Тете Гене и Ленечке

У меня так с детства — когда я рисую, мне нужно обязательно что-то слушать…

Но не нотации, приказы, скабрезные анекдоты или матерные частушки /хотя, если честно — в другие времена мне это не сильно мешает/.

Нет, мне нужно слышать просто голоса, лучше всего — безразличные…

Это началось все с тех самых радиоточек, которые назывались — Трансляцией…

Что меня восхищало — их доступность: провода этой Трансляции были проведены в каждой квартире, и даже — в каждой комнате коммунальной квартиры…

Правда, узнал я об этом уже потом, лет в 18, когда получил отдельную комнату в коммуналке и увидел какие-то провода, бесхозно свисавшие с потолка…

Я, было, хотел за них дернуть, как за цепочку в сортире — но — теперь не помню кто — вцепился мне в руку своей чуть ли не зубами и проорал:

— Ты что??? Это — трансляция!!! Не трогай — пригодится…

Этот некто и опоздал — я уже успел дернуть, и — он, некто ошибся, кстати: откуда бы у меня взялось 5 рублей в те времена на покупку совершенства техники в виде белого аппарата, похожего на обмылок, с решеткой на боку — точно, как оттиск от командировочной мыльницы — но иногда вещавшего молитвенным голосом Левитана?

Да… В 18 лет у меня не было Трансляции — зато полно гостей в моей коммунальной комнате, и эти гости — говорили, а я — рисовал…

Хотя, если бы я был богат, я предпочел бы приемник — гостям: там передачи были пусть и идеологически-выдержанные, зато не такие монотонные и пьяно- косноязычные…

Много лет спустя — а, точнее, очень много, ибо это происходило пару месяцев назад — выяснилось, что я должен сделать 123 иллюстрации к книге своих же собственных стихов.

Слава Богу, стихи были для детей — а то вот, 123 иллюстрации, да и для взрослых стихов…

Я ж не Донателло какой, не Мик энд Анджело, не Дюрер и прочее Возрождение…

Да. Это они были из Возрождения — а мы тут из Вырождения! Славна наша эпоха — как и всякая, имеющая наглость себя нахваливать…

Итак, надо было делать 123 иллюстрации — и, конечно, жизнь перешла в иную плоскость…

У меня есть салон в доме…

…Да, я живу в доме — эдакий, кулаческий дух присутствует…

Сруб из кирпича, 2 жилых этажа, и масса черепичных чердаков, крепких пристроек, увитых диким виноградом, и подвал, похожий на Грановитую палату: не экспонатами, увы — а сводами…

Но в салоне у меня — стол журнальный, кресла, диван: все — в тон, всего — в меру: и мебели, и картин, и освещения…

Внес я в салон стол из сада — пластиковый, белый, кричащий пятнами дождя и птичьим поносом — и салон превратился в хаос.

А по столу я накидал — листов бумаги, разных кистей, тюбиков, банок с краской, тряпок для вытирания кистей — и несколько рулонов туалетной бумаги: когда я быстро рисую, у меня начинается насморк: сразу можно догадаться, что на любую работу у меня аллергия…

Вот так я и начал свой путь — с Хаоса…

Еще я накупил очень много пива, сигар — зная, что только схимники и подвижники способны на великие труды…

Ну, да…

В моем представлении схимники всегда отчего-то курили сигары, а подвижники — пили пиво бочками…

Спишем это на оригинальность концепции или — на глубинность понимания основ умерщвления плоти…

Но — о рисовании…

Да-да… Рисовал я с самого своего рождения почти — то есть, рвал карандашом бумагу под ободряющие крики взрослых…

Чем громче они орали — тем я яростней рвал бумагу карандашом — и, тем еще более восторженно они орали…

Все они орали — кроме тети Гени.

Которая была не взрослой — а сумасшедшей.

И тут вопрос: сумасшедшие — они тоже взрослые?

Тете Гене было за 60.

По возрасту, она была взрослой.

И она была еще потому взрослой, что у нее было 2 комнаты в коммуналке, два пустых аквариума, испорченная старинная шарманка, множество кукол, бархатная мебель и Трансляция, которая работала 24 часа в сутки.

Это все ясно — она была взрослой…

А почему она была сумасшедшей?

…И тогда у меня было непонимание этого диагноза — а теперь, и подавно..

Иногда она не хотела жить — а иногда хотела…

Маниакально-депрессивный психоз, как говорили..

А мне было года три — и она мне все объяснила:

— Когда умер Ленечка — мне расхотелось жить… И иногда я себя принуждаю жить, а иногда мне это надоедает… Ты меня понимаешь?

