможно… Пусть и бороду… Я принимал за рай — исполнение своих желаний… Но когда появлялись новые желания — прежний рай исчезал…
Это как с зарплатой: перед ней думаешь, что вот, ты ее получишь — и заживешь, как человек — а она заканчивается через неделю и опять есть нечего и выпить не с кем… Я все понял, Саша, ты правильно сказал…
— Погоди… — вдруг прохрипел Володя Куровский. — Саша! Ты мне не ответил на мой вопрос. Так есть рай на земле — или его не бывает?
— Бывает… — ответил тот. — Бывает… Но — как я слышал — сугубо индивидуально, а не для всех…
— Рай — индивидуален, Володя! — с блаженной улыбкой сказал Рогов, и икнул. — Мы уже об этом говорили — просто ты прослушал…
— Вы меня успокоили… — нежно обрадовался Володя. — А то я уже хотел вам предложить подраться — настроение у меня боевое…
И он нацепил на нос очки, что могло означать только одно: полное и безоговорочное перемирие…
— Ой… — сказал себе Рогов после очередного глотка… — А Куровский, пожалуй, уже пьян… Как и я, пожалуй… Впрочем, много ли нужно выпить на постоянно свежие дрожжи? Теперь главное — не буянить… Ни ему, ни мне…
— Знаете? — неожиданно сказал Саша, глянув в очередной раз, на часы.. — Я, конечно, не настаиваю — но просто мне ехать надо, а компания у нас получилась — милая… Расставаться — не хочется… Так вот — если у вас есть время — приглашаю к себе в гости. Это не так уж и далеко, как кажется… Ближнее Подмосковье…
Правда, особых развлечений не обещаю — но спать есть где, да и выпить — если захочется — всегда найдем. Так что? Кто поедет?
— Я… — тут же откликнулся Володя. — Я поеду, потому что мне все равно, куда ехать — но ехать. И — что еще лучше — на машине с битым бампером! И — что со всем уж хорошо — на чужой машине с мятым бампером, который помял я!
— Так переспать и тут можно… — сказал Рогов, покачиваясь в кресле. — И — зачем нам ехать куда-то? Хорошо ведь сидим — а тут ехать… Атмосферу можно сломать — если ее, конечно, в бумагу не заворачивать как стеклянную посуду… Но кто атмосферу во что заворачивает? Ик?
— Жень, не надо… улыбнулся Саша.. — Ты не юли, а скажи честно и понятно — едешь в гости или нет?
Он встал.
— Короче… — сказал он. — Ребята, мужики, пиплы! Мне выехать надо через пять минут — кто со мной?
Рогов подумал о том, что ему — все равно, если честно, куда ехать …
Нет, не все равно — домой вот ему явно не хочется, хотя дом и называют домом.
Но — что там?
Опять — табуретка, на которой стоит бутылка водки, выпитая недели три назад и уйма немытых стаканов — на полу?
И — огрызки от яблок, высохшие почище мумий:
И — соседка по коммуналке, которая будет ему совать под нос график уборки по квартире, крича что он, Рогов, уже три или четыре недели забывает помыть пол в туалете и оттереть пятно в коридоре, которое — он и не отпирается — сделал сам, не справившись с подкатившей дурнотой?…
— Еду! — сказал Рогов. — Мине бы только пальто теперь найти…
— Поехали! — восторженно закричал Володя, падая на пол…
— Евгений Александрович! — загремело эхо голосом уборщицы… — Е… А… Мне милицию вызывать?
— Нет… — заорал Рогов.. — Не надо! Мы уйдем со служебного хода! Только заприте за нами дверь!…
Пальто Рогова — нашлось.
Вышли на улицу и стали искать машину.
И Володя, и Саша оба точно помнили — где она должна была стоять.
НО почему-то помнили они об абсолютно разных местах.
Потом — машину нашли…
Правда, не там.
Но — нашли.
Газик..
С парусиновым, матерчатым верхом и — с примятым бампером
Этот примятый бампер придавал всей машине загадочную улыбчивость — что-то вроде улыбки Джоконды.
— Точно… сказал рогов… Бампер-улыбка… Мне нравится…
И — чуть не упал…
Но его успели подхватить — и донести до машины…
Сели… Или — легли. Кто — как.
В машине было жутко холодно…
От такого холода можно было бы и умереть.
