* * *

…Оговорюсь сразу — мы идем от обратного хода времени, когда уже все известно: так и проще, и приятнее, и достойнее…

То есть, я понимаю радость биологов, скажем, изучающих убитую клетку: в той есть полная законченность и никаких неприятных сюрпризов, вроде мгновенного перерождения в монстра или микроба-убийцу…

Итак, что есть обратный ход времени? Нечто, что полностью отличается от ремесла гадалки: та — угадывает слепое будущее, ты же — просто сматываешь уже существующее прошлое — в клубок.

В тот, который и без твоего вмешательства смотался, кстати, из воздушного стал бетонным и его теперь — сколько ни силься — уже назад размотать не получится…

Возьмем название этого рассказа, который я сначала задумал как рассказ, потом — как новеллу, потом уже довел идею до романа — но вдруг понял, что нечего тянуть резину и наматывать объем строк для того, чтобы ощутить себя умнее и трудолюбивее, чем я есть на самом деле…

Да, зачем писать роман, если все, что ты в нем можешь сказать — может быть помещено в рассказ?

Незачем…

Итак, название моего рассказа звучит довольно реалистично: Борис Пастернак получил Нобелевскую премию по литературе, отказался от этой премии, на церемонию вручения не поехал — а там он должен был сказать речь, на этой церемонии…

Там так заведено: хочешь, не хочешь, а чужие порядки уважай — и речь говори…

И все говорят, кстати…

Кроме глухонемых…

Именно поэтому в истории Нобелевской премии и не было ни одного глухонемого: им эту премию не дают, поскольку они речи сказать не могут…

И это меня уже раздражает — такая вот явная дискриминация в отношении глухонемых…

А мне вот, скажем, безумно нравится, когда глухонемые говорят на их языке руками — это очень политично… И это очень даже внятно — как у Марселя Марсо или у В. Полунина…

Но им премии Нобелевской тоже никто не даст — они не из той оперы…

И вообще, они не из оперы — а из пантомимы…

А это — очень разные жанры одной комедии — человеческой.

За которую тоже Нобелевской премии не дают — в отличие, скажем, от литературы…

И таким вот образом, с помощью простых умозаключений, мы и приходим к выводу, что если за человеческую комедию Нобелевскую премию не дают, а за литературу — дают, то эта самая литература является исключительно человеческой трагедией, и — никак иначе…

* * *

Да, я понимаю, что застывшее до бетона время нашей современности — блещет непогрешностями…

То есть, теперь сказать о том, что генетика Вавилова не пытал следователь Хват, а Сталина убили в 1938 году прогрессивно-настроенные генералы — невозможно…

Это тогда было возможно все: ну, Хвата переехал бы трамвай, а генералы с маршалом Блюхером во главе, нанюхавшись кокаина, убили бы Сталина, придушив его шнурком от портьеры…

И Блюхер бы — этот старый растлитель комсоставовских жен — сказал бы историческую фразу: «Товарищи! Нельзя сделать яичницу, не разбив яиц!»

Ну, да — фон Пален в русской истории — уже сказал эту фразу, но, как известно, история повторяется дважды: один раз — как трагедия, другой раз — как фарс…

Правда, сложно установить, где она является фарсом, где — трагедией, но это и неважно: она может повторяться, и все!

Так что Блюхер, распушив усы, мог сказать подобную фразу…

Но не сказал — и его собственная участь было решена…

Но для Блюхера и вообще покушение на Сталина было более гипотетическим продуктом нашей эпохи, чем его собственной…

Или — если проще говорить — да не думал маршал об убийстве Сталина, как не думал о судьбе многострадальной страны своей — а если о чем и думал, то только о чужих женах, да кокаине… /кто думает о сюрреалистическом моменте — пусть почитает «Технологию власти» А. Авторханова — враз поймет, что тут шутками и не пахнет…/

Но я отвлекся, сам себе объясняя прописные истины мира, рожденного в двух ложных ипостасях: времени-пространства…

Вернемся в Б.Л. Пастернаку и его несостоявшейся речи на церемонии награждения Нобелевских лауреатов…

Ведь, как получается?

Присудили ему эту премию — и он почти на 100% должен был ее принять — а, значит, и речь сказать…

И сказал бы он эту речь — без вопросов…

Но вот, некая сотая процента вмешалась в дело — почти, скажем, как заговор генералитета против Сталина с удушением его в 1939 году…

Вероятность — та же самая…

Только — с генералами ничего дельного не получилось, а вот Пастернак — отказался от премии, и потому и не произнес свою речь, которую — подчеркиваю — должен и даже обязан был бы произнести…

* * *

Когда я читаю и теперь — древнегреческую мифологию — я не боюсь монстров и не сочувствую героям… Нет… Меня в ней волнует иное — переплетения случайностей, которые абсолютно закономерны… Если вдуматься, конечно — закономерны. А так — если просто читать, засыпая под жужжанье комаров — то так, исключительно — случайности…

Пастернак, если честно, интересен для меня лично и как модный поэт во время моего детства, и как автор нашумевшего романа — за который я пострадал, как мало кто /об этом — дальше/.