Ленечка — был ее мужем…

Его так все звали — и при жизни, и после смерти…

Не знаю…

Я много потом жил — но ни про одного человека я не слышал столько хорошего, сколько слышал про этого Ленечку…

Правда…

…Детство — подло…

Да-да…

Это пора холодного и искушенного манипулирования теми, кто живет эмоциями и совестью, то есть — взрослых.

— Как ты мог? — кричала моя мама, пораженная очередной моей детской подлостью.

— А как можешь ты? — рыкал я в ответ. — Ты думаешь, что Ленечка тебя бы за это похвалил?

Тут с мамой происходила странная, но ожиданная мною сцена — она хваталась руками за краснеющие щеки, и говорила:

— Ленечка? Извини меня … Извини… Ах, Ленечка бы так не поступил, как я… Кричать? На ребенка? О, Боже…

И потом — целый вечер — она ходила, будто не я провинился перед ней — а она передо мной…

— Понимаешь? — спрашивала меня тетя Геня.

— Да… — честно отвечал я…

И я понимал — как и понимаю теперь: когда умирает такой муж, то нежелание жить — это нормальность, а не сумасшествие…

…Рисовал я почти с рождения — а вот рисовать начал у тети Гени.

Ясно, я там у нее в гостях вообще делал, что хотел — и это меня даже поначалу удивляло…

Дома на меня цыкали — впрочем, по делу, а у нее…

Ну, я уже начал, как всякий экспериментатор — пытаться сделать то, за что меня в этом доме отругают…

Я и молоко на скатерть специально опрокидывал, и истерики устраивал, и ложкой пытался аквариум разбить… И…

Я быстро спекся, кстати — тетя Геня не смотрела на мои безобразия, а с улыбкой отворачивалась и уходила в другую комнату…

У нее же было две комнаты…

— Я разобью твой аквариум! — орал я.

— Бей… — соглашалась она — В нем все равно рыбок нет.

— Так зачем он тебе? Я его разобью!!!

— Разбивай, я же уже разрешила. А зачем он мне? Просто так. Ленечка его как-то домой принес — и в нем были рыбки…

Это — она сумасшедшей была, я спрашиваю?

Она?

Да я на следующий день этот самый аквариум тряпкой тер — и осторожно, как атомную бомбу…

Потом все удивлялись —

— Ой… Он же эту сумасшедшую слушается, как никого на свете…

Это не так.

Я ее не слушался — я ее просто слушал и слышал.

Как и она меня…

Трансляция…

Что-то там про семилетку, что-то про кукурузу…

Очень много про кукурузу, кстати…

И радиоспектакли с голосами народных артистов СССР, как объявляли и до него, и после…

Теплый бархатный диван, на котором я лежу в одежде — мне раздеваться было лень, а тетя Геня, по обыкновению, не увидела в этом трагедии.

Я у нее уже живу неделю, месяц, вечность?

Не знаю.

Главное, моих родителей огорчил тот факт, что когда они мне сказали — чуть не плача сами — что вот, таковы обстоятельства, им надо уехать, и никто меня не берет — а только тетя Геня — то я, вместо того, чтобы заплакать горько — сладко улыбнулся и спросил:

— Мы когда едем-то? Пора уж собираться…

Утро, да… Ночное такое — ночь за окном…

И трансляция говорит о том, что пора уже перейти к водным процедурам — и тут тетя Геня, которая ночь не спала, что-то читала — и с книгой подходит к моему дивану и говорит:

— Давай, я тебе почитаю?

— Только не Алешу Почемучку!

…Тогда вышла книга такая — «Алеша Почемучка».

Как писалось в предисловии, нужно было читать ребенку по главе каждый вечер в течение года…

Были главы о металлургии, геологии, железных дорогах и еще чем-то столь же лиричном — но что интересно, в данной книге отсутствовали человеческие эмоции. Оттого главы с десятой она начинала пугать, как чьи-то руки под кроватью, которые — отставив в сторону ночной горшок — схватят тебя за ноги, когда ты их спустишь на пол…

«Памятник крестоносцу» — огласила тетя Геня. — Кронин.

— Кто? Памятник? Кронин? — удивился я.

— Нет. Автор — Кронин. А название — «Памятник крестоносцу».

Я всегда любил слушать чужое чтение…

Наверное, пару раз я засыпал — и столько же, просыпался — но суть книги вынести сумел до конца.

