* * *

«Уронили Мишку на пол,

Оторвали мишке лапу…

Все равно его не брошу —

Потому что он хороший…»

…Стихотворение Агнии Барто, которая мама читала каждый вечер — и не пару раз, а раз 15 и без перерыва…

Главное, кто ее назвал таким странным именем, эту Агнию — не совсем понятно, хотя, скорее всего, ее собственные родители, которые были абсолютно равнодушны к будущему их, только что рожденной, дочки…

Ну, они явно не думали, что потом Агнюше — так ее должны были называть ласково дома — в школу идти, и вообще — жить с людьми, которые — особо в детстве — бывают такими жестокими и нехорошими…

И любят обращать внимание на любые, даже мельчайшие отличия от них — а тут, такое имя.

Дразнить можно — годами, а изводить носителя такого имени — целыми десятилетьями.

— Еще… — попросил Мишка.

Мама, которая на цыпочках уже уходила от его кроватки, думая, что он уснул, и мечтала о заслуженном вечернем отдыхе тут же вздрогнула спиной, развернулась на скользком паркете и безропотно — хотя и неохотно — медленно пошла назад…

«Уронили Мишку на пол…»

Мишка понимал, конечно, что маме не хочется сидеть в темноте и повторять бесконечно стихи, которые не отличались ни внутренней гармонией, ни внешней красивостью, ни изысканностью рифм, ни — вообще говоря — ничем…

Ну, не молитва же «Отче наш» — да и результата от стиха ждать нельзя. Хотя вот, от молитвы — хоть, и нельзя — но очень хочется.

При том, что и вероятности исполнений желаний почти нет — что означает, при верном понимании, что она — почти есть…

И надежда есть, и исполнение желания есть — ну, не на вере ли держится мир?

— И еще… — попросил Мишка, засыпая…

Во сне он увидел что-то вроде реки, по которой плыла кукла с оторванной рукой, потом лицо куклы покрылось бурой шерстью, она открыла свой — намазанный губной помадой рот — и прорычала:

— Все равно его не брошу…

И тут Мишка понял, что куклы такими голосами не говорят, да и вообще — по рекам не плавают — особенно, с волосатыми лицами — и успокоился:

Как хорошо мне — я уже сплю…

* * *

Иногда прогресс ведет к торжеству науки, иногда — к ее поражению.

Вообще, родители Мишки были довольно старыми людьми, когда не то чтобы решили его произвести на свет: ну, просто и думать не могли, что после их незатейливых телодвижений на дачном диване могут быть какие-то последствия — особенно, в виде будущего ребенка…

А вот последствия — как раз, и дали о себе знать — через почти 8 месяцев после данного импровизированного праздника Мишка и родился: немного ранее предвиденного, зато улыбчивым, хоть и без правой руки…

Выяснили сразу, что маме привозили некие западные таблетки, которые должны были улучшить ее состояние во время беременности — все же, в 40 лет рожать…

Но, это потом уже выяснилось…

А врач, взявший на руки новорожденного Мишку сказал, заглянув ему в лицо:

— А чего он лыбится? Или это его так перекосило? Поди, пойми…

И — задумался…

У врачей, надо сказать, юмор очень такой, особенный — как у парашютистов и водолазов.

Все они со смертью в прятки играют.

Или в пятнашки?

Или — бегают наперегонки?

Почти сразу выяснилось, что правой руки у Мишки — нет.

То есть, тогда он не был еще Мишкой, а просто бесхозным младенцем под инвентарным номером, который — написанный на кусочке клеенки — был привязан к его синюшной левой руке

. Хотели привязать к правой — а ее, вот и нет… Так все и выяснилось.

Но маму перед выпиской из роддома решили не расстраивать — ничего не сказали, а просто завернули ребенка, как куль и даже перевязали голубой ленточкой: обычай, ведь…

* * *

А, может. И не таблетки иностранные виноваты — а просто путь такой?

Уже дома родители выяснили, что нет у Мишки правой руки — будто, начисто срезана. Хотя не культя — а пальцы, ровно пять, шевелятся как вермишелины в бульоне — но на каком-то отростке в несколько сантиметров.

— Древние спартанцы говорили… — заметил папа, узнав далеко не благую весть. — То есть, я их мнения, ясно, не разделяю… Но они же — древние. Все же. К ним прислушаться не грех…

Так вот… Они говорили, что таких детей лучше бросать в пропасть…

* * *

… Зря взрослые считают, что дети если и бессловесны, то настолько же и тупы…

Заболело сердце Мишки от папиных слов — ой, как заболело…

Не пропасть ему стало страшно — а лишь одного того факта, что вот, выкинут его — просто так выкинут…

Как гнилой помидор или заплесневевший хлеб…

А он не заплеснувший, не гнилой — а для чего-то родившийся…

Но вот, как шваркнут головой о прибрежные камни — так, даже прожить положенного не дадут?

