* * *

Было утро — часов 10, как минимум.

Ну, такое среднее июньское утро, когда дождя в Москве нет, но все пророчит его приближение…

Саша Пилин шел по набережной Москвы-Реки и наслаждался видом — хоть и отдавал сам себе отчет в том, что наслаждаться там нечем: МОГЭС торчит, как палец в заднице, трубы дымят, хотя и река — с блестками радужными: нефтью пахнет, что говорит о богатствах родного края, но и его же, в то же время. Бесхозности…

Саша и вообще был поэтом в душе — а потому и глядел на эти нефтяные блестки, хотя глазом и кривил на уродливый МОГЭС, и думал:

— Утро, однако. А впереди — целый выходной день, полный неожиданностей… Разве это не есть хорошо?

…Выходной ему дали в будни, поскольку он несколько раз ходил с народной дружиной в пивную: они там якобы глядели за шпаной, но на деле — пили пиво, разбавленное стиральным порошком и могли бы даже смертельно отравиться, но спасла водка, которая была у кого-то из ветеранов дружиннического движения…

Короче, за риск жизни зарплаты хоть и не повысили — однако, выходной в будний день — дали.

…Неожиданностей у Саши сегодня не ожидалось, это он так себе подумал, для красной мысли: его знакомая Катя сидела на больничном, а что до остального — типа политики и экономики — так он жил в СССР, где и вовсе никаких неожиданностей не могло быть: Брежнев стойко стоял у властного руля, Политбюро не думало вымирать — но думало о том, как бы достичь личного бессмертия, в Елисеевском продавали маринованных миног, у которых был вкус стухших маринованных огурцов, наделенных природой по ошибке глазами…

— Все к лучшему в этом лучшем из миров… — продолжал думать Саша. — Прогуляюсь немножко, в 11 куплю бутылку водки, потом — поеду на станцию метро «Первомайская», там — в доме, где спортивный магазин, поднимусь на 6 этаж…

Не пешком — на лифте.

И… В дверь квартиры позвоню.

А там девушка живет, Катя Хронина — и она любит три вещи: меня, водку и время, когда в доме не бывает ее родителей.

* * *

…Катя Хронина сидела перед зеркалом и выдавливала прыщи на лбу…

Прыщей было мало, но девичьи мечты были направлены к той поре ее жизни, уже отнюдь не девичьей, когда можно будет давить прыщи у законного избранника — то есть, мужа, черт его побери…

— Ну, отчего же нельзя быть замужней без всякого замужества? — думала Катя.

— Это нечестно. А если я не хочу выходить за всякого придурка замуж — но хочу быть замужней? Тогда, как?

Да… Замужние всегда отчего-то только те, кто замужем, и с такой прозой жизни нужно мириться…

То есть, для того, чтобы стать замужней — приходится идти замуж: даже за придурка.

Впрочем, и при таком варианте плюсы есть — будет, у кого выдавливать прыщи… И с кем ругаться… И вообще — в замужестве очень много плюсов, только вот в чем они заключаются, можно узнать только переступив ту самую черту — ну, вроде кубика Рубика или Рубикона — под сладкий вальс имени Мендельсона.

Так она думала, и ее волоокие и без того глаза наполнялись непрошенными слезами грядущего семейного счастья…

* * *

…Серега Конин никуда не торопился…

Он вдыхал своей слабой, отбитой старослужащими солдатами, грудью воздух свободы и находил его не то что бы прекрасным, но — грязным, как половая тряпка в сортире той войсковой части, из которой он только недавно сбежал…

Сидя на лавочке неподалеку от памятника Пушкину и не без зависти, наблюдая за парочками, которые находили друг друга и, взявшись за руки, шли куда-то, но явно не в пивные, он думал о сиюминутности жизни, которая в космических пределах меньше звания рядового, а в земных — не более звания прапорщика.

И вообще — он сам это за собой заметил — уйдя в самоволку 2 часа назад, он сразу понял многие вещи.