Там был главный герой — художник, он был нищий, хотя и хороший, и потом пошел за славой — стер себе ноги и умер то ли от столбняка, то ли от заражения крови /книгу я потом не перечитывал — так что, говорю, что запомнилось с поры той читки…/

Это мне очень понравилось…

Я так себя и увидел — на дороге, с художественными атрибутами в руках и на голове /какие они — я не знал, а иллюстраций в той книге не было/ со стертыми ногами и — в преддверии скорой смерти…

— Хорошая книга… — сказал я, когда тетя Геня — часам к 6 вечера — закончила чтение. — Я решил — буду художником. И пойду по дороге, чтобы стереть ноги до смерти…

— Ты еще передумаешь… — сказала тетя Геня. — И — слава Богу. Пойдем в кино?

Мы пошли в театр — да, на Таганке, который был тогда еще не театр, а кинотеатр — хоть и в том самом здании, что ныне — Театр на Таганке…

И там мы смотрели фильм про шпионов, гестапо, пытки и пулеметчиков.

И у меня испортилось настроение — насилия я ненавижу…

И для поднятия моего настроения мы ели мороженое и потом гуляли в парке — там же. На Таганке.

А потом — пошли домой, было уже близко к полуночи…

— Не передумал? — спросила тетя Геня.

— Ты о чем?

— Ну, ты говорил, что хочешь быть художником…

Я задумался…

…Вообще, хорошо есть мороженое и гулять по паркам — кто скажет обратное?

А там — на дороге, со стертыми в кровь ногами, которые раздуваются уже от гангрены — чего может быть хорошего?

Ясно, ничего…

Но именно тогда мне почудилось, что — был уже кинотеатр, было мороженое…

А вот дороги и смерти в ней — еще не было…

— Не… — ответил я. — Не передумал — буду я художником…

— Ладно… — вздохнула тетя Геня и взяла меня за руку…

И мы молча дошли до дома, молча поднялись на второй этаж…

— Я не буду раздеваться! — сказал я, ложась на диван.

Тетя Геня не ответила, как обычно — Делай, как знаешь — она рылась в своей комнате, что-то там падало, хотя и не громко — а так, шлепало по паркету…

— Вот… — сказала она, внося самодельный альбом, сделанный из вырезок картин из разных отечественных журналов.

— Вот. — Нашла — это для тебя…

На картинке было трудно понять — кто это, и вообще — зачем…

— Это что за бабка с бородой? — спросил я.

— Это не бабка. Это — Ван Гог, отрезавший себе ухо.

Я пригляделся… Точно… Уха не было… Борода была… Глаза — красные…

— Больно отрезать ухо… — заметил я. — Он плакал…

— А Ленечка плакал, когда детей видел…

— Почему?

— У него было 7 младших братьев — и их всех убили во время войны…

— За что?

— Это — Вильнюсское гетто. Они были евреями. Их всех убили за то, что они были евреями…

— А что такое еврей?

— Человек…

На следующий день мы пошли в Ломбард: тетя Геня закладывала какое-то кольцо.

Я и вообще не понимал, что такое кольцо, или закладывать, или — Ломбард…

Но мы туда поехали на метро, стояли в огромной очереди — и тете Геня мне рассказывала о Ленечке.

О том, как он каждый день покупал 1 кг конфет.

Нет, не самых дорогих — средних. Но — шоколадных.

И как он — когда с работы шел — детям раздавал эти конфеты.

А дети его уже ждали — знали ведь…

И вырастали — но ждали…

Или своих уже детей отсылали…

Каждый день.

На протяжении 12 лет после войны…

До 1957 г — именно тогда он и умер.

Сердце разорвалось.

А мне не верилось.

— Каждый день?

— Да…

— Ну, а моей маме он, почему конфеты не носил?

…Потом уже…

— А тебе Ленечка конфеты дарил? — спросил я ревниво…

Мама засмеялась грустно…

— Ленечка…

— Так как с конфетами?

— Ой… — брезгливо выдохнула мама. — Ну, конфет было… Но о чем ты говоришь? О чем?

— Не знаю…

— Вот… — ответила мама: такая всегда ласковая, но вдруг — такая чужая…

— Мне было 12 лет — и я при Ленечке сказала, что мне ужасно хочется иметь лису…

— Да? Почему?

— Ну… — замялась мама. — Сказки нравились про Лису Патрикеевну…

Я посмотрел на нее с осуждением.

— Мы тогда позднее взрослели… — застеснялась мама.

— Ладно… Верю. И чем все это закончилось?

— А через недели две Ленечка привез нам на дачу лисенка. И он у нас жил потом…

— Да… — сказал я, не зная, чего и как надо говорить в моменты высшей зависти…

А думал я в это время так: «Эх, мне бы теперь этого Ленечку… У меня желания — покруче… И он их, скорее всего, выполнил бы… Но — мне не повезло…»

…В ломбарде мы простояли полдня, потом тетя Геня получила деньги, мы поехали в Детский мир и купили там красок, бумаги и кисти…

У меня не было связи между двумя событиями — ломбардом и Детским миром.

