Я не думаю, что знаменитый американский писатель Уильям Фолкнер играл в домино.

Хотя, такого писателя и не существовало — был писать Вильям /дабл ю — вместо «в»/ Фолкнер, а Уильямы водятся не в Америке, а в Рязани, и работают не писателями, а трактористами.

Но — все равно.

Этот самый дабл ю Ильям Фолкнер в домино вряд ли играл — разве только, в детстве.

Но тогда он был еще ребенком, а не писателем — а я говорю о писателе Фолкнере, который — повторяю — в домино не играл: ему было некогда этим заниматься, не с кем и нечем…

Не с кем — потому, что он был человек крайне угрюмый и его обходили за версту те, кого он знал.

А те, кто его не знал — после первых пяти минут знакомства уже бежали стремглав, только и, думая о том, как бы скрыться поскорее от взгляда такого угрюмого и злобного человека.

Хотя. Фолкнер ни угрюмым, ни злобным не был — но отчего-то производил на всех именно такое вот неверное впечатление.

…Не было времени у него на такие игры — потому что, он был писателем, а в те времена писатели работали не по скользящему графику, как теперь — с перерывами на ТВ, пьянки, разъезды по незамужним знакомым женского пола, случайно работающих в стриптиз-барах менеджерами и бухгалтерами.

В те времена в писательской среде была железная дисциплина — как в армии: подъем — в 6 утра, зарядка, холодный душ, на завтрак — холодная перловка, и в 6-30 — уже за столом, предварительно успев наполнить чернильницу и разложить веером перьевые ручки.

Ну, перерыв на обед — полчаса в полдень — и потом до 20-00 рабочий цейтнот…

Потом быстренько поужинать, подшить подворотничок на смокинг — чтобы не оплошать, если вдруг, скажем, вызовут получать Нобелевскую премию…

Ну, да — тебя вызовут в Стокгольм, а подворотничок у смокинга грязный! Тут не просто премии не дадут — а, глядь, еще и взашей выгонят…

Ну, после подшивки — святое: родне письма написать, чтобы вошли в полное собрание сочинений, и еще дембельский дневник заполнить — важная деталь писательского творчества… Это тоже — время, и не малое… А когда рука писать устала: пальцы не железные, за день умаялись — надо считать дополнительно…

Ну, и все, день прошел: отбой в 22, пора и спать ложиться…

…Ну, а почему не было домино у писателя Фолкнера?

А потому, что далеко не копейки стоило домино в его патриархальные времена — ведь его и делали из натуральной слоновой кости, которую вкрапляли в натуральное черное дерево…

То есть, на одну коробку домино шло: 1 бивень и одно Черное дерево.

Понятно, что шло меньше — так, одна плошка от дерева и одна пятидесятая бивня…

Но уже сильно зародился капитализм в некоторых странах, а потому и наживались магнаты на простых людях без стыда: драли за это домино, как за манну небесную в голодный год.

Это притом, что манна была бесплатной, как и слоны, и Черные деревья…

Но если и предположить в бреду, что Фолкнер на домино и раскошелился, став писателем — то при его вечных переездах из деревушки в особняк, из особняка — в город /трилогия «Деревушка», «Особняк», «Город» — тут ничего уже не скроешь/, он был занят исключительно переездами.

А переезды — как всем известно — имеют одну особенность: уезжаешь из одного места с двумя чемоданами — а к другому месту приезжаешь с одним…

Так что — если писатель Фолкнер в деревушке, когда и купил себе домино — к особняку он его уже с гарантией и посеял…

* * *

Итак, литературоведческие мои изыскания приводят к тому, что Фолкнер — который писатель — не играл в домино…

А я вот — играл.

Правда, в детстве, когда еще не был писателем.

А вот потом — когда все равно, несмотря на возраст, не стал писателем — я в домино уже не играл.

Впрочем, это — ненужная деталь, о которой можно было бы говорить, если бы я лично был писателем Фолкнером, но ведь я — не он.

Так что, просто забудем об этой детали…

Но не забудем о моем детстве — ибо именно тогда я и познакомился с творчеством писателя дабл ю Ильяма Фолкнера.

* * *

Жара в Москве наступает сразу — как на лысый череп обрушивается штукатурка в подъезде…

Или не на лысый — на любой.

Тут — как?

Хлопнул слишком дверью — и получил по макушке…

Я сидел на балконе дома, который и в те, и в эти времена называется «хрущобой» и читал книгу Фолкнера «Шум и ярость».