И одну — особенно: «Лучше всего не попадайся никому на глаза, а особенно — патрулю: иначе тебя повяжут…»

…Впрочем, все ребята в Алехинских казармах говорили, что если и ехать куда в самоволку — так это в Центр…

Там, вроде, патрули не ходят — ну, по принципу, если куда и прятать что-то запретное, так не в портянки, а в тумбочку…

* * *

Костя Лохницкий торопился на репетицию в театр — в «Театр «Эрмитаж», где он был занят в массовке.

В театральном училище его преподавательница по актерскому мастерству называла нежно Парисом, пророчила всесоюзную славу и настолько заморочила ему голову, что он даже с ней спал года три — несмотря на разницу в возрасте — без малого 40 лет — и отвращение к тем 12 котам и кошкам, что вольготно проживали в ее огромной арбатской квартире…

Нет, Костя был человеком одержимым, про Искусство говорил только с большой буквы, жертвы ради не него не боялся никакой и понимал себя, как человека профессии — кстати, тоже с большой буквы…

— Я — человек Профессии…, — часто говорил он.

— Профессия… Мы, люди Профессии, в Профессии…

Надо отдать Косте должное — при этом, профессия не уточнялась: фигляр, скоморох, артист?

* * *

На «Зарядье» пылилась афиша…

Какие-то девицы мирно ели суп, носами вниз…

— Тоска… — подумал Саша и прочитал левым глазом: «Барышни из Вильково». Реж. А. Вайда…

— Грузин… — подумал он. Точно… У них все Вай, да Вах, а что — да — так это ж ясно, никуда не деться… Вай? Да… Ну, опять неделя восточного кино…

…Впрочем, Саша в кино и не собирался — водку надо было покупать уже, да и в гости ехать.

Что он и сделал, дождавшись ровно 11 часов утра по Московскому времени. Неподалеку от здания ЦК КПСС, что на Старой площади, в маленьком, пахнущем морской капустой магазинчике, Саша купил водку — перед ним был всего один алкаш, который хотел купить бутылку «Цинандали».

…Ладно, если бы он просто хотел купить это зелье — но тормозил очередь, приставая с вопросами к продавщице…

— Понимаете… — тараторил он. — Я сегодня жду даму в гости — но какое же «Цинандали» без швейцарского сыра? Вы мне не подскажете, где его тут можно поблизости купить?

Продавщица — видела многое…

Ну, может Татаро-Монгольское нашествие она и не видела — но все остальное — наверняка.

— Чего? — Спросила она, выкручивая свой пурпурный рот бубликом.

— Чего? Какой такой сыр?

— Аромат сыра должен подтверждать вкусовую гамму вина, и потому…

— Что? — побагровела продавщица. — Ах ты, извращенец, скотина, алкаш — вон отсюда, и чтобы больше не приходил, гад — а то сама убью!!!

Алкаша — как ветром сдуло: он побежал, лепеча какую-то несусветицу, типа: «А я верил Кокто, который говорил о гармонии вина и сыра… А подлый Аполлинер ему вторил… Вот и верь после этого людям — отдалась я ему при Луне, а он взял мои белые груди и узлом завязал на спине… Но это даже не Луи Арагон, а — то ли сам Есенин, то ли — подделка под Есенина… горе мне, горе!»

Саша понял, что надо продавщицу спасать, а потому с улыбкой дал ей чек, подмигнул игриво — и сказал:

— Чокнутых развелось… Главное, пьют — на грош, а выпендриваются на копейку… Ну, подруга — мы не сухарь пьем — так что, все в порядке! Давай, давай бутылек… Частушку слышала?

— Какую?

— Это… Погоди — вспоминаю… Во!

— Мимо тещиного дома я без шуток не хожу! — заголосил Саша. — То ей…

— А бутылек тут при чем?- спросила продавщица.

— Про бутылек я забыл… — признался Саша. — Но это — тоже частушка хорошая.

