* * *

Он вышел из трамвая — номера, которого никогда и не знал — на конечной остановке…

Это был последний трамвай, наверное — или в этот район никто так поздно и не ездил — но в нем до конечной ехал Илюша один, оттого и вышел — один, и — один же, сопровождаемый лишь своей собственной тенью — пошел куда-то в сторону неровно-заштрихованного горизонта…

Снег уже не падал — он замерз: и небо замерзло, и все что над небом — если такое было, тоже замерзло, и под ногами уже не скрипело, не мяучило, а трещало — глухо и резко…

Илюша шел, не оборачиваясь на исчезающие огни — хотя, конечно, очень хотелось обернуться, ибо впереди была только размытая темнота и черный ветер, шелестящий по покорному лицу холодом профессиональной удавки…

* * *

Илюше не так давно уже пошел 43-год, а он все никак не мог оправдать надежд своих преждевременно-умерших родителей на то, что с годами он — все же — станет человеком…

То есть, конечно, чего уж тут перебирать?

Илюша и родился уже человеком — пусть и с сизым раздутым телом и стопами, похожими больше на лягушачьи конечности — только это так природой устроено, и это говорит об отражении эволюции, или о чем-то еще — но все равно, он родился человеком.

Несмотря на такой неприглядный внешний вид: это даже метрикой было подтверждено, да…

С печатью…

Родители у Илюши были люди работящие — папа трудился в типографии, наборщиком, а мама — инженером по оборудованию, все в той же типографии, где работа была сменной, но смены так лихо чередовались, что мама с папой встречались лишь изредка, хотя и с самим Илюшей — почти никогда… То есть — только по воскресеньям…

Воскресенья были похожи на ритуальные танцы аборигенов Зимбабве: ну, на шаг не отступить от того костра, у которого велся танец — и лишнего «па» тоже не сделать…

Ровно в 9 утра все сидели в кухне за столом, ели яичницу, запивая ее грузинским чаем, в котором плавали сенные палочки и прочие микробы…

Все сонно ели. Сонно пили и ждали события, которое — как зажжение олимпийского огня на Олимпиаде — должно было начать новый день. Такой светлый, такой замечательный, советский выходной день…

И это событие наступало ровно в 9-15, когда из трансляционного приемника неслась знакомая мелодия, и бодрый голос диктора Новожиловой объявлял о начале передачи «С добрым утром!»

Даже будучи совсем маленьким, Илюша понимал, отчего его родители так любили эту передачу…

Обычно их утро начиналось совсем даже не в 9, а в 6 утра — и под передачу утренней гимнастики: именно под нее они быстро мылись, чистили остатки зубов, ели всю ту же яичницу — но, почти не ощущая вкуса — и пили чай — совершенно не обращая внимания на застывшее в нем сено и прочие отбросы — и неслись на работу, из-за прикрываемой двери слыша бодрый и жирный мужской голос, который всех призывал тут же и без раздумий перейти к водным процедурам…

А на улице было сыро, мокро, моросило или падал снег, который тут же таял от плаксивого настроения…

И по грязи, надо было еще бежать до автобуса минут 10, а ноги срывались со скользких мостков в этой предательской утренней ночи — а на остановке надо было еще дождаться автобуса.

Влезть в него и показать свой проездной, зажатый предусмотрительно в зубах — аж, с самого дома…

А тут — воскресенье…

И утро начинается не в 6 утра, а в 9, и в 9-15 кокетливая ведущая не заставляет махать руками и ногами, а что-то жеманно щебечет, и даже — с потугами на разрешенный юмор…

Но не главное, что она там говорит — важнее то, что потом не отсылает всех к этим мерзким водным процедурам…

Слушали передачу внимательно, без комментариев — как воскресную мессу в церкви, где никто никогда из семьи не бывал — или речь очередного Генсека КПСС на очередном партийном пленуме…

Вообще, наверное, это было такое приобщение к выходному дню — когда можно сидеть за столом на кухне, слушать радио и досматривать в себе сны, которых недосмотрел за истекшую рабочую неделю…

Впрочем, во время передачи одна полуживая реакция была — это когда некий человек, дрожащим голосом артиста Вицина — пел песенку: «Привет друзья, Привет друзья… А вот и я… А вот и я…»

Тут папа очень настораживался, грозил кому-то пальцем и говорил:

— Тихо! Архивариус пришел! Слушаем: это всегда интересно!