Хотя, уже неточность — такой книги не было. А была публикация данного романа в журнале «Иностранная литература»…

Но — нет… Я не могу теперь дальше рассказывать — я зацепился повествованием за тему, которую никак не обойти, не удастся, и самое простое — просто ее немного, хоть и очень коротко, раскрыть…

«Иностранная литература» был отчего-то любимый журнал интеллигенции…

Наверное, потому, что:

1/ Он был необыкновенно толстый и на глянцевой бумаге.

2/ Он был с глянцевой же обложкой, на которой помещали если и не Кандинского, то Сикейроса.

3/ В нем печатали западных авторов, которые никогда не протестовали против советской власти в СССР и других странах соц. Содружества.

4/ На него было чрезвычайно трудно подписаться.

5/ Интеллигенции уже к тому времени в Москве не осталось — ее всю вырезали и расстреляли намного раньше…

…Короче, «Иностранка» была любимым журналом советской интеллигенцией — правда, после «Нового мира».

Но Его, этого мира уже и не было — тоже, детективная история о роли Твардовского в советском книгопечатании…

Хотя, это тогда мне казалось: Твардовский — приспособленец, Шолохов — сволочь партийная. Симонов — трехпартийная же — но еще большая сволочь…

«Новый мир»… Да… Крутизна на уровне карниза…

«Один день» Солженицына…

«Матренин двор»…

То все спорили — кто круче, физики или лирики, а тут начали дискутировать — хреновей в лагере или колхозе?

А потом — вдруг «Новый мир» перестал выходить…

Ну, должен выйти — но не выходит… Месяца два было такое затишье…

И все — напряглись: народ-то уже битый и понимающий…

Слухи пошли по Москве Твардовского сначала расстреляли, потом он окончательно спился, потом от него ушла жена — и, уходя, стрельнула в Твардовского…

— Ох… — говорили умные люди. — Не к добру все это: завтра начнут нас опять сажать…

— Ну… — парировали оптимисты. — Завтра нас сажать не будут — не те времена, оттепель… А вот послезавтра — это, да… Непременно нас всех опять посадят…

Потом говорили, что Твардовский решил напечатать книгу Солженицына «Раковый корпус».

И верно — безобидная книжка.

Те, кто говорил, что будто «В круге первом» хотели напечатать — врут: ну, перебирать не надо, все же…

Но — ладно…

Не заладилось: уже набрали «Раковый корпус» — а тут и приказ: разобрать и не печатать…

Тогда — верилось…

— Вот, — думал я. — В какое отчаянное время мы живем… Борьба мнений с перевесом в сторону КПСС, но все же — борьба! Хотели напечатать — не напечатали. Но — хотели? Осмелились?

Благословляю тебя, осмелевшее время. Мое…

* * *

Ладно, забыт уже был и сам Твардовский, и его лучший критик Лакшин…

Ах, какой критик…

Тогда еще. В детстве — я удивился тому, что критик — не тот, кто лижет калоши у румяного от вседозволенности жандарма, а тот, кто тихо говорит ему в глаза: «Слушай… А ты, выходит, румяный от вседозволенности жандарм…»

А?

Как там было у Островского? «Дорогого стоит…»

Но вот она — уже эпоха и уже «Иностранки».

Подписаться на нее было сложно — да, и дорого: чуть ли, не 30 рублей за год, четверть зарплаты инженера…

Подписывались сразу 4 человека — с тем расчетом, что каждый будет хранить у себя 3 номера из 12, но читать будут — все…

…Подшивки делали из журналов — вдруг простые технари становились переплетчиками и хвастались друг перед другом не диссертациями, которые пишут на заковыристые темы, а качеством переплетов, которые делают — хвастали…

Да…

И именно в «Иностранке» был и напечатан знаменитый роман писателя Фолкнера «Шум и ярость».

* * *

Читал, читал я и до той поры Фолкнера — ну, в 11 лет уже пора и знать сокровища мировой литературы…

Но я читал медленного, тягучего Фолкнера, который подшивал подворотнички на смокинг и садился за рабочий стол после брезгливого поедания перловой каши…

Я писательского, армейского Фолкнера читал — и, скажу сразу. На меня навевал он тихую дремоту под жужжанье заморских комаров и веру в то, что детство кончается ровно в отрочество…

Короче, скучного я Фолкнера читал — скажем, так, если не перетирать мой ответ на более мелкой терке…

* * *

Было жарко — я ходил, ходил по квартире…

Ходил…

Квартира была маленькой — но тогда она мне казалась огромной: целых 2 комнаты, да еще и кухня, и туалет с ванной в совмещенном санузле, да еще и балкон… Просто — дворец, по сравнению с семейной — ранее — коммуналкой, в которой ни только балкона не было, но и даже ванной месяцами: то в ней кто-то квасил капусту, то — кто-то другой — огурцы…

Я полез в книжный шкаф — как наркоман за таблетками — и вдруг мне на руку шлепнулся глянцевый журнал с красивой картинкой…

Будто — бабочка спорхнула или Святой дух снизошел…

Я взял журнал в руки и начал листать его…

Было много в нем всякого, но привлекло меня название — «Шум и ярость».