А ведь жизнь — она, как задача в учебнике: решить не можешь, значит — сразу ее вымарывать чернильным карандашом?

Ну, вымарай — только не исчезнет от этого задача…

* * *

Потом уже, примерно лет в 6, Мишка понял, что его папа в принципе любил говорить на любые темы — но отвлеченно.

То есть, он любил древних за то, что они устраивали миропорядок с помощью жесткого отбора, Однако лично он бросать кого-то в пропасть был не только не способен, но и — в наши дни — сделал бы все, что возможно — лишь бы этого не произошло.

Однако — древние об этом не знали, а потому и регулярно сбрасывали младенцев в пропасть — с чем папа был. Отчасти, солидарен.

Он считал, что если нечто уже в истории произошло — значит, с этим можно не только мириться, но и уважать чужой выбор…

И то верно — легко уважать то, что случилось несколько тысяч лет назад или даже час назад: выборы-то уже сделаны и все уже случилось…

А после драки, как известно, кулаками не машут.

* * *

Мама, надо сказать, была более реалистичной — она читала Мишке стихи, думая о том, что когда он вырастет, он эти стихи возненавидит и пойдет по нормальному пути, чтобы в конце его выйти либо инженером, либо медиком: только не поэтом.

Мама в детстве переела красной икры — и по себе знала, что надо просто переноситься чем-то, чтобы получить аллергическую реакцию на это самое, избыточно-полученное, услышанное или съеденное.

Мама знала, что все поэты заканчивают свои жизни либо в тюрьмах, либо на дуэлях в недозрелом возрасте, либо в сумасшедших домах — а уж умереть в нищете и при лучине для поэта было — ну, вроде получения нобелевской премии: только считанным единицам так везло…

А вот у инженеров и врачей зарплаты были стойкие — хотя, и не бог весть что. Однако это были зарплаты, а врачи и инженеры — профессии, потому мама и читала Мишке перед сном часа по два разные стихи отечественных авторов: хотя. Читай бы она Байрона в подлиннике, результат был бы намного более убедительным.

Мама читала Мишке — все, но этого всего было катастрофически мало: Чуковский, Чуковский, Маршак — и опять Чуковский.

Вот Михалкова мама не любила и не читала — ее папу на ее глазах забрали люди в милицейской форме — и больше она его никогда не видела

— Это была не милиция… — убеждал ее папа. — А — сотрудники КГБ.

— Наверное… — не спорила мама. — Но они все одним миром мазаны… И потом — этот сомнительный Михалков гимн написал… Монополия какая-то: и гимн его слушай, и ребенку его же стихи про убийц читай? Хотя, если про гимн…

— Тихо! Я все понял! — повышал голос папа и, спускаясь на неслышный шепот, напоминал:

— Все. Хватит. И у стен есть уши…

* * *

Мишка знал все стихи Чуковского наизусть.

И Маршака…

Тогда мама и принесла книгу Агнии Барто — картонную такую, с кондовыми иллюстрациями и с запахом хлорки по страницам.

— Уронили Мишку на пол…

Начало Мишке понравилось — стихотворение было о нем, а кому не нравится. Когда есть стихи, которые о тебе? Он стал слушать очень внимательно — даже притаился под одеялом — не попросил принести поесть или попить, что он делал обычно.

— Оторвали Мишке лапу… — продолжала мама, совершенно не вдумываясь в смысл.

Мишка аж замер — ну, это точно — о нем, только о нем — и ни о ком другом!!!

«Все равно его не брошу —

Потому, что он…»

— Хороший! — догадался Мишка ровно за долю секунды до того, как мама прочитала последнее слово…

— Наверное, я хороший… — подумал он. — И это единственное, что мне остается… А то — в противном случае, бросят…

* * *

Была школа потом…

Мишку родители научили писать левой рукой.

Уже через неделю после начала учебного года в первом классе, его родителей вызвала учительница.

Она была молода, кудрява и очень нервозна.

— Ваш сын пишет левой рукой… — сразу же заявила она.

— Да… — согласились родители с констатацией факта.

— А мы — не можем этого допустить! Мы — боремся против этого и переучиваем левшей на правшей в принудительном порядке!

— Вот, в Спарте — там не просто переучивали… — мечтательно заметил папа. — Там, в Спарте…

— Я не болею за «Спартак» — кокетливо улыбнулась учительница. — Я болею за одесский «Черноморец»!.