Но не думаю, что именно этим можно обосновать мой к нему интерес…

Я поясню…

Пока он было просто модный поэт, недоучившийся Дерптский художник — и сын художника, кстати, который делал иллюстрации к полному собранию сочинений Л. Толстого.

В переплетах из свиной кожи и калькой перед каждой иллюстрацией — ну… Этого всего было недостаточно для такого полного интереса — несмотря даже на то, что в своем детстве я держал в руках именно эти книги Толстого, разглядывая по сотому разу иллюстрации /была в них иллюзия акварельной бумаги/ и благоговейно думал:

— Раз их калькой прикрывают — значит, это рисунки — настоящие…

Уже тогда во мне было отвращение к тиражированию…

Но нет, и этим бы меня Пастернак не удивил бы — только вот прочитал я о том, как ему домой звонил И.В. Сталин…

Вот оно — прикосновение к мифологии…

Зевс позвонил по телефону человеку…

Тот, кто молнии кидает, убивая миллионы и миллионы людей — вдруг позвонил человеку…

Очевидной стала связка: Зевс позвонил смертному…

И это притом, что я уже знал, что смертны все — и смертный, и Зевс…

* * *

Да-да…

Сталин позвонил Пастернаку — и это факт…

Кстати, вероятность этого — тогда наваждения, а теперь уже факта — была равна вероятности отказа Пастернака от Нобелевской премии — но, как заметим, в жизни часто самая завалящая вероятность — самая и жизненная…

Конечно, мы читали все в книгах об этом историческом звонке…

Но именно читали — пережить такое было дано только одному — Пастернаку…

Не двоим, конечно: Сталин и вообще, редко когда переживал…

Хотя — и это бывало в его жизни, но речь не о нем…

Итак, это я к тому говорю, что теперь легко читать страницы, в виде протокола или пьесу.

То есть, все уже к нашему времени устоялось, да…

А потом — нет, совсем ничего не устоялось. Все движется в неизвестном направлении — хотя, конечно, и к полной окаменелости — которое наступит потом, потом… Ну, к нашим временам…

А теперь вот — воспримем разговор, как происходящий ныне — не много лет назад…

Телефон. Звонок.

Пастернак берет трубку.

— Алло!?

— Это товарищ Пастернак?

— Да…

— А это — товарищ Сталин…

…Сталин…

Вообще, имя — очень напоминает Сатану, но только с неограниченными возможностями, Сатану…

И вообще — когда звонит тебе сам Сатана — тут догадаться не трудно, что он пришел по твою душу…

Не думаю, кстати, что Пастернак думал в то время о Сатане — но что он ощущал дыханье Сатаны на себе — в этом нет у меня ни малейшего сомнения…

Нет, Пастернак в смятении — ужас сковывает его… Он понимает, что при всех своих потугах — он меньше червя под лопатой землекопа, и страх сосет под ложечкой, и тоска накрывает сердце…

И вдруг прозвучал странный для Пастернака вопрос:

— Мандельштам — хороший поэт?

— Что? — сразу не понял Пастернак. — Как?

— Я спрашиваю — Мандельштам, он — хороший поэт?

…Ну, Сталин ведь не просто так звонил, чтобы потрепаться… Нет…

Это как я физику-другу звоню иногда и спрашиваю о теории Хаоса — типа, чего в ней нового, и вообще — в чем суть открытий…

Непрофессионал спрашивает у профессионала…

Так и Сталин: не поэт, он звонит поэту Пастернаку с интересом: а что, правда. Мандельштам поэт стоящий?

Понятно, стихи «Мы живем, под собою не чуя страны» — стихи хоть и вредные, но верные по смыслу — однако, возможно это лишь случайный прорыв гениальности в посредственном поэте?

Вот он и звонит, Сталин, Пастернаку — задать ему конкретный вопрос о конкретном поэте…

И Пастернак берет трубку, дышит в нее припадочно, что-то говорит о Мандельштаме — хорошее, конечно же…

— Значит, хороший поэт? — искренне радуется Сталин. — Даже великий?

…Ему лестно, что про усатого горца не какой-то там шибзик написал, а — Поэт, настоящий, без примесей…

Но тут Сталину становится чуточку обидно — чего ж такие люди сволочные пошли? Шкурники и трусы…

И Сталин Пастернака корит:

— Если бы это был великий поэт и мой друг, я бы от него не отступился…

И, что самое, на мой взгляд, интересное — он не врет в этой беседе: да, он искренне верит, что если бы его друг был в опасности — он бы его спасал…

Но оговорюсь сразу — ЕСЛИ БЫ… БЫЛ…

А вот именно у Сталина никогда не было друга, а были одни только коллеги и сподвижники, а таких не спасать — а убивать надо во имя общего — и их — блага…

Что он всегда и делал…

Впрочем, если уж о дружбе — Киров — был ему почти другом, хоть и сподвижник — за что того и убили по его приказу…

Не был бы сподвижником — не убил бы…

Но за потерю друга мстил яростно и страстно: половину Питера за убитого пересажал…

И тут Сталин, вспомнив Кирова, скорее всего, и о своей мести ненавистному городу вспомнив — и возбудился и захотел понять: отчего это, вроде такой поэтичный и благородный Пастернак — за дорогого друга не борется?