— Точно! Очень хорошая!… — отозвалась продавщица, почти угодлива поднося ему бутылку. — Ну, слава Богу, что нормальные еще не перевелись.

И даже оттерла рукавом халата на бутылке несуществующую пылинку растроганно: мало же надо, все же, мягкой женской душе…

Ну, вот.

Бутылка была куплена — и Саша теперь пошел к станции метро «Пл. Ногина» — и, хоть и с пересадками, поехал в гости…

…Если бы кто-то из героев рассказа был в это время на Воробьевых — то есть, Ленинских горах / будто это лысый их лично строил/, он бы заметил странное марево над Москвой: марево в виде огромного облака блуждало над всей столицей, а потом — как бы нехотя, как уставшая курица на яйцо, и приземлилась над Измайловом, зацепив своей тенью кусок у метро «Первомайская» — той девятиэтажки, где находился спортивный магазин и, соответственно, на 5 этажей выше его — квартира волоокой Кати.

А несколько других частей отделились — и, как летающие тарелки полетели и зависли над другими микрорайонами столицы…

…Но увы или к счастью — никого из героев нашего рассказа там, на смотровой площадке не было, да и быть не могло, ибо они все бродили кто где, двигаясь навстречу своим судьбам — а судьбы не молодожены, как известно, и на смотровой площадке у МГУ им явно делать нечего…

Значит, они и не могли знать о том, что уже над девятиэтажной свершилось некое небесное заклятие. Да, и не только над ней одной…

Но — такова логика бытия: надо быть совсем не там, чтобы знать о том, что будет там — если ты только там невзначай покажешься…

Пока еще светило солнце — то, самое, что вырвалось из облаков, погрело спину — и сгинуло трусливо за облака, злорадно думая — все познается на контрастах, и когда дождь охладит людские спины, люди сразу поймут, что все относительно: даже времена года…

Кстати, недаром Гелиос считался в древности натурой тонкой и изысканной, не чуждой попытки нести философские знания — в массы…

* * *

Саша никогда не опаздывал — он был точен, как цейсовский бинокль, а потому и прибыл в гости вовремя: и родители Кати уже успели убежать на свои низкооплачевыемые работы, и сама Катя — выдавить у себя немногочисленные прыщи и помечтать о будущей супружеской жизни, хоть и с придурком.

Звонок.

Она открыла в пеньюаре..

Своего пеньюара у нее не было — ясное дело, что пеньюары только у замужних водятся — а потому пришлось взять пеньюар мамы, 58 размера и слегка заплатанный на боках: именно на них он маме был слегка тесноват…

— Эх… — сказал Саша, обнимая одной рукой — любимую, а другой — доставая из авоськи непочатую бутылку водки…

Но сразу в кровать тащить не стал — тут водка есть, сначала выпить — а потом уж все остальное…

Но на Катьку — обычно, такую флегматичную — будто что нашло:

— Возьми меня здесь! Ну же!

Обычно, ее надо было уговаривать час, чтобы… Ну, ясно… И то — после выпивки.

А тут — такое нетерпение?

Саша даже смутился от неожиданности — и сердце застучало сильнее и трепетнее. Нет, не от страсти и любви, а от предчувствия, что добром такие вот шалости кончиться не могут.

— Сначала выпьем! — сказал он, отстраняя от себя вцепившуюся в него, Катю. — А потом — и поговорим.

— Потом и поговорим! — застонала та, стискивая его так, что начали хрустеть не только позвонки его — это, хрен с ними — но и бутылка драгоценной водки…

— Ладно… — прохрипел Саша. — Твоя взяла… Здесь — так здесь, только вот сквозит уж больно из-под двери…

* * *

А Серега все сидел на лавочке и думал, и чем больше думал, тем все меньше мог понять — за что его взяли в армию…

Ну, не за что — а зачем, главное?

Карма — кармой, но и жизненная логика тоже должна быть…

Правда?