Но об этом Рогов подумал только в последний момент: если ему чего и хотелось, так это — спать…
Умереть он бы тоже мог — но исключительно, после сна…
— А куда мы едем в гости? — спросил он, уже не очень понимая, кто он есть и где он находится.
— Ну… — Ответил Саша. — У тебя на работе — мы уже были — а теперь едем ко мне на работу… Хорошо?
— Как? — Возмутился Рогов. — С одной работы — на другую? Неужели, я стану вопреки себе — передовиком разных производств?
… И он — уснул…
Почти сразу начался сон…
То есть — было ощущение, что сон шел уже давно — как фильм в кинотеатре…
Идет такой фильм с начала сеанса…
А тут — к кинотеатру подходит он, Рогов.
Вот он подходит к кинотеатру — уверенный в том, что сеанс должен скоро начаться — а тут вдруг оказывается, что сеанс уже начался давно, и свидание — а он приходил сюда ради свидания с девушкой, очередной, которой он и лица не помнит, но помнит запах волос и изгибы тела — не состоялось.
И что вообще — он нещадно опоздал, и девушка — ушла, хоть и ладно… Но раз он уж сюда пришел — то не напрасно же?
— А можно пойти на фильм теперь? — спрашивает Рогов.
— Так уже фильм давно идет… — отвечает девушка в окошке.
— И хорошо, что давно… Значит, Мне смотреть — меньше…
— Наверное… — печально улыбается девушка. — Вы не любите стоять в очередях… И вообще — пытаетесь на времени экономить. Да?
— Да.
— Но ведь на жизни нельзя экономить… Как и в фильме — в нем можно очень важное пропустить… Например — начало… И тогда весь фильм станет вам непонятен, или — что еще хуже — он наполнится именно для вас — иным смыслом…
— Я не о том. Я спрашивал — можно купить билет и пройти в зал? А уж что я там пойму — пусть будет делом моим и моего понимания…
— Хорошо.. — сказала девушка, подавая билет. — С вас…
Она назвала сумму, Рогов заплатил, вырвал билет из цепкой ладони — и потом пошел в зал и сел с краю: видно было не очень, зато он сидел, смотрел и никому не мешал…
Фильм уже шел давно — а потому Рогов и не пытался понять сюжет — он был посторонним, сторонним зрителем — и это ему навилось.
Но сон — не фильм.
Снился Рогову сон…
Поле… На нем — редкие дома где-то вдалеке…
Но — дома или их руины — понять невозможно.
Что-то сложенное из кирпича — так, наверное…
А потом на поле появилась хрестоматийная смерть — с косой, и на этой самой косе сидел он, Рогов: будучи одновременно собой самим и — и маленьким солнечным зайчиком.
— Ты не солнечный зайчик… — сказала смерть голосом Володи. — Ты слишком мертвый для зайчика… Те — все пытаются летать — а ты прилепился ко мне как кусок жвачки — и на все готов, лишь бы не отлепляться…
— А вы — смерть? — пролепетал Рогов.
— Знаешь, Женя, что я тебе скажу? — ответила смерть задушевным голосом Саши. — Меня по-разному называют… Смертью, Раем. Спасением, Наказанием… Все от взгляда зависит… У тебя вот — какой взгляд?
— У меня со зрением стало плохо в последнее время… — честно ответил Рогов. — Ну, плюс у меня… Читать книги трудно без очков… А так… Думаю, взгляд у меня — мутный. Нетрезвый взгляд — слишком много я спиртного выпил за последние дни…
— Так, Новый год, все же… — без укоризны подметила Смерть. — Но не алкоголь утомляет рассудок — а отсутствие его…
— Кого? — удивился Рогов. — Неужто, алкоголя?
— Рассудка…
— А…
— Там, на неведомых дорожках
Следы неведомых зверей… — процитировала вдруг Смерть.
— А что, Женя? Ты уже понял, что на неведомых дорожках — могут скакать только неведомые звери?
— Это — какие? Ну, для понимания и уточнения…
— Например — тот самый Юра Солнышко… Он ведь — неведомый?
— Да… — согласился Рогов. — Но он и несуществующий, скорее всего…
— А это — и неважно… Тут главное — что он — неведомый… И не строй из себя умника — тебе это не идет…
Светлячок-Рогов, обидевшись, слетел с конца косы и полетел вперед…
Коса ловко подстроилась под его движение и преградила путь: ничего не оставалось иного, как только на нее сесть…
— Вот, Женя… — ска