Ну, я всех убиваю, даю им вечный покой после пыток — тоже, кстати, форма милосердия… Это мой способ проявления дружбы. Ну, а ты? Тебе ж не надо убивать — только слово постараться замолвить — хотя и без всякой пользы…

То есть, без пользы для того, за кого ты просишь — но тут же есть великая польза для себя, не так ли?..

* * *

И тут надо понять… Сталин в семинарии учился и не только садиста Нечаева читал — но и книжку «Библию», в которой написано: «Врачу — исцелися сам!»

То есть — ну, Пастернак — вступись за Мандельштама — и тот в лагере погибнет, и тебя расстреляют… Зато погибнешь ты с очищенной от скверны душой…

Ой, теперь все такие смелые — расскажут о себе целые эпопеи, про героизм и служение подпольному отчеству…

А теперь — увидим этого мулата, дрожащего у телефонной трубки, который говорит, ломая свой мулатский голос на лимонные дольки:

— И вообще. Тов. Сталин, я давно собирался сам вам позвонить… И поговорить о жизни и смерти…

Тут — явная несуразица…

Хотя, как скажут психологи — нет несуразицы, есть законы…

У Пастернака подсознание поперло, что называется, на сознание и поставило тому мат в три хода…

Сталин — он кто? Смерть…

Когда тебе сама Смерть звонит, то о чем ты вдруг думаешь? О ней, о Смерти — и о том, что она воплощает — о жизни, стало быть…

-Да? — не дослышал Сталин. — О чем, о чем?

— О жизни и смерти…

…В трубке возникла тишина — и потом она взорвалась короткими гудками…

Говорят знатоки, что Сталину просто скучно стало говорить на эту тему — вот он трубку и повесил…

И — верно, кстати…

Он, непрофессионал, звонил профессионалу-поэту с конкретным вопросом — и ответ получил.

Но вот о жизни и смерти говорить с тем, кто в этом ничего не понимает?

Это он, Сталин, и смерть знает, а потому и жизнь ломает, как хочет — и тут выше его аса нет.

Так что ему — на вопросы Пастернака непутевого отвечать?

Слишком много чести — метать бисер перед свиньями…

И Сталин повесил трубку, сказав Поскребышеву:

— Не трогай Пастернака — он не от мира сего… То есть, от мира — но очень сильно перепугался… Не надо его больше пугать — пусть пишет свою ерунду…

— А вы читали? — спросил Поскребышев…

— Вай… — отмахнулся Сталин. — Зачем? Я и так вижу, что ничего плохого и вредного он не напишет…

* * *

Да-да, хрестоматийная давно уже история — ее и пересказывать, как бы, грешно…

Однако — без нее и — мною эдакого осмысления — никак не дойти до отказа Пастернака от Нобелевской премии…

Так что, пришлось написать — для напоминания…

После звонка Сталина Пастернака обходили недели три, как чумного — а потом начали приглашать в президиумы.

То есть — и тут нормальный подход: срок карантина закончился, человек от чумы не помер — значит, у него теперь есть иммунитет.

И не простой — а, подписанный где-то той самой рукой, которая ставит подписи исключительно на смертных приговорах.

Так вот Пастернак и стал носить почетное звание Официального опального поэта…

Хотя вот, в чем проявлялась эта опальность — понять трудно…

И сборники стихов выходили, а уж переводы — просто реками текли… Да, потом так и скажут: «Его загнали в переводы, ибо не печатали…»

Ну, и печатали, кстати, а что до переводов — то дело довольно доходное, денежное, кормящее…

Так что, никто никого никуда не загонял — тем более, в переводы: «Хлеб насущный даждь нам на каждый день…»

А там не на дни было — на годы, и не хлеба, а пряников…

Но не суть, не суть…

Хотя такая вот сытая опальность всегда вызывала мой живейший интерес — я ведь читал о нищете Модильяни и Ван-Гоге, пытавшемся выменять родное — но уже отрезанное им у себя ухо — на бутылку «Кальвадоса»…

Да… Ван-Гог продал при жизни всего одну картину: тоже хрестоматийный

пример…

И членом Союза Художников при жизни не стал, и в Дома творчества за 10 рублей в 3 недели не ездил — короче, он был не опальным — а умирающим от голода, что не в счет…

Но — я так, вскользь коснулся французов — у них там опальности не было, если только в отношении к академической живописи, которую они скоро победили — пусть земля ей будет пухом…

Что же до писателей — те искали опальности, ибо без нее коммерческого успеха не было, и — ребята, типа Андрэ Жида иди Сартра и Камю писали романы о переживаниях отдельно взятых личностей, хотя и ратовали за скорейшую победу мировой социалистической революции…

Не герои их романов ратовали — честно скажем, а — сами писатели…

Правда, не все время — а пока это давало некую опальность и исключительность.

А уж когда все, как по свистку, стали кричать про заслуги Маркса, Сталина и Мао — обывателю стало скучно, правительство — ухмыльнулось, фарс тут же закончился — и все бывшие эпатажные коммунисты стали стоиками и циниками…

…Впрочем, остались и верные идее — такие, как бард Лео Ферро, писавший лозунговые песни и, ходивший на партсобрания ФКП, имея во рту сигару стоимостью в 300 новых франков /если в долларах, то — набегает 50…/

* * *

…Но — вернемся к Пастернаку…

Он — опальный поэт, член Союза Писателей, которого издают не только в СССР, но и во многих иных просвещенных странах мира — и он жутко бедствует…

Ну, да — как без драмы творческому человеку?