Если завтра война, если завтра в поход — ну, это ясно, он бы пошел в ополчение с одной винтовкой на 100 человек и с одним же патроном на 200 человек — и его убили бы…

Это — логично, конечно — свой гражданский долг обязан выполнить каждый.

Но сейчас же войны — нет?

Главное, это ясно даже последнему маршалу…

Понятно, что все — там и тут — говорили, что было бы здорово, если бы Америка на нас напала и захватила…

То есть, мечты такие в народе были — зачем скрывать?

Америка захватит, тут же каждому по джинсам даст, по машине — хоть и старой, но настоящей, не то, что «Запорожец», на который копить и то надо лет 10.

Нет, ну — тут бы жизнь и началась…

Однако — в Америке, может, и дураки — но не настолько же?

Им — захватывать СССР?

Захватчики…

Типа — как томскому инженеру жениться на восточной девушке с семьей в 150 человек и при условии, что надо кормить и содержать их всех…

То есть, желание — оно и может быть, но откуда такие возможности? Нет уж. Лучше жениться на своей, а еще лучше — чтобы сирота была и из торгового сектора: тогда прожить ой, как хорошо, можно…

* * *

Костя бежал на репетицию — он опаздывал: до начала было еще 2 часа, но ведь театр начинается с вешалки?

То есть — надо сначала войти в театр, остыть, придти в себя, окунуться головой в волшебный мир Профессии — ну, а потом уж, через гримерную — и идти к свету рампы… Иначе-то — просто невозможно!

Всю ночь сегодня он репетировал…

Один, сам…

Он искал глубинное зерно роли простого солдата, который спрашивает у соседа:

— Махорка есть? Отсыпь на палец…

Он придумал судьбу этого солдата, придумал судьбы его родителей, друзей и знакомых.

И — после многочасовых раздумий и споров с самим собой — пришел к выводу, что насыпать на палец — это означает, не на сам палец надо сыпать махорку, а — высыпать ровно на его толщину…

— Ваши документы! — вдруг услышал он. — Увольнительную!

— Что?

Костя посмотрел перед собой и увидел военный патруль — один из них, видимо старший, отдав честь, тянул к нему правую ладонь, сложенную «лодочкой.»

— А… Что? — пролепетал он… — В каком смысле?

Тут и старший патруля опешил…

— То есть… В каком смысле? Где увольнительная, говорю! Ну? Живо!

У него начал дергаться одно веко — а потом, видимо от стыда от отсутствия солидарности, к нему подключилось и второе.

— А…

Костя вспомнил, что репетировал он в солдатской форме, всю ночь — ну, и забыл переодеться…

— Товарищ…

Он близоруко прищурил глаза: там были на погонах какие-то звезды, но маленькие или большие — понять было невозможно.

— Товарищ офицер! — вывернулся он. — Это недоразумение — вообще, я актер. И иду на репетицию — поймите, это моя профессия. Но я забыл после ночной репетиции поменять костюм — и потому сейчас на мне военная форма времен Отечественной войны…

— Увольнительная где? — спросил офицер уже с таким озверением, что Костя даже попятился.

— Так… Форма на мне — сами поглядите… А? Это ж… Вторая мировая… Тут и…

— Отставить! — гаркнул офицер. — Если ты с войны сбежал — тогда ты дезертир. Взять его в комендатуру!

Костю взяли и повели…

Он шел и думал:

— Ой! Как же я сумел перевоплотиться! Сыграв эту роль, я наверняка стану после нее играть: хотя бы, Чацкого! Впрочем, наш театр такого спектакля не поставит…

Ну, значит, меня сразу во МХАТ возьмут…

А что до ареста — так мы, в Профессии, за великие роли готовы заплатить даже жизнями, а на аресты нам — тьфу! Взять того же великого Мейерхольда!

* * *

…Вообще, Саша был человеком честным, и про себя всегда говорил приятелям, когда разговоры заходили об интимных сторонах жизни, что он не марафонец, а этот — спринтер…

— Спринтер? — переспрашивали те.