— Очень… — восторженно подхватывала мама — и тут же замолкала, нарвавшись на папин весьма и весьма недружественный взгляд…

Архивариус голосом актера Вицина рассказывал пару скабрезных анекдотов, замаскированных под историческую правду — после чего передача уже близилась к завершению, яичница была доета, а чай остывал окончательно — приобретая уже вкус не сена, а компоста…

Так, передача заканчивалась — и Илюша уже обреченно ждал воскресного продолжения, которое состояло в обязательной воспитательной беседе с некоторыми, пусть и мелкими вариациями, но всегда на одну тему: «Ты должен стать человеком!»

Играла заключительная мелодия, диктор Новожилова желала всем счастливой встречи в будущее воскресенье и дожилась в свою морозильную камеру ровно до него, как казалось тогда Илюше — тут же папа выключал трансляцию, отчего-то брезгливо глядел в свою чашку и, подняв глаза на Илюшу — говорил:

— Главное. Чтобы ты — когда вырос — стал человеком…

..Вообще, Илюша знал от своих сверстников, что по воскресеньям почти все родители ведут с ними подобные беседы…

Хотя, и не подобные даже — а куда уж хуже…

Например, многим его друзьям папы говорили о Мересеьеве, который был настоящим человеком, потому что — без ног, и что они должны на него равняться…

И эти друзья потом боялись ходить в темные углы комнат, потому что им казалось, что им там отрежут ноги: чтобы сравнять их с урезанным героем и по росту, и по желанию жить непременно без ног…

А у Витьки Сычова, у которого отец был завхозом на заводе — так и вообще была ситуация… Отец его, как напивался — а напивался он с самого воскресного утра — сразу начинал говорить о подвиге Павлика Морозова, который заложил своего отца ни за понюшку табаку…

— А за что он его заложил, если даже ничего не заработал? — спрашивал не по годам сообразительный и прагматичный Витька.

— А вот, просто так… — мрачно отвечал ему отец… — Потому что человеком он был! И ты таким же будь!

— Да? — удивлялся Витька и начинал трясти головой, чтобы избавиться от видения, в котором он шел на завод и рассказывал, где находятся все снятые со станков детали, и почему у них на огородном участке не только картошка не растет, но — если что и вырастает — так это только винты и кровельное железо…

— Чего трясешься, сученыш? — спрашивал отец. — Представляешь?

— Да… — тихо блеял Витька.

— Вот… Предал ты отца, предал… Иди сюда и штаны снимай — от ремня ты обо всех этих глупостях забудешь…

У Витьки не задница была, а Красная площадь: одни багровые звезды, поскольку папаша его солдатским ремнем лупил, и все больше пряжкой норовил попасть…

И попадал, конечно — хоть с пьяных глаз иногда и мазал…

Илюшу папа не бил, Мересьевым не пугал — зато любил пофилософствовать, что тоже — не сахар…

— Ты думаешь, что если ты уже в школу ходишь, мы тебе форму покупаем, на портфель тратимся, и ты читать научился — ты уже и человек?

Это был риторический вопрос — но на него нужно было отвечать, и Илюша отвечал:

— Нет… Не думаю…

— А почему, как думаешь, ты не думаешь?

Тут уже надо было молчать — что Илюша предусмотрительно и делал…

— А потому, что ты вообще еще ни о чем не думаешь! — отвечал сам на свой вопрос папа. — И только что ты сам об этом сказал… А почему ты не думаешь? А потому, что — зачем тебе думать? Ты ж при коммунизме живешь! Форму тебе, ранец, проездной и рубль в день на обед в школе!