Меня название даже поразило — оно отражало то, что я постоянно испытывал в своей душе…

И я в ней — в моей душе — увы…

Постоянно испытывал именно шум и ярость…

Наверное, я родился психопатом…

* * *

Я начал читать это роман писателя Фолкнера — и с первых же строк удивился…

Герой романа — мальчик, сумасшедший…

Но я привык к тому, что герой романа — это солидный мужчина с мясистыми ляжками, средним доходом и стремлениями к спасению всего человечества…

Эдакий — Карлсон, который вступил в комсомол и полетел на стройки пятилетки повышать производительность труда и, ради выполнения плана, готов на все — даже на харакири и лишение себя личного пропеллера…

Я просто прилип к журналу глазами — недоумение сменилось желанием быть внутри и увидеть все, что видел герой этого странного романа…

Дождь…

Постоянно идет дождь…

И запах сена в ноздрях, вывернутых к закату…

Капли, шум дождя, неустроенность и сырость…

Это я все глотал, как таблетки от астмы: и не мудрено — от таких ощущений возможно и задохнуться…

* * *

А жара давила, сплющивала, нанизывала на себя, как на шампур неаккуратный кусок жилистого, почти несъедобного мяса…

И тогда я вышел на балкон, сел на какую-то коробку и продолжил чтение романа…

— Бах! Ух! Бах!

Это мужики во дворе играли в домино…

— Бах! Ух!

Я никогда не понимал этой страсти к грохоту.

Но — наверное — они тоже не понимали моего непонимания их страсти…

Они вколачивали костяшки домино в стол так, будто забивали последние гвозди в гробы личных врагов или насильников их жен…

Оторваться от романа я не мог — меня слишком завораживал тот стиль, что немного потом будет назван «потоком подсознания»…

Нет знаков препинания, нет кавычек и скобок — герой просто несет какую-то галиматью, но без знаков препинания…

Это бы огромный рывок в вечность обыкновенного американского писателя Фолкнера…

Но жара — давила… Жара — была, присутствовала и заставляла всех делать так, как хотелось именно ей.

А мне вот — подчиняться не хотелось: потому я пошел на кухню, залез в холодильник — и взял остатки брикета за 48 коп: от него уже давно отщипывали все — кто, когда хотел и вспоминал — но вот я оказался последним…

* * *

Я читал Фолкнера и ел мороженое.

Слух мой — обжигал грохот домино, который доходил до кишок, и врезался в них острыми гранатовыми косточками…

Глаза мои обжигали откровения Фолкнера.

Небо мое обжигали остатки пломбира — они сковали мое тело холодом, как это делала уже прежде Снежная королева с мальчиком Каем…

* * *

Иногда я нервничаю — и начинаю отрывать от рубашек пуговицы — одну за одной.

Сумасшествие? Скорее всего. Но я так делаю.

Но иногда я вырываю не пуговицы — а свои дни, бывшие когда-то.

Это не сумасшествие — безумие…

Но мне — все равно: я помню день, балкон, удары костяшек домино по столу, мороженое, которое почти полностью просочилось в рот и ждет — когда же нужно осчастливить собой желудок…

Шум и ярость…

То есть — говори, что тебе угодно — даже, если это только мысли и они не имеют никакой связи между собой.

И дано…

Но ты — просто говори…

Тот, кому нужно — услышит…

А если не услышит — ну, значит, он и не тот…

И все так просто в жизни становится…

Когда физики — очень умные, кстати — о времени, я их не понимаю…

По мне выходит, что этого самого времени — и нет…

Есть — каждый миг, и он — остается в вечности, как на моей правой руке — прививка «перке».

Или — на левой?

Да, левого от правого я тоже не отличаю…

* * *

Итак, уже ближе к вечеру.

Я сижу на балконе.

Под окнами люди играют в домино.

Я читаю Фолкнера и ем мороженое.

И не говори, что это — самое главное в моей жизни.

Нет…

Будет и главнее, наверное…

Но и это — неважно…

Домино, мороженое, Фолкнер.

Ты прочитал, мой друг?

А теперь переверни страницу!

Переверни!

Тебе только кажется, что на новой странице нечего прочесть…

Июнь 2005