— Ну, да… — отвечал он. Это тот, кто спирт жрет и на маленькие дистанции бегает…

Отдрыгавшись на Кате минуты полторы, Саша деловито слез с нее и пошел в сторону кухни:

— Слушай. У тебя что в виде закуски имеется?

— О… — застонала Катя. — О…

— Ты чего? Обернулся в ее сторону Саша. — С тобой — все нормалек, или «Неотложку» вызвать?

— Довел женщину до экстаза… — услышал он в ответ. — Довел — и еще спрашивает… Душегуб!

Ему стало так приятно — что аж жар пошел по телу…

— Уф… — сказал он… Ну, и жарища у тебя…

— Батареи включили — что-то проверяют… — ответила ему Катя, поднимаясь с пола и сбрасывая с себя пеньюар. — Сань, а чего это у тебя на лбу краснота?

— Это я об паркет намял… — ответил Саша. — Но ты права — жарко… Пожалуй, и я разденусь…

Через минуту они сидели на кухне: она — голая, а он — в трусах и носках — и пили водку. Вдруг не скрипнула даже — взорвалась звуками входная дверь, и на пороге кухни появились родители Кати — которых Саша знал только по фотографии, висящей в комнате рядом с сервантом.

Катя прикрыла груди руками — все остальное запретное для глаз находилось под столом — и сказала фальцетом:

— Мне кажется, он меня изнасиловал!

Родители стояли еще пару минут у дверей в полной неподвижности, после чего отец Кати быстро подошел к столу и, взяв Сашину рюмку, выпил ее — после чего налил следующую — и опять выпил.

— Вы… — сказал отец…

И — опять налил и выпил…

Саша с грустью глядел на количество убывающей жидкости в бутылке, понимая — при таком вот раскладе она оч6ень скоро закончится.

— Я в трусах… — сказал он и встал, демонстрируя сатиновую принадлежность своего туалета. — Не голый. И вообще.

— А моя дочка — голая! — Сказал папаша, опять наливая себе водки и тут же ее выпивая.

— Ладно… вздохнул Саша, опускаясь на табуретку. — Был грех. Так что, я на ней женюсь — только вы мне выпить оставьте…

Тут мама Кати — которая до той поры все неподвижно стаяла в дверях — ожила. Допрыгнула до папы и, вцепившись в его лысину, заорала:

— Тебе бы все напиваться! А нет, чтобы о будущем дочери думать! Аспид!

— Аспид! — подтвердила Катя и заплакала…

— Не плачь, доча… — заныла мама. — Не обращай внимания на папу…

— Я не на папу… Я от счастья плачу…

— А… — дружно сказали все… — Ну, тогда плачь — дело-то хорошее…

* * *

У Сереги любимая еда была — холодные котлеты. И не мясные — а морковные.

Ему мама их готовила.

То есть, когда она их готовила — то они были горячие, но поскольку готовила она их ночью, после вечерней смены — то есть, когда Серега спал — то к утру они всегда были холодными.

И он их ел — холодными.

И так и считал, что они должны быть — только холодными…

Вот именно к ним он и привык, и эта еда была самым щемящим воспоминанием о «гражданке».

— Эх, поесть бы теперь морковных котлет… — подумал он, встал с лавки и пошел по бульвару в сторону кинотеатра «Россия»

А потом — завидев кафе по правую сторону от бульвара — перемахнул через чугунный заборчик — и, перебежав через проезжую часть, открыл в кафе сбитую наспех из вагонки, дверь…

В кафе было пусто, подслеповато и шумно от жужжания обленившихся от безнаказанности, мух.

Серега подошел к раздаточной.

— А у вас морковные котлеты есть? — спросил он у усатой женщины в несвежем халате, которая читала какую-то здоровую книгу.

Поваренную?

Возможно — но картинок в ней не было.