— Вы из Одессы?

— Нет, но мой жених — моряк, он служит в балтийском флоте.

— А… — протянул папа. — Но Балтика — совсем слегка, но не на Черном море. Такая вот географическая деталь…

— А… — махнула рукой учительница. — Я не знаю, где она там находится — но жених у меня — моряк. Так что, я болею за моряков…

— Хорошо — что не из-за них… — сказал папа.

Но тут его мама дернула за рукав, улыбнулась и сказала:

— У нас мальчик не может писать правой рукой — у него ее просто нет…

* * *

У учительницы до сего момента. Видимо. Все складывалось нормально: она жила себе, учила — и все это было строго по инструкции, без всяких там исключений и прочих непредвиденностей.

А тут — растерялась…

— А мы по анатомии учили, что у каждого есть две руки… — сказала она, сразу же превращаясь из учительницы в ученицу. — Как же так? Ну, ведь это было в учебниках, которые одобрили Партия и правительство…

Мама с папой переглянулись.

— Думаешь? — спросил папа у мамы…

— Убеждена… — ответил та.

— Вы о чем?

— Мы убеждены в верности суждений, которые принадлежат Партии и правительству…

— А… — с облегчением вздохнула учительница. — Я — тоже. Только я не пойму одного…

— Вот… — прервал ее папа… — Тут — не надо понимать, но знать — сложно, ибо это почти военная тайна. Это очень страшная история… Нашему сыну отрезали руку самураи…

— А откуда они у нас взялись, в Москве?.

— Как в песне пелось? «В эту ночь решили самураи перейти границу у реки…» А мы именно на той реке и были — рыбу ловили…

— На какой реке?

— На какой есть — на Москве-реке… Но вы не перебивайте. Вот, самураи переходили границу, мы им пытались помешать — а они начали махать мечами — тут сыну руку и отрубили… Да… Вместе с удочкой, которую он держал… Нет руки, нет теперь и удочки… Зато сыну дали орден…

— Да?

— Да. Но он его не носит — отдал свой орден в фонд помощи кубинским дошкольникам…

— Теперь мне все ясно… — сказала учительница, тряся исступленно своей кудрявой головой. — Думаю, РОНО не будет возражать, чтобы ваш сын писал левой рукой — ведь правой-то у него теперь и нет… Ее отрезали самураи…

— Ну, а если бы не самураи? — спросил любопытный папа. — Тогда, что?

— Тогда — это было бы ЧП. Нельзя писать левой рукой, даже если нет правой! — жестко ответила учительница.

— Хотя, если кто свой орден отдал на Кубу — тому, конечно, можно — в виде исключения…

* * *

В школе дразнят всех.

Так что, Мишка исключением не был — впрочем, и был.

Его дразнили больше, чем остальных.

Впрочем, если растянуть все дразнилки на 10 лет обучения — наверное, Мишку дразнили не больше, А меньше всех.

Ведь в школе — как?

Все волнами идет… Волнами…

Вчера ты был без прыщей — а сегодня с ними: вот и повод для шуток. Которые так смахивают на оскорбления.

Вчера ты ни на кого не глядел — а вчера тебе вдруг понравилась девочка из параллельного класса?

Ну, это ж преступление — кусь его, кусь…

А с Мишкой — что? Как был он без руки в первом классе — так и остался без нее же к десятому.

Ну, поиздевались год над тем, что у него руки нет — и успокоились: вот, если бы рука отросла. То стали бы издеваться снова.

А тут — чего? Давно уже пройденная тема — скучна и неинтересна…

* * *

Правда, уже к десятому классу — хоть дразнить и не дразнили, но начали проявлять к Мишке повышенное любопытство: особенно — девочки.

Наверное. У них в этом возрасте происходит переход от капризности к сострадательности, однако — не без болезненной поспешности…

— Миша… А вот скажи — как ты живешь — без руки? — однажды спросила его волоокая одноклассница, страдальчески морща довольно низкий лоб под жидкой челкой, измученной бигудями…

…Вопрос был не новый — скорее, наоборот: многие его об этом спрашивали, а он — молчал в ответ.

И не потому, что нечего было ответить — просто долго стало бы отвечать…

* * *

Однажды мама повела Мишку в Цирк.

На Петровском бульваре.

Тогда он был Старым цирком — и носил имя не известного актера Ю. Никулина — а таинственного, загадочного, мистического СОЮЗГОСЦИРКА!

Эдакое облако невнятной формы, из которого летят молнии и в котором исчезают люди — этот СОЮЗГОСЦИРК

… Ну, почти что Зевс — но только времен шестидесятых…

Коли это цирк был Старым — несомненно, должен был быть и Новый.