Ему бы помнить, что он — опальный, и он помнит об этом — с достоинством уходя от скользких вопросов в разных интервью — но не понимает, что т. Сталин, вообще-то говоря, о нем вовсе и не забыл, а просто — проверяет его моральные и прочие качества…

* * *

О Сталине написано столько, сколько туалетной бумаги в годы всех пятилеток не выпустили — бумаги не хватило…

А вот на Сталина бумаги хватило — и еще хватит…

Правда, будет вечно обмусоливание трех любимых тем: «Шизофреник — или нет?»…Так, это одна тема…

Вторая еще хуже: «Хотел как лучше — получилось, как всегда?»

Третья уж и совсем лубочный оттенок имеет: «А знал ли царь, что барин людям порку задает?»

Обидно даже — тиран такой мощи и кровавости, такой силы и демонизма — а его то в шизофреники, то в неумехи, то в идиоты записывают…

Вот, Э. Радзинский — он попытался понять Сталина, но — как историк-архиватор — просто передал факты, хотя и важные — однако уклонился от какого-либо душевного проникновения в персонаж…

И то понятно — страшно, чтобы тебя затянула Черная дыра…

Думаю я, думаю о Сталине последние лет 25 — и не просто, а читаю о нем все, пытаясь разгадать загадку этого усатого Сфинкса, который и до сих пор будоражит умы и будит страсти. И — будит обожание даже тех, кто при нем — некогда — пострадал, как теперь принято говорить…

А это не так просто, кстати…

Ты вот ударь одного человека — и даже по вине его: он на тебя всю жизнь зуб точить будет…

А у Сталина не пощечины, нет — а полное уничтожение судеб… Еще в Древнем Китае, кстати — уничтожали не только врага народа, а и всю его семью — у нас же, в России, их назвали ЧС — члены семьи…

И тоже — уничтожали…

Так вот — после пощечины человек тебя не простит — даже справедливой… А вот люди и теперь за свои десять лет неволи, за убитых своих и расстрелянных — готовы кровь проливать и песни петь?

Получается — так…

И не только, получается — так и есть…

И не говори, что все они выжили из ума — слишком простой и весьма неудовлетворительный ответ…

* * *

НО — в который раз уже — вернемся к Пастернаку…

И его отношениям со Сталиным — которых, как бы и не было никогда — кроме одного телефонного разговора…

То есть, отношений не было до телефонного разговора — а потом, уже и перезвона взаимного даже — разве могли они прекратиться?!

…А теперь — я, правда, по памяти /рыться в книжках лень/ приведу слова А. Солженицына о процессе эсера Савинкова…

Да-да, над тем самым, которого потом из камеры выбросили: дали 10 сек безмятежного полета недостойному, в сущности, человеку…

Так вот, Солженицын так написал о процессе, комментируя тот момент, что Савинков не отпирался, не спорил, а лениво признавал свою вину…

«Он лирически этот процесс понимал — как свое прощание с Родиной, как покаяние…»

…Про покаяние, может, я и переврал что — не в нем дело… Тут мне нравится определение: «Лирически понимал…»

Мне кажется, что Сталин — Пастернака тоже лирически понимал…

То есть, он со всеми играл как кот с мышами, каждую, имея возможность съесть…

Но — что характерно — ведь коты мышей не едят: они с ними играют и просто, для забавы и необходимости доводят до инфаркта…

…Сталину — раз плюнуть Пастернака по прямому конвейеру пустить: «Воронок», Лубянка, отстойник — бить даже не надо, а мышка и сломается…

Но нет, не тот накал игры, не те правила: Пастернак ведь не политик — а поэт…

И не это даже главное…

Пильняк, Бабель, Кольцов, всякие пролетарские поэты — они ж заигрывали с властью… Ну, да — они ж ее хвалили, раболепные…

Холопы — всегда скучны, с ними игра идет до перелома хребта: написал хвалебное — значит, достоин сгинуть…

А вот Пастернак-то — нет… О пролетариате не напрягается писать. Пятилетки не хвалит… Неужто, кристальной души человек?

* * *

…Ах, ну отчего никто не понял, что Иосиф Сталин всегда оставался подозрительным семинаристом…?

Он ведь до семинарии жил в нищете, да и битый часто — и богу молился…

Потом — семинария…

И вдруг — страшное подозрение: «Нет правды на земле… Но — правды нет и выше?»