Не видно было, во всяком случае, со стороны.

Женщина не сразу — но оторвалась от чтения.

— Чего?

— Холодные морковные колеты у вас есть?

— У нас много всякой отравы есть… — сказала женщина. — Но если ты хочешь наверняка помереть — может, тебе лучше взять наш студень? После него редко, кто выживает. Да и тот — предпочел бы умереть…

И она опять уткнулась в книгу.

- — Нет… Студень я не люблю — а вот морковные котлеты… Холодные…

— Горячие у нас есть… — ответила женщина. — Ну, не горячие — теплые, у нас ничего горячего не бывает. А где я тебе возьму холодные-то?

— Может, где-то и возьмете?

Женщина заметила мольбу в Серегиных глазах.

— Лиз… — крикнула она. — Тут солдатик пришел — та ты засунь на пару минут…

— Тебе котлет сколько?

— Ну, две… — сглотнул Серега слюну, однако и, не забывая о своих скудных финансах. — Две бы мне…

— Лиз! Слышь?

— Да!!

— Две ему в морозильник засунь — на пару минут. И принеси — ладно?

— О… — ответило эхо…

— А ты точно студня не хочешь? — спросила женщина.

— Нет. И вообще, вы говорили, что от него умирают…

— Да! — оживилась вдруг та — и бледное лицо ее порозовело.

— Помирают — еще как! Но лучше быть мертвым свободным, чем живым солдатом. Ты так не думаешь?

Серега задумался…

По всем его мыслям выходило, что все же лучше быть живым, чем мертвым — даже, если ты солдат…

— Ну, так мне всего два года служить, а если помру — вечность там оставаться… Вечность — больше двух лет… И потом — помереть я всегда успею…

— Зин! — вдруг заорала женщина. — Котлеты готовы?

— А… — донеслось, как звон разбитого зеркала.

— Не готовы еще котлеты… — сказала женщина и только вознамерилась уткнуть глаза в книгу, как Серега ее спросил:

— А что вы читаете?

— Роман один…

— А… — уважительно сказал Серега. — А о чем роман?

— Вот… — сказала женщина, откладывая в сторону книгу. — Если знать, о чем роман — можно написать одну страницу, да и все… Ну, чего дальше читать?

Серега вдруг понял, что она права — он не задумывался никогда об этом, но и правда — чего писать 500 стр, если все можно рассказать на одной?

— А… Да… Ну, а название какое у романа?

— Забыла… — сказала женщина. — Но — про игру… Сейчас скажу.

И через секунду она ответила:

— Г. Гессе. «Игра в бисер» и другие романы.

— А другие романы вы уже читали?

— Нет… — призналась женщина.

— Это как у нас в меню: все хорошее — и холодец… Я лучше прочитаю то, что в меню идет первым номером…

…А потом Зина — очень странного вида тетенька, волочащая обе ноги по полу — принесла на тарелке две скукоженные морковные котлеты…

— Ик… — сказала она… — Они немного затвердели в морозилке… Но одну я откусила — чтобы понимать, о чем идет речь… Есть можно в виде закуски.

— Спасибо… — растрогался Серега. — Сколько я вам должен?

— Рупь… — тут же ответила Зина.

— Ничего — ответила читательница Гессе. — И вообще — иди, пока тебя патруль не застукал.

— А они здесь ходят?

— Еще как… — тут же ответила Зина. — Я сама из комендатуры — а ну-ка, предъяви мне увольнительную!

Даже идя по тротуару, удалявшем его от кафе, Серега слышал громкий смех шутницы-Зины — и тут прямо перед ним, на обочине, затормозила «Волга».

Дверца машины открылась.

— Костя! — сказал лысоватый крепыш, свешиваясь из салона.

— Ну, сколько можно опаздывать на репетиции? Садитесь — я вас подвезу.

— Я не Костя… — ответил Серега, прижимая к груди две котлеты из моркови: одну нормальную, если можно считать убогость нормальной — а другою надкусанную.

