Предположим — что я родился бы в семье с музыкальными традициями…

Нет, не так…

Предположим, что я вообще родился бы — это первое условие.

Хотя, вот слово «предположим» — мне не нравится…

В нем есть частичка — «ложим», что всегда мне резала ухо…

Предположим — оставим другим, а для меня возьмем слово — «Допустим…»

Итак — допустим…

Именно.

Допустим, что я родился бы.

И не просто так — но в семье с музыкальными традициями…

Допустим?

Ну, зарываться тоже не станем — не сыном Гайдна, не племянником Шопена — а так, в средней инженерской советской семье я — допустим — и родился.

Но в этой — пусть и технократской семье — были музыкальные традиции.

Это — реально?

Конечно…

Правда, эта семья обязательно должна быть еврейской — ибо в каких еще семьях детей учили игре на скрипке с пяти лет, а потом — отдавали в технические вузы?

Тут и задумаешься…

Если допустить рождение в еврейской семье — надо же понимать и последствия…

То есть — много всего плохого, от которого хорошего только одно — возможность удрать из СССР в 70-е и — не постоянно, но с перерывами — в 80-е годы прошлого столетия…

.. Ах, как же это звучит — Прошлое столетие…

Прям, себя ощущаешь уже декабристом — ну, ты ж теперь из прошлого столетия… А для нас прошлое столетие — это был всегда 19 век…

2000 год?

Ну, все тогда считали — а, сколько мне будет в 2000 году?

Ясно было, что уже давно мы будем жить при коммунизме, и средний возраст умирающих приблизится к данным старца Мафусаила…

То есть — уже ясно было, что при коммунизме и Мафусаилу умирать не будет нужды — однако, интерес все равно был.

Абстрактный, конечно…

И получалось, что в 2000 мне будет 44 года…

То есть, старец Мафусаил — отдыхает, столько даже при коммунизме не живут…

Хотя при коммунизме и можно жить вечно — но не до 44-х же лет… Пора и меру знать…

Но — допустим, что я — как Христос — решил родиться в еврейской семье с музыкальными традициями…

Допустим — это еще не значит, что я уже согласился на данное рождение: это одна из возможностей, которую не грех и рассмотреть…

Скажем, Христос — он же согласился на свое рождение в семье, где мама — девственница, папа — импотент, а родной его папа — в виде голубя — делал нечто зоофильское с его мамой?

Ну, допустим — я бы тоже на это согласился…

И мне бы с рождения объясняли: мой папа — не папа, а папа мой — голубь, хотя и Архангел Гавриил, и мама моя — как была девственницей, так и осталась…

Я бы срочно загремел в дурдом — уже в детстве…

Допустим…

А чего тут допускать? От одной сотой такой истории — уже голова кругом…

Дурдом № 15. Г. Москва. У метро «Каширская».

Третий этаж здания, с виду похожего на школу — типовое такое здание, блочное..

Буйное хроническое отделение.

Свет днем, свет ночью, 6 санитаров у дверей.

Одежды нет — все голые, как в бане.

Не санитары — больные.

1 халат на всех — если нужно выйти в туалет — он ровно в 2 метрах от палаты — напротив.

Допустим — я бы туда попал…

Хотя — еврейский мальчик, да еще из семьи с музыкальными традициями… Ну, как ему попасть?

Ну, это — запросто.

Анекдот рассказал — и попал.

Не захотел учиться в институте — и родители туда засунули.

И еще — тысяча возможностей.

ТО есть — почти реальность.

Допустим?

Голова — остриженная под ноль.

Серые глаза, лицо бугристое, да и все бугристое — тело, руки, лицо…

— Мама меня в 5 лет отдала… — рассказывает он. — Или раньше — я не помню же…

А до того времени я в шкафу сидел — это редко, когда меня на балкон мама выводила…

Чтобы воздухом подышал…

И всегда — ночью, — так что я и не знал, что светло бывает: думал, что всегда темно…

А чего?

Когда света не видел — темнота тоже приятна — особенно, на балконе и с воздухом… Ведь в шкафу тоже темнота — но воздуха совсем мало…

Но она меня потом в детский дом отдала, мама — наверное, я большой стал, в шкафу места стало слишком много уходить на меня, а не на ее платья…

А я говорить не умел — ну, со мной же никто не говорил…

Да и слышал я разговоры только из шкафа — понимать научился, а вот говорить…

Мне же мама строго-настрого запретила голос подавать…

И дали мне диагноз — Олигофрен…

А с таким диагнозом — только по дурдомам…

Даже в школу для отсталых — ну, не берут…

Вот, так и жил я — в 19 лет отправили меня в Белые Столбы.

А я уже и говорить научился, и читать, и писать — хоть и с ошибками…

НО их же не пробьешь этим: сказано — Олигофрен, и все тут…

Ребята помогли — из умных, они мне и денег немного дали, и научили…

Умные ребята… Правда, я ничего не понял — они все о Советской власти говорили, что она плохая…

А что такое власть? Что такое — Советская?