Он и был, как говорили — но где-то далеко, на Юго-западе — то есть, возможность его бытия ставилась под сомнения тем простым фактом, что лично его сам никто не видел: не было в окружении Мишки смельчаков, готовых рискнуть жизнью и поехать в такую даль…

Хотя, и пели в то время с эстрады: «Там, за горизонтом… Там, за горизонтом…»

Короче, песня звала в путь — хотя, как-то и двусмысленно, ибо из ее текста и выяснялось, что там — за этим горизонтом — есть исключительно: «Там, там-там, там-тарам…»

Ну, прямо скажем — ничего соблазнительного…

И чего тогда за этот самый горизонт нужно идти?

…Итак, Мишку отвели в Старый цирк — благо, он был под боком — и усадили в красное кресло в недалеком, от арены, ряду…

То есть — в невысоком.

Короче, с его места было все прекрасно видно — и Мишка начал глядеть…

Номеров было много — и медведи, запуганные дрессировщиками, и воздушные акробаты — у них костюмы были в блестках и эти блестки осыпались в полете, как осенняя листва перед заморозками…

В перерыве мама повела его вниз, но не к буфету — а за кулисы…

Что? Да-да… Тогда такие экскурсии были разрешены — но не для всех, а лишь для тех, кто об этом знал.

Мама об этом — знала.

Они прошли между вольерами, какие-то потные мужики подбрасывали огромные гири, неопрятные карлики стояли на головах…

-Ты только вдохни запах цирка, запах арены…

Мишка вдохнул, выполняя совет — и сразу же пожалел: пахло многим, но — в основном — конским и прочим навозом: особой романтики в этом даже не проглядывало…

Второе отделение было несколько вялым: наверное, артисты просто уже несколько притомились.

Но вдруг на арену вышел очень бойкий человек в костюме, который сел на заранее приготовленный для него стул и…

Да… Ему. Кроме стула внесли еще и мольберт, и палитру, и кисти с красками…

— Так! — сказал человек, скинул с ног лакированные ботинки, вслед за ними — носки — и гибкими пальцами левой ступни взял с мольберта палитру…

Потом уж последовало и вовсе невообразимое: пальцами ступней человек брал тюбики краски, выдавливал их на палитру.

Потом махал кисточкой — изредка, опуская ее в банку с разбавителем — и минут через 5 на холсте, который до этого был белым и никчемным — образовалась картина…

Ну, не Вермеер Дельфтский, конечно — но так, картина — даже в прихожей такую повесить — все с ума сойдут от зависти…

Соседи слева — справа Мишки сидела мама — просто лишились дара речи.

А когда они этот дар в себе восстановили — ну, начали тараторить без умолку…

— Это как же он так может? Ногами-то? Я и руками так не умею… Точно — фокусник: картину заранее нарисовали, а он тут только ногами размахивает…

Но Мишка, слушая эти беспомощные разговоры, незаметно улыбался…

Конечно, это был фокус.

Но только фокус был в том, что человек этот был рожден безруким…

Не стал — после аварии — а именно родился…

Почему?

Да, потому что он рисовал так, что знающему наблюдателю становилось ясно:

— Руками он не рисовал никогда…

Это же — ясно?

Когда у тебя есть только ноги в 5 лет — и ты хочешь рисовать? Что ты делаешь? Рисуешь ногами — то есть, тем, Что у тебя есть — и не сильно огорчаешься от мысли, что ты — без рук

Чтобы огорчаться — надо сравнивать, чтобы сравнивать — надо иметь одно — до, второе после, а вот если было всегда только одно — то не с чем сравнивать…

Недаром один французский мудрец говорил:

— Пользуйся тем, что ты имеешь…

Ну, так этот вот артист и не задумывался: видимо, лет в 5 он начал рисовать, а потом подался в цирк — рисовать свои картины на публике…

Да… В цирк…

В мир силы, мышц, силы и телесной гармонии…

* * *

Тогда вот и понял Мишка, что он от рождения был без руки — он не знал своего двурукого существования, а потому и все вопросы, типа: «А как ты живешь без одной руки?» рождали в нем всего один ответ — и тот, в виде вопроса: «Ну, а как ты живешь с двумя руками?»

* * *

В институте было даже еще проще, чем в школе…

То есть, на Мишку никто особого внимания не обращал, вот только был один предмет — физкультура — который несколько омрачал его существование.

Ясное дело, справка у Мишки была — и его отправили сразу в недееспособную группу: они на каждом занятии играли в футбол, иногда — в перерывах между таймами — пили пиво — и зачет им обещали поставить один — и на всех.