— Понятно… — осклабился крепыш. — Вы слишком в образ вошли… Говорю же я всем и всегда — верно? — обратился он к шоферу. — Ну, что система Станиславского иногда хуже этих… Наркотиков. Так?

— Так! — довольно подтвердил шофер.

— И молодым актерам надо опасаться ее могучего воздействия на их не совсем могучие умы. Так?

— Так…

— Кстати, Костя! А что такое вы прижимаете к груди?

— Я не Костя… — ответил Серега. — А прижимаю я к груди морковные котлеты: одна целая, другая надкусанная. Я…

— Гениально… — подпрыгнул на сиденье лысоватый. — Гениально! Так и будет — солдат с морковными котлетами: в этом образ, стиль, вдохновение…

— И эта.. Профессия… — вступил шофер.

— Да! — просиял лысоватый. — То, что в этом есть Профессия — несомненно. Костя, хватит дурака валять — прыгайте в машину, нам давно пора уже быть на репетиции…

* * *

Ясное дело, что я могу тут теперь понаписать всего…

Но — нет, на этом рассказ и кончается.

Когда-то бывший июнь, некие люди — это промелькнуло и исчезло, как пейзаж в зеркале заднего видения.

Вот — промелькнуло все это, а потом зеркало и разбилось…

Одни осколки остались — каждый своей формы, величины и у каждого — свой угол охвата неба…

…Это мне один летчик говорил — мы с ним в пивной познакомились.

Он был в форме — потому я ему и поверил, что он — летчик, а так — по лицу просто — не поверил бы: на артиста он был, скорее, похож…

— Угол охвата неба у каждого зеркала — разный… — говорил он, подливая водку в пиво.

— Это интересно… — соглашался я.

— Что именно?

— Ну, значит, есть такие зеркала, которые отражают не небо, а только редкие облака, которые находятся в нем? Бывают такие?

— Бывают! — с пьяной торжественностью, кивнул летчик. — Да. Но!

Он поднял палец, удивленно осмотрел его — будто видел впервые — и произнес:

— Но бывают и такие зеркала, которые вообще не отражают ничего, кроме себя!

Я задумался над фразой — глубоко и проникновенно…

Но ответа в недрах своей — тогда еще почти юной души не найдя, решил спросить летчика — а что, собственно, он хотел сказать этой фразой?

Но тот уже спал — стоя, облапив столик и навалившись на него, как туман на кремлевскую звезду…

А мне потом — на много лет загадка: осколки зеркал, отражающие сами себя…

Отгадки, кстати сказать, я так никогда и не нашел…

Но запал в душу «угол видения»…

То есть — ты можешь отражать небо, но отражаешь только самого себя…

Так, кстати, обычно и получается отчего-то…

* * *

Говорят, есть законы жанра…

Врут, ясное дело — но дают лазейку, легальную такую — следовать этим законам.

Да, я могу теперь сказать, что Серега — стал Народным артистом России, Костю посадили на ГУБУ, а потом он закончил службу в СА и, после окончания академии им. Жуковского, стал хорошим летчиком — настоящим асом: именно его я потом, кстати, и встретил в пивной.

И что Саша женился на Кате — тоже могу сказать: только, кто ж мне поверит?

Или он женился, все же?

Впрочем, для меня разницы нет никакой…

Я хочу, как коллекционер, оставить тот день в неприкосновенности: все было, как было: и люди, и облако, разлетевшееся по разным частям Москвы.

Или — не оно, а летающие тарелки — и на них плевать, но хочется мне тот день оставить чистым, настоящим, без моих и прочих вмешательств…

Текло лето…

На дальнем пустыре кто-то жег патефонные пластинки…

Пахло паленой резиной, сгоревшими танго, и надеждой на любовь — впрочем, любви как раз в этом мире и не было…

День.

Точнее — некая его часть.

И — больше ничего.

Впрочем, больше ничего и не надо, наверное…