По радио я слышал, что есть советский народ — живет он хорошо. Я за него рад. Но я-то — в дурдоме.

У нас одна власть — санитары, и я желаю советским людям их не видеть и не знать…

Да, они их и не знают — им же все там хорошо…

Ватник у меня был — я ж на огороде работал.

Ну, эти, умные мне и говорят — Беги, Вова.

Денег дали…

Я с трудом их понимаю, деньги — но бумажные, это больше, чем монетки…

Я им:

— Так, побежали вместе!

Они:

— Вова… Это тебя ловить не будут — не нас… Ты никому не нужен — и мы тоже не нужны никому… Но если мы убежим — нас будут ловить, поскольку мы, хоть и не нужны, но все же — нужны, для наличия отрицательного примера, а ты не нужен даже для примера — и потому ты беги, беги…

Они знают, что говорят — они жили в мире… А я — нет. И я им — верил, конечно же…

Ну… И убежал.

Дошел до станции, сел в электричку, как в Москву приехал — они мне объяснили — пошел в справочный киоск.

Адрес мамы мне дали через минуту.

Деньги были у меня — и я, как мне сказали умные — такси с шашечками поймал, адрес сказал — и поехал…

Деньги — я их знаю… Бумажка — она старше монетки…

Приехал я, поднялся по лестнице — и позвонил в дверь.

Открыла мне ее женщина.

— Мама… — сказал я…

И она меня тоже узнала. Да.

— Вова? — удивилась она, дрожа. — Не убивай меня, не надо!

— Да что Вы… Я просто приехал… Ой…

И я упал на ее плечо, плача.

Вообще, я никогда не плакал — а тут как клещами горло стиснули…

— Ты посиди на диване… — сказал мама. — А я пока позвоню тете Нине — она приедет, вина привезет, вкусной еды…

И я послушался — мама ведь…

Она знает, что мне надо…

Сел на диван — а слезы сами текут…

Нет, я не всхлипываю — мама же говорила давно, чтобы я голоса не подавал…

И я это запомнил.

Как и шкаф — вот он, тут и стоит…

И как я в нем мог умещаться?

А… Да… Я тогда совсем маленьким был…

А через 20 минут на меня навалились санитары…

Скрутили — и сюда…

Мама позвонила — меня и забрали…

Она хорошая, моя мама…

Только меня не любит, вот что…

Но разве можно любить по приказу?

Или — и приказа такого у нее не было?

Вот, жду теперь отправки в Белые Столбы… Только теперь мне оттуда не убежать — меня так засунут, что — хуже шкафа…

Выдуманная история?

Нет…

Допустим — я там был, в той больнице…

Тогда реально, что данный юноша мне рассказал историю эту — и я, его ровесник — изумился тогда его терпимости, некоей святости — ну, в нетрадиционном прочтении — и подлости всей этой ситуации.

Мне стало страшно: мир, который был несправедлив в мелочах, стал казаться монстром и чемпионом несправедливости…

Но я отвлекся…

…Еврейская семья.

Музыкальная культура.

Меня учат играть на фортепьяно…

Допустим…

И потом я вырастаю — становлюсь такой большой, чуть прыщавый, но очень трепетный и высокомудрый…

В Консерваторию меня взяли бы?

Нет, не думаю — там на вокальное отделение евреев брали редко…

Очень… То есть — никогда…

Значит, в Гнесинку надо идти было…

Там было реально проскочить…

Допустим — я и проскочил.

И даже — закончил.

Но я ж не Кобзон, чтобы на эстраде петь.

То есть — фамилии похожие, да и на эстраду я — с удовольствием, только Кобзон с такой фамилией может быть один: второго не дано…

История такая была — невыдуманная.

В МГУ тогда четкая установка была — евреев не брать. Это был 1974 год.

То есть, не брали и раньше — а тут вышла установка.

Это как на один замок — другой замок повесить и дать ключ только от одного замка…

И — допустим — поступало тогда на физфак много народу, но из евреев осталось 2 к финалу — некий Семенов Володя и Моисей Менделевич Гутман.

Он стал потом моим другом — без всяких там «допустим».

Можно было легко выгнать обоих.

Но декан посмотрел, подумал — и сказал:

— Этот самый Семенов — хоть и еврей, но скрытый. А мне — если уж брать — явный нужен. Так что — берем Гутмана — после него никто мне не скажет, что евреев я на свой факультет не беру!

Ладно…

Допустим, что я стал певцом…

Но на эстраде — мне, еврею, да и не Кобзону — кто даст петь?

Один мне путь — идти в хор…

Вот.

Так я и стал бы певцом в хоре.

Человеком, мыслью, деланием?

Нет. Только голосом — в хоре только это от меня и требовалось бы…

И я стал — просто голосом в хоре.

Допустим?

В хоре — хорошая работа: можно открывать рот, но не петь.

В нем столько народа, что тебя никто и не услышит, если поешь — точно так же, никто и не поймет, что ты разеваешь рот без голоса.

Классная работа…

Но если подумать — а в жизни что?