А что? Они и Пушкина там проходили… В семинарии — тот Сталина и надоумил, в душу сомнение внес…

И вот — еще до чтения этого убийцы-Нечаева — приходит мысль: «А как проверить — есть Бог или нет? Грешить! Делать все против Него — коли покарает, значит — Он есть… А не покарает — нет Его, нет…»

Ну, и как по мановению волшебной палочки — через месяц в руках книжка Нечаева о том, что можно уничтожить почти всех — исключая, разве что, тех, что первым начнет уничтожать…

И вот, уже на Олимпе, став Зевсом и мечтая о личном бессмертии — Сталин позвонил Пастернаку, чтобы спросить мнение авторитета…

Он же не Фадееву позвонил, не Д. Бедному — знал, с кем говорить…

И, наверное, эта наивная неловкость Пастернака о жизни и смерти удивила Сталина… Да…

И он сказал себе: «А что? Ну, а вдруг он действительно, от Бога? Только Бог может дать человеку силу задать мне подобный вопрос… Все вот тут вокруг меня — дерьмо и от дерьма, а этот — от Бога?»

…Не надо забывать, что Сталин уже давно перерос Нечаева, убил всех, кто ему мешал — и тем самым мог себе позволить иногда подумать и на абстрактные темы…

— Да… Сказал себе Сталин. — У меня есть много доказательств, что Бога нет — но вдруг Пастернак является доказательством обратного? Не надо его убивать — пусть поживет ровно до того момента, пока мне самому с ним все не станет ясно.

И приказал Поскребышеву — своему бессменному секретарю — установить за Пастернаком наблюдение — и докладывать ему, Сталину, лишь о разных скабрезных деталях: все остальное ему, как бы, и неинтересно и краеугольного камня под теорию отсутствия Бога никак не подведет…

Поскребышев записал у себя в блокноте, направил чекистов на наблюдение и — если честно — вообще забыл о Пастернаке, поскольку у него были более насущные проблемы и более заметные индивидуумы…

* * *

А Пастернак…

Он не понимал, что он на крючке — ведь раз, ответив, на телефонный звонок смерти, ты проглатываешь наживку…

И он не понимал того, что смерть — однажды прикоснувшись — уже никогда и не оставляет?

Нет, я не моралист…

Но вот при определенных обстоятельствах — как при обстоятельствах Пастернака — я бы себе новых близких людей не заводил, грустно думая о том, что новые знакомые — это новые, хотя и потенциальные, жертвы…

А вот Пастернак не внял голосу рассудка /если у него были таковые — и голос, и рассудок/.

То есть, нашел он себе любовницу — молодую, красивую, влюбленную в него и его таланты…

Он забыл, что Око Божье всегда над нами — оно всевидяще и беспощадно…

А Сталин — уже давно был тем самым оком…

То есть, Божьим оком он никогда не был — но знал и ведал в своей стране даже много более самого Всевышнего…

Узнал Сталин о связи Пастернака — и огорчился…

Ну, сказано же — «не прелюбодействуй»! Вроде, все понятно и сказано… А он? Поэт? Как бы — от Бога, и нарушает божественные заповеди?

…Думаю, первым желанием у Сталина было покарать самого Пастернака — как не оправдавшего доверия и т. д.

Хотя, и нет… Не так все было…

…Сталин узнал о подобном безобразии, перекрестился и сказал: «Женщина его попутала грехом — уберите женщину!»…

И это — логично: бывший семинарист видит в женщине греховное начало: женщина — соблазняет, а мужчина — лишь соблазняется…

Так и было найдено решение: убрать женщину в лагеря…

И ее убрали — на 8 лет…

И Пастернак, который когда-то хотел говорить со Сталиным о жизни и смерти — позвонил ли ему?

…Ладно уж, Мандельштам — да, редкий поэт, да не отмолили у тирана: никто и не отмаливал…

Но за свою любовь, за девушку, которая обожала тебя и обожает — можно было бы позвонить?

А выходит так, что в список Пастернака тема любви не входила: только темы жизни и смерти…

Интересно, кстати… Эдакий список приоритетов…

И в этом списке любви не оказалось, нет…

Странно для поэта… Ну, что ни говори — а странно…

Ведь, если подумать — что такое жизнь и смерть без любви?

Элементарная трата времени…

* * *

Ждал ли Сталин, что Пастернак ему позвонит и станет просить об изменении участи любимой?

Он заранее знал, что тот не позвонит — ведь и Пастернак — по его мнению — человек, воспитанный в христианской морали — знал, что прелюбодеяние — есть грех…

А разве можно просить у Бога отмены наказания за грех? Нет, конечно…

И Пастернак, конечно, не позвонил — он начал писать о своей возлюбленной роман, который и назвал «Доктор Живаго»…

Он попытался создать образ, который уже был дан И. Буниным в «Легком дыхании» — а еще ранее, в «Венере» Ги де Мопассана… А еще раньше — в мифологии…

Что он хотел себе доказать?

Одно…

Неверность женщины, как это ни странно…

Неверный женщине — он ей хотел доказать ее неверность…

Неверность в том смысле, что она верна лишь своей сиюминутной страсти-любви. Которая, что ясно, греховна — но и сладостна…

Для нее же все, для женщины сладостна — а у мужчины от этого одни страдание и вырастание интеллекта до небесных высот…

И как же все просто, оказывается?