Но тут пришел новый завкафедрой и приказал: всем без исключения надо сдавать нормативы ГТО и все остальное по институтской физкультурной программе.

В том числе, и подтягивание на турнике в размере пяти раз…

А кто не сдаст — тому незачет и, как вывод — последующее отчисление из института…

…Пришлось идти на прием к новому завкафедрой.

— Здравствуйте,- сказал Мишка.

— Присаживайся, — ответил тот, не поднимая глаз от своих часов — красивых и металлических, с металлическим же браслетом.

— Я не смогу подтянуться 5 раз, потому что у меня только одна рука…

— Да… — ответил завкафедрой, любовно протирая свои часы бархоткой… — Да…

— Ну, вы понимаете? С одной рукой…

— А вот Кутузов с одним глазом — стал фельдмаршалом! И Нельсон — адмирал. А не который Мандела — стал адмиралом. Они людьми стали — а ты? И еще — про Маресьева вспомни — тот тоже человеком стал, хоть и без обеих ног.

— Так их подтягиваться не заставляли… — парировал Мишка. — Так же, как и не требовали слепыми глазами глядеть в подзорную трубу… Ну, как я могу подтягиваться на турнике, если у меня одной руки нет?

— Подтягивайся на другой… — разрешил завкафедрой. — Вот, я недавно кино запретное видел — там герой с горы упал, а потом еще гимнастикой занимался и кучу врагов победил. Есть в любом организме скрытые возможности.

А потому — ты с свободен, короче — но если не подтянешься на своей одной руке, я тебе зачета не поставлю… На этом — все!

* * *

Уж, какая лекция была после беседы той — Мишка и не помнил: не до того ему было…

Он загрустил — как по тем временам говорили, капитально…

А в столовке — денег не было, но он сидел и ел бесплатный хлеб с горчицей — подошел к нему красавец-атлет из его группы — Гоша Кротов.

— Ты чего такой кислый? — спросил он, усаживаясь рядом.

Мишка и не хотел рассказывать о своих проблемах — но как-то так само собой получилось, что он все рассказал — начиная от своей врожденной безрукости и, заканчивая разговором с новым завкафедрой…

— Да… — протянул Кротов. — История…

Он шевельнул своими могучими плечами — будто рыцарскими доспехами — и подпер, по-бабьи, голову кулаком. — Мужик-то — явная сволочь…

— Ну… — засмущался Мишка… — Я б такого не сказал, но если ты говоришь…

— Он меня тут в сборную института припахал — по хоккею. Катаюсь я — так себе. Зато любого могу по стенке размазать, даже без клюшки… Ну, он и припахал… А вот с тобой, значит. Такие фортеля выкидывает?

Он вдруг залез правой ручищей в карман, что-то некоторое время там нащупывал — а потом вытащил горсть мелочи.

— Слушай, Мишка! — сказал он. — У меня копеек 50 есть — пойдем по пивку? А с этим гадом — ты не бойся — я сам разберусь…

* * *

Зачет проходил так: Мишка сидел на трибуне институтского стадиончика, а Гоша Кротов за него сдавал все нормативы: и бегал, и прыгал, и подтягивался…

Сначала Гоша это делал за себя, а потом — как он в лицо сказал завкафедры — «За того парня Мишку».

Завкафедры даже не возражал — он и вообще как-то сник, и когда Гоша подтянулся вместо положенных 5 раз — 12, сказал: «Ну, теперь я однорукого Мишку просто обязан взять в сборную по гимнастике — у него такие отличные результаты… Ведь это же вы за него подтягивались?»

— Верно… — ответил Гоша. — За себя я подтягивался только 3 раза…

После сдачи зачета — или, что скорее всего, до — отношения Мишки и Гоши переросли из полу-безразличных — в дружеские…

* * *

А после института…

Там — распределение, томление духа, иллюзия присутствия…

Мишка иногда встречался с Гошей — но все реже, реже…

Не то, что бы дружба совсем остыла — просто обстоятельства поменялись.

Так вот — они встречались все реже, реже — а после уже и вовсе — никогда…

* * *

Жизнь шла своим чередом — правда, если это был ее черед…

Странная такая жизнь, состоящая из многих гадостей и малых приятностей…

И был день рождения у Мишки — жена приготовила торт, дети туда свечки засунули…

— Задуй!!!!!! — закричали хором гости.

Мишка послушался — и дунул, но…

Земля ушла из-под ног, воздуха не стало, губы превратились в бабочку, которая затрепетала крыльями, которые вдруг стали заплетаться, как язык у заики…

— Инсульт… — поставил диагноз врач «Скорой", которая приехала с опозданием в 2 часа. — Впрочем, если бы мы и приехали раньше — это ничего бы не изменило…

* * *.