Клянусь!

Потом — ой, как много лет спустя — я сопоставил некие изречения взрослых, типа:

«Она — сумасшедшая», «При ее грошевой пенсии», «Денег нет ни гроша — продает последнее»…

Это все потом уже я понял…

А тогда — мы купили много всего, и ехали — довольные ужасно, такие — как купцы с миллионными барышами…

И оба мы оба жарко краснели щеками — от удовольствия и радости…

И метро нас несло к Таганке, как рысак — к Яру… /о Яре я потом уже прочитал и понял, что мы неслись — с большей даже радостью/.

…Помню, приехали, сложили пакеты на столе: хрустящая коричневая бумага, пахнущая покупками… Вощеная бумага такая… Со складками и изгибами…

Порвать ту бумагу нельзя — потом еще пригодиться может…

А мы ее порвали совсем — и вывалили на стол обилие кистей, красок, тюбиков…

Застелили сначала стол белой бумагой — и он стал белый, как бы… И в комнате зеленой бархатной мебели сразу стало так странно… Непривычно… Бордельно…

— Рисуй… — сказала тетя Геня. — Ну, все, что хочешь! Рисуй!

Потом уже — когда она умрет… Наследства от нее останется — как мама сказала: «Ничего — да и то, все штопанное…»

И я помню даже это…

Мы с мамой в мусоропровод выкидывали тети Генино белье…Оно было не просто выношенное — а уже со штопками на 50 процентов полезной площади…

Именно тогда и заныло сердце у меня…

Нет, нет от нищеты — ибо ее я видел. А так вот просто — заныло…

Как зуб. Как совесть. Как жалость к зубу и совести…

Не знаю, как это еще сказать…

А тогда…

Такое было благолепие красок, кистей, бумаги…

Я испугался…

Раньше — ну, рвать бумагу карандашом только уж совсем безрукий не сможет…

А тут — портить красоту?

— Не знаю, что рисовать… — сказал я..

— Ты — художник… — сказала тетя Геня.

Он была сумасшедшей? Ну-ну…

— Ты — художник. Так что — найди тему!

…Много лет спустя я включил телевизор — радио у меня есть, но я не знаю, как оно включатся — оно в стереосистеме, которую я за метр обхожу — и телевизор заговорил…

Он бубнил что-то уже на французиком языке — но, как и тогда, по Трансляции — без перерыва…

Я сидел за столом, рисовал и слушал…

Не слушал — просто рисовал под звук неважных слов, которые несут в себе столь же неважные понятия…

И вспоминал тетю Геню, себя, то время, которое — в конечном счете — родило это время…

Иначе же — невозможно…

— Мне надо сделать 123 иллюстрации… — лихорадочно думал я, обозревая салон, ставший теперь не красивым — а хаотичным…

— 123…

Ван Гог — с отрезанным ухом.

Герой Кронина, имени которого я не помню — с гангреной.

И я теперь — весь такой благополучный…

Слишком благополучный…

Чересчур…

— Так ты что будешь рисовать? — спросила тетя Геня?

— Думаю… — ответил я. — Только ты мне скажи — ведь Ленечка видел меня, когда я родился?

— Да. Он тебя даже из роддома забирал…

— Правда? — изумился я.

…Это как — посвящение в рыцари, наверное — только намного почетней.

— И он меня на руки брал?

— Конечно…

— Ну… — сказал я тогда. — Наверное, ты знаешь — всю жизнь — я буду пытаться рисовать лишь одного человека — Ленечку… Хотя я и понимаю, что невозможно нарисовать такую красивую жизнь…

— Да… — ответила она. — Но ты не думай об этом — а раз решил стать художником, то рисуй, давай — рисуй…

…Забавно… Иллюстрации…

Страницы…

И годы так быстро прошелестели разворотами, обложками, страницами…

И я не там, на Таганке — за столом, покрытым белой бумагой — а здесь, за белым пластиковым столом…

И телевизор что-то рассказывает — без всякой надежды быть мною услышанным: так, тихо булькает фоном…

И получается вдруг — что ничего и не изменилось с тех давних пор.

Страна?

Ну, так на Земле же я — не на Марсе… А география — относительна…

Возраст? Так разницы в 46 лет для истории нет…

А что же есть?

То, что и было: я, сидя за белым столом, заваленным красками, слышу сквозь французское бормотание явственный голос тети Гени, которая говорит мне:

— Знаешь?… Ты рисуй, давай — рисуй…