Женщину шатает по океану страстей, как шлюпку в шторм, а мужчины — страдая и плача — любят ее, такую неверную, но такую обалденно-соблазнительную…

Ага…

Примитивнее клевера и пивной открывалки…

Дерпт… Город дуэлянтов, которые разрезали друг другу лица шпагами, запивая кровавые раны горьковатым немецким пивом…

Резные соборы из камня, католические экстазы в тени от Марии…

Ненависть к женскому духу — обожание духа Матери…

Тысячи сожженных якобы ведьм — которых сжигали за улыбки и бойкие глаза…

Даже не бойкие — светлые…

И кто мне скажет, что Сталин — тот Дьявол, который впервые царил на этой земле? Ерунда! Дьявол никогда и не уходил с нее, как никогда и не переставал царить!

Ну, скажите мне…

Это в католицизме появилось: «Не хочет дать — не достойна жить…»

А ведь, это от страха часто шло…

И насилие — изнасилование — всегда от страха: а вдруг я не смогу ее удовлетворить?

Страх, да…

Я часто думал — ну, как они могут насиловать? Ведь слезы — не дыхание, рыдания — не вздохи, крики отчаянья — не признаки экстаза…

Правда, я долго думал — все пытался понять: «Зачем?»

Да, незачем — весь ответ…

Незачем…

От бессилия перед природой… Перед красотой… Перед — ощущением вечности…

И еще…

От осознания — что именно я, имярек, отчего-то любви взаимной и недостоин…

А если нет взаимной любви — остается ее грабить… Воровать — но не просто, а под дулом пистолета…

И тут, кстати — я уж скажу до конца…

Изнасилование — мерзко, отвратно и непостижимо… А отречение от любимой — как?

Ну, если оно постижимо — значит, в нашем мире и изнасилование — в норме…

Только и всего…

* * *

Иногда у автора не надо спрашивать — чтобы он сделал на таком-то и таком-то месте…

Ну, некогда я был большим противником смертной казни…

Кстати — стал ее еще большим поклонником, увидев репортаж о тюрьме для осужденных на пожизненное заключение в России.

Вообще, я всегда себе самому задавал вопрос: «Ну, ты приговорил — ты и застрели…»

И я всегда знал, что приговорить — реально, а вот расстрелять — именно для меня — нет…

Я не вообще о смертной казни себя спрашивал — а о собственном исполнении собственного же приговора…

И оказалось, что даже педофила я расстрелять не могу, даже серийного убийцу, что сто человек замечал…

Ну, тут надо нажать на курок — а у меня палец не двинется: не я создавал — не мне уничтожать…

Хотя, как присяжный в суде — я и вынес бы однозначный вердикт: «Смерть…»

Это не мимо основной нашей темы — это параллельно…

Сталин — когда сказал. Что девушку Пастернака надо посадить — вел себя евангелически… Чем и был горд… Он же, очистил гения от скверны…

* * *

Наверное, тут самое время рассказать, перепрыгивая через годы, как я впервые прочитал запрещенный роман «Доктор Живаго».

Работал я на киностудии, мне было 16 лет, должность — ассистент режиссера /ясно, что по блату брали/, среди знакомых — очень взрослые люди, и особенно один — Володя, который сначала убивал чехов в Чехословакии во время событий 1968 года, потом — пошел от раскаяния в духовную семинарию Загорска и был отчислен оттуда за избиение какого-то священника — уж, не знаю, по какой причине…

Папа у Володи был полковник КГБ — потому Володю быстренько и зачислили в штат студии на должность ассистента оператора…

Он был очень забавный тип — этот Володя…

И уже тогда работал наемным убийцей — хотя, в те самые безмятежные 70-е — таких людей по статистике и не было…

Однажды он открыл свой дипломат — и я увидел в нем пистолет и книжку… Затрепанную слегка…

Пистолетов я до того времени не видел — так что, удивление было весьма большим, хотя и выражение его — довольно скромным.

— Это что? — спросил я, глазами указывая в сторону пистолета.

— Книжка… — ответил Володя и вытащил томик, стремительно захлопывая, дипломат. — А что там у меня еще может быть?

…Это потом уже, по пьяной лавке, когда мы будем сидеть в городе Клину в командировке, он мне расскажет, что занимается взиманием долгов с неплательщиков, и как все это происходит — от и до…

От «до» — когда он мне объяснил суть — меня стало слегка тошнить, и даже не слегка — а сильно…

Но это потом уже, потом…

А пока мне Володя дал книгу — и сказал:

— Если не читал — советую… Очень душевное чтиво…

— «Доктор Живаго», — прочитал я… Б. Пастернак… А…

— Б… — сказал Володя. — Даю на неделю — и только не потеряй!

Я не потерял — прочитав за 2 дня — дал приятелю, тот — еще кому-то…

Книжка ко мне не вернулась…

Купить ее? Где? И на какие шиши?

Промурыжив Володю еще с неделю — я решил ему сказать всю правду…

Он погрустнел…

Мы были на киностудии тогда, когда я ему об этом сказал…

— Поехали, — приказал он…

И я подчинился. Ибо чувствовал себя виноватым.

Он тут же поймал такси и спросил меня:

— Твой адрес?

Я машинально ответил…

Мы доехали до моего дома, Володя расплатился и приказал:

— Быстро идем к тебе.

Мы пошли, поднялись на лифте — я думал, что вот теперь он вынет пистолет из дипломата… Вот, сейчас…

Открывая дверь ключом, я заметил, что дипломата у Володи не было — и руки перестали дрожать… Почти перестали…

— Так… открывая платяной шкаф, сказал Володя, быстро оглядывая его содержимое… — О. Женская шуба.