Палата — как палата… Мочой пахнет, кровати — шаткие, медсестры — грубые…

Если честно, Мишка — после перевода из реанимации — и вообще плохо соображал: где он находится, зачем и почему ему подсовывают какой-то железный горшок под задницу и при этом мило воркуют, типа — Давай, давай…

Он долго не мог вообще ничего сообразить, кроме одного?

— Это с ним смерть пошалила…

Он лежал на кровати и пытался понять — что же с ним произошло…

Веки двигались, губы — тоже, хотя и выдавали на гора какие-то странные хрипы вместо слов…

А вот остальное тело — не работало…

Ну, не отзывалось на просьбу — встать, подойти к окну и открыть форточку…

Врач как-то подошел к его постели — впрочем, даже осматривать не стал.

— У вас полный паралич… — сказал он.

— Но у меня одной руки нет…вне логики, заметил Мишка.

— Верю… — засуровел врач. — Та рука, которой у вас нет — она не парализована…

* * *

Дни проплывали в тумане — Мишка лежал на кровати с открытыми глазами и представлял себя красивым, сильным и высоким…

Эдаким — штангистом, который занимался раньше легкой атлетикой…

Телесный абсолют с душой философа… Как в античности..

Ну, в бреду чего только не привидится?

День на десятый Мишка пришел в себя — так, сразу, без всяких промежуточных этапов: пришел в себя, увидел палату, капельницу, себя, соседей…

— Мишка… — сказал один из них, чья кровать находилась справа. — Ты как?

Мишка подумал и честно ответил на вопрос:

— Никак, скорее всего…

Странно. Говорил он со свистом и нечетко, будто все зубы были выбиты, а левую половину лица от правой кто-то отделил точным ударом скальпеля…

— Это ерунда… — обрадовался некто. — Мы тут все — из ничего в ничего, главное — ты в себя пришел…

— А я был не в себе?

— Ты был нигде… — сказал некто. — Тебя из реанимации сюда привезли, потому что у них там с местами очень напряженно. И там к аппаратам подключают только тех, у кого есть шансы на выживание — а у тебя их не было, это я из разговора санитаров понял…

Мишка захотел повернуть голову в сторону говорившего, но не смог.

«Шея затекла…» — подумал он.

— А ты откуда знаешь, как меня зовут? — прошипел он. — Тоже санитары говорили?

— Да, ты что? Ты мой голос не признал?

— Нет.

— Так погляди на меня …

— Не могу… Шея затекла…

— Погоди, я к тебе сам подойду — тогда и увидишь…

Некто прошуршал больничными безразмерными тапочками — и через минуту над Мишкой нависло знакомое некогда квадратное лицо…

— Гоша? ты?

— Я… И тебя уже несколько дней зову — только ты не откликался… Вот ведь — случай какой: оказаться в одной больнице? А?

* * *

… Через день пришел к Мишке его лечащий врач и поздравил с возвращением в мир живых.

Он был весел, игрив, от него пахло винегретом из столовой и одеколоном из парикмахерской.

— А почему я голову повернуть не могу? — сразу спросил его Мишка.

— Ну, это все мелочи… — оживился врач. — Главное. Что после вашего инсульта. Вы еще можете ворочать языком…

И он хихикнул, прикрыв рот ладошкой.

— Вам радоваться надо, что жизнь взяла свое…

— Я бы предпочел, чтобы она взяла чужое…

— Хи-хи… — засмеялся врач. — Вам скоро на поправку — чувство юмора, это верный показатель выздоровления…

— Так что у меня было-то? — спросил Мишка.

— Инсульт… — сразу насупился врач. — И похоже, что вам парализовало всю левую сторону…

— Так… — вырвалось у Мишки… — Так…

— Но, — опять оживился врач. — Правая сторона у вас в полном порядке, и рука, и нога…

— У меня нет правой руки…

— Да? — смутился врач. — В истории болезни это слабо отражено… Но, с другой стороны, разве такие детали важны? Правая сторона у вас будет работать великолепно — в отличие от левой, которая работать больше не будет никогда… Но вы же взрослый человек и понимаете, что живая половина лучше мертвого целого? Не так ли?

— Так… — ответил Мишка и впервые в жизни ему захотелось сразу, здесь же: взять — умереть.

По-любому умереть, хотя лучше всего — безболезненно…

* * *

Постепенно и голову он научился поворачивать — правда, только в правую сторону. Но — уже хорошо.