То же самое…

Хор поет славу Партии — а ты беззвучно открываешь рот, при этом Партию эту проклиная…

Как нам объясняли — «О, этот Эзопов язык…»

И опять врали.

Не было у нас Эзопова языка — было Эзопово же недоговаривание…

Допустим — проработал я в разных хорах лет 30…

Но всегда мечтал выступить с сольным концертом…

Ой…

Я ощущал себя несчастным от невозможности этого…

И — иногда плакал по ночам…

Но я плакал оттого, что не был никогда в дурдоме и не слышал историю преданного мальчика…

Хотя, и не так…

Допустим, во мне было бы сопереживания на мизинец, и попади я в дурдом, и встреть того мальчика, дважды преданного своей матерью — я не примирился бы с собственной жизнью?

Я бы начал обожать свою жизнь простого хориста, я бы таскал свою папку из тесненной черной кожи — с гордостью, я бы начал иногда подавать голос во время торжественных мероприятий…

Или — не стал бы — считая, что за зарплату петь нельзя, а можно — только открывать рот…

То есть, это была бы совсем иная история — не эта…

А эта…

…Допустим, что я бы дослужился до пенсии…

Мне бы подарили адрес из кожзаменителя, керамическую сову, похожую на ястреба и запонки из нержавейки…

И еще — прочитали бы стихи одного из наших, хоровых рифмоплетов, типа:

Он долго пел — Как он умел… А после — волос поседел. И он опять не начал петь — а стал седеть, седеть, седеть…

Ну, или иную ахинею бы кто написал …

Все одно — ахинея…

Допустим — я даже слезу бы уронил…

Ну, так провожают, так красиво, с такой любовью…

Я бы плакал и смотрел, чтобы от торта мне отрезали самый большой кусок…

Странное дело…

Торт — он ведь не стоит состояния: пойди, купи его — да и съешь в одиночку…

Нет.

Тут важно — чтобы тебе его подарили, и пропели над ним нечто, похожее на песню-молитву…

Тогда — это уже не торт, а нечто от хлеба в причастии…

Допустим, что я это все пережил — и уже на пенсии начал петь.

Соло.

Меня никто не слушал, конечно — а самые близкие мне люди затыкали бы уши и кричали:

— Нет! Не ори! Не надо! Прими таблетку от нервов!

Пусть и так.

Но я пел бы — соло…

Впрочем, тренировка — выше амбиций: я привык петь в хоте, а потому и мои сольные концерты сразу же становились частью здорового репертуара…

Я всегда прел в хоре — и даже в одиночестве, продолжал хор, участвовал в нем, пребывал…

Допустим — я потом умер, лет в 80.

Это даже много — но зачем тут скупиться?

80. Или — даже 84…

Венки от двух министерств, представитель месткома, крематорий…

Речи еще — без них не бывает.

— Он, когда его голос звучал в хоре…

И тут — понимание не исключительности, нет…

Наоборот…

Ну, а если бы я не пел в хоре?

Ой, сплошной ужас. Да?

Нет…

Если честно — не пел бы, так никто и не заметил: я ведь не пел в хоре — только рот открывал. Так-то вот.

Допустим — что я так и умер.

И — говорились речи, а я лежал в гробу и ждал мига своего сожжения.

Боялся?

А чего уж тут бояться, когда все — очевидно?

И — допустим — я попал после смерти куда-то, чему названия нет, но его называют по-разному: адом, раем…

Ну, попал я в некое пространство — что одному Бардо-Тёдль, а другому — говно на палочке…

Посмертное состояние души — так это, вообще, называется…

Святых Петров там нет — какие-то ханыги шастают с ключами и просят взяток.

Допустим — я и не против, чтобы взятку дать: нечем — вот в чем вопрос.

Но ханыги сговорчивы:

Нечем платить — запиши в долг, а мы тебя проведем теми тропами, что…

Допустим, я согласился — и попал в рай…

Я начал отдавать ханыгам и кур, и зайцев, и индюков…

Надо за все платить цену…

Но совесть начала меня терзать…

А потом я вспомнил строки Хайяма-суфия, который говорил о том, что ему не нужны временные прибежища в раю…

Он, Хайям, ощущал рай — временным…

Допустим, что он был прав:

…Дальше — заглядывать глупо…

Допустим — я переродился в буддистского монаха. Или — в чиновника, или — в удачного лавочника, или в неудачливого вора-рецидивиста.

Это будут только голоса их хора…

Их много, очень много — этих голосов, что выходят из моего горла…

Голосов — много. Хор — один. Многоголосье…

Я много пережил, со многим остался не согласен, многое возненавидел в этой жизни, многое — полюбил…

Или я был всегда кем-то, кто и не жил никогда — а просто представлял себе течение этой жизни?

Этот кто-то всегда хотел страдать за того, кто страдает, быть счастливым за того, кто счастлив…

Именно он и создал мир…

Чтобы жить миллионами жизней в этом мире…

Он этого очень хотел…

Но не хочу я забывать одного: создав хор, он так и остался в вечности — только голосом из хора…