— Это мамина… И она у нее одна…

— Ладно… Замшевая куртка есть…

— Это папина… Правда, он умер — но, как память…

— Раз умер — она ему уже не нужна, — деловито сказал Володя, снимая куртку с вешалки…

Еще он взял цейсовский бинокль — что тоже был как бы памятью о папе — и папино кожаное пальто, которое я мечтал носить, когда чуть побольше не столько вырасту, но войду в нормальную мужскую форму…

— Тебе повезло… — сказал Володя, увязывая все это в тюк. — Дело решено полюбовно, никто никому ничего не должен… Пока…

* * *

…Это потом уже, в Клину, он мне каялся, что меня обобрал, как липку — и хоть ничего и не вернул, но чувство у меня было такое, будто в мире — пусть и временно — восторжествовала справедливость…

* * *

А книга вот — та, за которую я заплатил двумя днями моей жизни и бесконечными объяснениями маме, что куртку я потерял, бинокль разбился, а пальто взял на время поносить приятель — унижением я платил… И стыдом… Но книга…

Книга вот сама — ничего и не стоила в моих глазах…

Впрочем, может и глаза мои — не те?

У Умберто Эко тоже вот — все красиво, убийства, тайна, инквизиция — а убивают из-за «Поэтики» Аристотеля, из-за которой я не то чтоб, не убил, но и лишний раз не плюнул бы…

Наверное, это с моим вкусом и пониманием мировой культуры что-то не так…

Но я же о себе рассказываю, впрочем…

…Так что же тот самый роман Пастернака — «Доктор Живаго»?

Холодный дом — запомнилось…

Лариса — штрихами.

Живаго — как дворник.

Некий железный чекист — Ефрем — просто Дзержинский без чахотки какой-то… Меч правосудия и благодати…

Меч… Невский Саша и квашеная капуста — набор просто для запоя…

И еще фраза кого-то кому-то:

— К равным — не ревнуют, ревнуют — к низшим…

* * *

О…

Эта фраза прокатилась по мне, как шар по кегельбану: стукая по ребрам и отражаясь в сердце…

Я понять не мог: если моя любимая будет спать с равным — значит, мне должно быть хорошо?

Ну, неплохо, скажем так…

А если с низшим — тут я и стану ревновать, как Отелло?

Кстати, а Отелло и Яго были не равными, разве? Ну, по резвости Яго был покруче, хотя Отелло и помужественней. Счет: 0-0, они равны, так что душить Дездемону и не надо — тем паче, что она тут и вообще ничего дурного не делала… А и делала бы — все равно, душить не надо…

Разочарование — вот что я тогда испытал…

Сильное и большое…

Когда тебе рассказывают, что такое шоколадная конфета — а ты ее до этого не ел — и вместо нее дают хину… Это ли радость открытия? Это — печаль обмана…

Да вот, и так бывает…

* * *

Любой экспериментатор не уверен, что доживет до конца своего собственного эксперимента…

Сталин был мечтателем, все же — как я и сказал — он верил в личное бессмертие и обожал академика Виноградова за то, что тот почти научно доказал, что при нужных препаратах можно жить и до 100 лет, и даже более…

Сталин просто боготворил этого ученого — и академиком его сделал, и НИИ ему дал — а тот оказался — как и все интеллигенты — предателем: взял — и помер в 60 лет, названий препаратов — конечно же — не оставив…

А потом и самого Сталина отравили — это был для него великий момент, как я думаю…

Ну, да — он получил доказательство существования Бога, хоть и в такой странной, не сказать бы — извращенной — форме…

Ну, да же… А как еще?

Он — бывший семинарист — доказал сам себе, что есть и кара на грех: пусть грех — миллионами жизней, а кара — только одной твоей…

Кстати, я думаю — да, он долго умирал, и в судорогах, и иногда в сознании — но нет у меня злорадства, а один лишь — интерес: ну, когда он понял, что Бог есть — он как это принял? С радостью или негодованием?

Думаю, кстати — с радостью…

Хотя — это мое личное мнение…

* * *

Собственно, Сталин умер, девушка Пастернака из лагеря вернулась — он же, семейный человек, сморкнулся в платок, пролил слезу и… остался жить на даче, иногда заезжая на свою московскую квартиру…

Девушка — она что? Часть прошлого… А тут и жена есть, и все блага опального поэта…

Судить?

Да, сужу…

Нет, не Сталина — уж его только ленивый не судит…

А Пастернака — да…

Говорят, когда богам приносят жертвы — они себя ощущают ответственными, даже обязанными за них…

То — о Богах…

И — ни слова о Пастернаке…

* * *

… Хрущевское время — не лучшее из времен…

Но и не худшее…

Ой, напрасно называли Никиту — Никита-дурачок…

То есть, называли — может — и не напрасно, только надо посчитать, скольким людям Иван-дурак шеи в сказках рубит, так и юмор сразу пропадет?

Впрочем, Никита уже уставший был от крови — он ее переел, перепил, перестрадал даже, насколько это возможно…

Это как вампир, что вставную челюсть вынул — и всем грозит: «Ребята! Вот! Я крови вашей хочу!»