И правой ногой он уже мог трогать свою левую ногу… Только особой радости это не доставляло: правая нога — понимала, что она делает, только вот левая этого понимания не чувствовала: не откликалась на прикосновения.

— Мертвые страха не имут… — думал Мишка. — Чего уж тут говорит о том, что они имут любовь?

* * *

А потом — трагедия…

Это ведь, трагедия была — инсульт?

Или трагедия была еще при рождении, когда родился без руки?

Или — трагедия была для тех сперматозоидов, что не смогли родиться на его. Мишкином, месте?

Мишка часто задавал себе этот вопрос, лежа в кровати и глядя в открытую форточку, в которой — как по экрану телевизора во время передачи «В мире животных» иногда летали угрюмые, и какие-то даже не пернатые птицы и текли тяжелые, пахнущие творожной сывороткой, облака…

А вообще — была ли трагедия?

Мишка вспоминал свою жизнь, долго и обстоятельно обсасывая ее как леденец, который дали ребята в школьной курилке, чтобы после перемены не пахло табаком из рта…

Конечно, были и обиды, и ссоры, и несправедливые наказания…

Но это же, если вдуматься — части жизни, как черный перец в ухе или прыщ на подбородке…

Да, можно говорить об идеальном подбородке, без прыща — но только говорить, поскольку если нет прыща на нем, то он обязательно вскочит на носу, что еще больнее…

* * *

После больницы Гоша зачастил …

Сначала приходил раз в неделю — с нехитрыми гостинцами, типа бутылки водки, которую почти всю сам и распивал, а потом — стал заходить каждый вечер…

Тогда еще, в больнице, Гоша его удивил своим диагнозом: «Отсутствие обоняния»…

— Как это? — не понял тогда Мишка.

— Ну, я и сам не понимаю — как. Только вот утром проснулся, и даже сразу не понял, что что-то произошло — но пошел на кухню, там у нас вечно хлоркой воняет — а ей и не пахнет.

— Кухней?

— Нет, хлоркой…

— Так… А дальше?

Решил сделать себе яичницу — как всегда, когда время или яйца есть…

Топлю на сковородке масло — ничем не пахнет…

Будто мне в нос вату засунули…

Нет запахов…

Но я — плюнул, есть охота же?

Сделал глазунью из трех яиц, скинул на тарелку — и начал есть…

А — будто бумагу жую: вкуса нет…

— Не может быть… — удивился Мишка.

Его после инсульта тошнило — потому он сосал постоянно лимонные дольки — только не конфеты, которые так назывались — мармеладные и в сахаре — а — настоящие дольки, которые были горько-кислыми, но ужасно живыми — как горные ручьи или новости по ТВ.

— Тут я и испугался… — признался Гоша.

— Ты только представь: слепой — не видит, но слышит, глухой не слышит, но видит, а я — слышу и вижу, но не понимаю, что я ем и что нюхаю…

…Мишка лежал на кровати — и понимал, что ходить он уже не сможет никогда… Проклятая нерожденная рука: ну, была б она рожденной, то он бы на костылях мог ходить. Ведь правая половина восстановится, рано или поздно…

А что толку? Без руки на костылях не походишь…

— А тебе не плевать? — спросил он Гошу. — Ну, вот по мне — что туалетную бумагу есть, что бифштекс… Только, если, сидя… Не лежа…

— Страшно… — выпучил глаза Гоша. — Ты как будто в другое пространство перемещаешься…

Мишка подумал о себе…

Нет, он жил все еще в том пространстве, которое он и не знал — но, хотя бы, начал понимать некоторые его секреты.

Секрет первый, скажем, гласил: «Никто ни от чего не застрахован».

Второй секрет… Он был еще проще:

— Можно родиться без руки — она не обязательна для рождения.

Третья истина гласила: «Первая истина — есть вторая. А вторая — первая»…

И кто сказал, что истины сложны для понимания?

* * *

Гоша зачастил — и вообще, он стал непохож на себя…

Некогда большой и уверенный в себе, он стал уменьшаться на глазах.

Мишка его подбадривал, как мог.

— Старик… — говорил он. — Ну, плюнь ты в ту вату, которая в тебе…

— Плюнул бы… — отвечал Гоша. — Но вот, вчера я поехал к врачу — и где-то наступил на собачье дерьмо…

Видно, очень свежее…

Пришел в зал ожидания — и народ так начал морщится…

Так стал кривиться…

А я сижу, мне все хорошо…

Только тогда, когда на меня начали показывать пальцами — я и сообразил: что-то со мной не то…

И осмотрел себя с головы до ног…

Да… Видимо, вам сенбернар нагадил — ну, на каблуке не просто куча, а с размер осиного гнезда…

Я сразу:

— Вы извините, я ж не знал, что оно так пахнет. Я запаха не чувствую…

А они мне — молчание в лицо, и такое презрительное, что лучше бы гадостей наговорили … Ну, Мишка — скажи — как тут жить?