Ну, да…

Он так и говорит: «Хочу!»

Но не говорит же: «Выпью…»

То и с Никитой: грозен видом — неопасен намереньем…

А тут Пастернаку под его роман Нобелевская премия идет, как карп в сетку…

Ну, это мы теперь понимаем, что дают эту премию часто не за качество, а — по политическому моменту, по ерунде какой-то, типа блохи в носке или зуда в правом колене члена нобелевского комитета…

Хотя — что верней — дают, все же, по политике…

Впрочем, в чем там, у Пастернака политика — одним шведам известно…

Ну, коли им известно — и хорошо…

И вот — Пастернак…

Вообще, Нобелевская премия — это и престиж, и деньги…

Ах, мы не любим денег?

Ну, тогда покажите поименно — кто их не любит.

Все любят, как оказывается?

А славу кто — не очень?

Тоже все?

Ну, да… Простые человеческие инстинкты…

Не низменные, кстати — а абсолютно нормальные…

А теперь — увидим Пастернака…

Лицо заплаканного мулата /так Катаев сказал — не присваиваю/… Поэта… Сына хорошего художника. Художника, который учился в Германии…

И…

Так и хочется ему сказать:

— Милый… Ну, чего тебе еще? Бог дает тебе исход… Возьми ты девушку, которую отдал лагерям — не по любви даже, а из сострадания, чтобы она последние годы отогреться смогла б… И поезжай ты… Поезжай… С ней — и поезжай… Денег на твой и ее век хватит, да и не это главное — напиши о любви так, как не успел написать твой бывший друг — ставший лагерным идиотом и потопленный потом в сортире — Мандельштам… Ну, же!

…Ладно, плевать уже и на Мандельштама — он давно сгинул в сортире своим поэтическим воображением, его римские мотивы и изысканные метафоры — просто трупы в снегу, разбросаны по сопкам… Не главное…

Но ты же, Пастернак — жив еще, и обрек любящее тебя существо на пытку — не в один год, хоть и одного дня было достаточно бы… Беги, милый — бери премию, и что тебя держит?

* * *

Я гнусностей и тупостей пересказывать не люблю…

То есть, можно пойти в инет и скачать там отказные слова Пастернака…

Да, между нами, я многие и наизусть помню…

Но не хочу просто повторять то, что сказано было им: чужой позор не приносит радости, скорее — отвращение…

И вообще — для меня тут важнее иное, и никакой морали нет, слава Богу…

Просто вот я вижу, как играет кот с мышкой…

Если и правда — ад есть — то Сталин там был во время отречения Пастернака…

И он — уж не знаю, на сковородке ли, или в каком пахучем бассейне — вдруг засмеялся в усы…

Да…

Засмеялся…

Ну, ему было приятно, конечно — та самая, божественная мышь, тоже оказалась вне Бога…

И — значит…

«Бога нет — значит, все дозволено…»

Это уже — Ф. Достоевский…

Которого, кстати, тоже проходили в семинарии…

* * *

«Не сотвори себе кумира».

Это — из Библии…

Наверное, не самая разумная в мире книга — но тираж ее потрясает…

Правда. Никто не спрашивал никогда — при таком тираже — сколько ее народу читало?

Готового ответа у меня нет, кроме одного:

— Очень мало… Несколько сотен — не считая тех миллиардов, что ее пролистывали…

Пастернак для меня — давно ушедшее, еще в моем детстве, имя его отца-художника…

И никогда я не смогу понять всечеловеческой ценности романа «Доктор Живаго» — ибо ее не было для меня никогда, как и нет теперь…

Есть — великая мелодия из сладкого фильма с декорациями Сибири, похожими на Флориду…

Есть только мелодия, которая затрагивает сердца до нутра — да так, что рвет она это нутро, как носовой платок на клочки…

Есть — неприятие насилия, изнасилования, предательства…

Есть ощущение смерти — не тогда, когда ты убиваешь себя, а когда считаешь верным убивать другого…

Такая вот сумятица мыслей в голове…

Знаешь, мой друг — история не просто каменеет — она создается, пусть иногда даже в фантазиях…

И — одно надо еще понять…

Сталин, звонящий по телефону Пастернаку — это не Зевс…

Зевса и нет…

Как нет Олимпа и прочей благодати…

Силка есть? Да…

Но — очень временная…

Убийца — убивает. Даже миллионы — но потом вынужден остановиться… Или — его вынуждают это сделать: надоел уже…

И все так просто становится, так ясно…

Кстати, только неясно одно из этого ясного: кто кому звонил?

Сталин Пастернаку — или Пастернак Сталину?

Но и это уже теперь неважно, раз тот разговор состоялся…

Они уже поговорили — и это застыло в бетонном клубке… И — уже не суть, кто кому звонил…

* * *

Ты до сих пор так и не понял, о чем этот рассказ?

Верно — рассказа и не было…

А что было?

Была только вот одна никогда не сказанная речь советского писателя Б. Пастернака на церемонии вручения ему Нобелевской премии…

Вот…

И верно, кстати, говорят, что тайное всегда становится явным…

Июнь 2005