* * *

Сложный вопрос…

Как жить?

Мишка и сам не знал — как?

Он лежал на кровати, пролежни проедали его бока, простыня пахла мочой, а потолок — калом…

Да-да…

Но это было именно так, и потому жить не хотелось, хотя…

Тут Мишка и подумал: «Ну, когда партия проиграна, так чего мне терять, если я, все проиграв, стану самим собой, наконец?»

И он стал.

Кем?

Тем же, кем и всегда был.

Но уже с уверенностью в том, что он — именно такой, а не другой…

* * *

Гоша ходил к нему, и ходил…

И — постоянно плакал.

И — жаловался на судьбу.

А обездвиженный Мишка лежал в своей схимнической кровати, задрав вверх восковой уже подбородок — и думал про себя. Не о себе — а про себя, тихо так:

— Бедный Гоша… Бедный… Боже, какой же он бедный — так парню не повезло…

И Гоша опять приходил, и плакал, а Мишка — все более желтел лицом и все более — как-то ни странно — жалел своего бедного друга…

* * *

Когда Мишка умер — через 2 года после инсульта — небо стояло тихое и печальное, как студень в тарелке, зачем-то покрашенной в голубой кафельный цвет.

Да… Говорили про второй инсульт, про инфаркт…

Но это все вторичные признаки смерти, как говорят мои друзья от Дзена — а вот первичным признаком — так же, как и вторичным — являлась сама смерть.

Временная, конечно — однако, что в этом мире постоянно?

Похоронили его на Николо-Архангельском кладбище: то есть, хрен знает, как далеко — хотя, и под Москвой.

На гражданской панихиде Мишка лежал в гробу и улыбался…

— Эко его после инсульта перекосило… — сказал кто-то.

И — верно. Улыбка у Мишки была лукавая — сверху вниз и справа налево…

* * *

К Мишке на могилу редко кто приходит теперь — и верно, зачем терять драгоценное время на визиты, которые не приводят ни к хорошим контрактам, ни к милому общению, ни к зверской выпивке?

Но все же, посетители есть…

Примерно раз в месяц на могилу к Мишке приезжает Гоша — и не один, а с мамой.

Гоша погрузнел, расплылся, как чернильное пятно на промокашке — чего не сказать о маме, которая похожа на изогнутый гвоздь, вылезший из каблука…

Они идут по аллейке — Гоша и мама — и молчат…

Мама ведет Гошу за руку: он лучше знает дорогу…

Бумага на похоронных гирляндах сгнила почти — но зато остовы целы, столько ржавой проволоки, что хоть зону обматывать…

А памятника нет, конечно: ну, если денег никто не платит — то и памятников никто не ставит, это же ясно…

Гоша тянет маму вперед, но она — знающая — вдруг останавливается перед этими вот ржавыми мотками проволоки и говорит:

— Гошенька! Пришли!

И тут Гоша вырывает с криком руку и подходит к могилке…

— Знаешь… — говорит он тихо…- Я все понял про тебя. Тебе повезло — и я завидую. Да, завидую… Жутко… Страшно завидую… Это грех, я знаю… Кстати, я и прелюбодействовал — это тоже грех, но теперь все равно… Я завидую тебе, Мишка! Говорят вот про перерождения… Ты слышал? Так вот… Если это есть — знаешь… Я хочу родиться в следующей жизни без одной руки…

Ветер тревожит кладбищенские ограды, и они звенят как колокола…

Маленькие колокола — простывшие, почти что безголосые…

— Пойдем… — тянет за руку Гошу его мама. — Нам еще домой возвращаться…

— Да… — шепчет Гоша и поднимается с колен. — Пойдем…

— Я ему не сказал правды… — вдруг говорит он маме. Шмыгая носом…

— Да? Почему? — искусственно удивляется та — сложно постоянно жить с таким вот сыном.

— Потому, что я сказал о будущей жизни с одной рукой…

— И? — ласково — правда, уже по привычке, но без души — спрашивает мама.

Ей психиатр давно сказал: «Главное — проявляйте терпение и нежность…»

Она его и проявляет, как может теперь…

— И?

— Соврал я и ему, и себе…

— В чем?

— А в том, что без руки — этого мало… Мало… Да! Я в следующей жизни хотел бы родиться и вовсе безруким…

Может, мне тогда повезет?

Май 2005