— 10 копеек… — вмешивалась осторожно мама.

— А я что говорю? — еще громче голосил папа. — 10 копеек — это тебе уже не деньги? Это, между прочим, целый рубль по-старому — я об этом и говорил! Или это непонятно?

Мама тут же замолкала и — папа продолжал:

— Ты пойми — надо, надо тебе стать человеком… Когда вырастешь… И мы для этого самого тебя и растим!

— Верно… — не могла не согласиться мама с таким конкретным аргументом.

Это папу ободряло и настраивало на благодушный лад:

— Ты посмотри на нас с матерью! Мы — люди, вот… Но до настоящих людей — не доросли! То есть, доросли — но чуточку не устроились. А все почему? А потому, что людьми так и не стали…

Эта тема была обычная — так же, как и та, что шла следом: «Товарищ Фишман»…

— Ты знаешь, кто в нашей типографии директор?

— Товарищ Фишман…

— Вот… И не просто так — товарищ, ибо гусь свинье не товарищ, а начальник… И не просто Фишман — а Семен Израилевич… Ишь ты, сопляк… Наш директор — ему товарищ! Да ты до его поста дорасти — может, тогда и появятся у тебя такие товарищи, а пока ты — и не человек еще, и не директор, и даже не наборщик, как я…

— И не инженер… — с легким кокетством говорила мама…

— И ты не инженер с твоим незаконченным техникумом… — зло улыбался папа. — Это тебя Семен Израилевич на это место поставил — непонятно, за какие заслуги…

— Да… — терялась мама, сразу же покрываясь жарким стыдливым румянцем… — Наверное, он таким жестом хотел помочь нашему семейному достатку…

— Вот… — соглашался папа. — Видишь, Илюша, какой человек наш Семен Израилевич? Он стал человеком — и теперь может помочь тем, кому хочет…

— И он — может… — гордо добавляла мама. — Он может, да…

— Потому что — человек… — умилялся папа. — Хотя и еврей, конечно — но стал, да — я ж ничего и не говорю. И ты должен вырасти, получить образование и стать человеком…

— А евреем — тоже?

— Ты не подкалывай отца! Евреем… Как в народе говорят? Евреем можешь ты не быть, но человеком быть обязан!

* * *

Давно уже минули эти воскресения — смесь тоски и позора…

Но вот, что странно — с годами в воспоминаниях о них негодование сменилось тихой грустью, ощущение безысходного идиотизма — сладкой памятью о безмятежном существовании…

А что? Если вдуматься — отец был прав: и форму ему, Илюше, покупали, и с голода он не умирал — целых 10 копеек в день ему полагалось на еду, не считая проездного…

Это ли не райская жизнь?

Ну, и что, что — как многие сказали бы — никакой роскоши не намечалось и не было? А что такое роскошь?

Ну, уж явно не машина, не дача и не много денег в кошельке — ибо это очень временно все. Ненадежно и за имение этого даже погибнуть можно…

Потом у Илюши было много знакомых, которые имели все, что возможно, но машины у них часто угоняли, дачи — палили, а самих отстреливали, как кабанов в заповеднике — оттого, что слишком много сала впрок накопили… Впрок — копили, проку — и не оказалось…

Странно идет время: то медленно, как автобус в деревню, то стремительно, как тот же автобус — но в иной стране и по гладкому шоссе…

И у Илюши были разные профессии, разные времена, разные скорости…

Конечно, он уже в детстве понимал, что все эти разговоры о том, что ему надо вырасти в человека — ерунда, потому что он уже и так человек, а с возрастом может только и прибавиться, так это только облысение макушки и выпадение живота за брючный ремень на метр: он был тогда сильно наивен. Ибо не ведал о возрастных болезнях сердца, почек и прочих органов — большинство из которых, являлось внутренними…

Впрочем, как выяснилось потом — вторая жена его бросила из-за внешнего органа:

— Да, ты просто импотент… — зло сказала она и ушла, хлопнув дверью…

Странный это был ответ на его вопрос о том, отчего она ему — человеку образованному и тонкому — предпочла прощелыгу с цыганской внешностью и любимым словом «ложу»…

Трудно было сказать, насколько все удачно или не очень складывалось в жизни Илюши: было все по-разному, то очень хорошо все. То — очень плохо, но если брать среднестатистическое — тихая плавная река без волн, не достигшая берегов, но — все же — и не пересохшая до дна…

Закончив школу, он поступил в институт — но не закончил его, а сорвался в богему: пошел в сторожа — стал писать картины и стихи и пить запоем… Пить запоем — это было модно тогда. И по деньгам: на закуску все равно денег не оставалось…

Благо — к тому времени уже папа умер. А то бы он не перенес такого позора…

Потом — были метания, искания… Другой институт — другой срыв…

Первая жена, вторая, третья…

И престижная профессия, в конце концов, полученная — сценарист, и страна, которая ровно на третий год после получения престижного диплома перестала нуждаться как в сценаристах, так и в остальных своих гражданах…

А потом и той страны не стало…

Но Илюша не сдавался — он пытался, как и все — выжить, и спасти то, что у него было: как то: комнату в коммуналке, любимую жену и двоих их малолетних детей…

Хотя, как спасать? Именно этого он и не знал — а потому и постоянно делал ошибки: занимал деньги для бизнеса — и бизнес тут же прогорал, занимал деньги просто так — и пропивал их с удовольствием…

И так получалось, что вот бизнес — это сплошной убыток, а от пьянства — какие убытки, если ни на какую прибыль и не рассчитывал?

Он пил все больше и больше, а зарабатывал все меньше и меньше…

То есть, он уже ничего и не зарабатывал — а если что и перехватывал где когда, так то не в счет: он знал, что иногда надо отдавать долги. Хоть малую часть: тогда тебе снова дадут в долг, и намного больше тобою отданного…

* * *

…Нет, у меня и в намерениях не было писать статью в газету «Будни алкоголика»…

Хотя, отчего бы и не написать, если бы за статью заплатили?

Только вот — кому интересна история, растиражированная по России сотнями тысяч экземпляров — не сказать бы, миллионами?

Сначала, анализируя свои неудачи, Илюша сваливал все на смену государственного строя и развал страны — той, в которой он, худо-бедно, вырос…

— Тогда страна была… Хреновая, но страна… И все мы были — ну, хоть немного — кому-то нужны… А теперь вот — никому, брошены на произвол, и потому страдаем…

Удобная теория — слов нет… И даже — на первый взгляд — почти убедительная…

А вдуматься — ой, нужность в умершей стране, она в какой форме проявлялась?

В той, что сажали и расстреливали миллионами?

А, как же? Это и была — нужность: пятилетки — зекам, в удобренья — трупы…

— Лучше уж быть и вовсе никому ненужным… — передергивал плечами Илюша… — А то излишнее внимание к твоей особе в качестве рабочей и навозной единицы — слишком дорого обходится… Кому? Именно тебе…

И вообще, теперь он видел иначе жизнь своих родителей, которых считал с детства людьми ограниченными — если не сказать, глупыми…

Они и при Сталине выжили, и при Хрущеве, и при Брежневе приспособились…

При том, что не писали доносов на других, не делали подлостей, не выступали на собраниях — хотя и голосовали «За», и никогда не вступали в КПСС, хотя и никогда не говорили, что из принципа…

И вообще — работали честно…

Хотя и нечестно — и что? Все одно — работали…

И — под эту производственную гимнастику им удавалось не сойти с ума — а дожить до воскресной передачи «С Добрым утром», под которую можно было хоть раз в неделю расслабиться…

И жизнь у родителей была — не сахар, а потому и понятно, отчего они нудили каждое воскресенье ему. Илюше, что он должен стать человеком: они хотели, чтобы его жизнь была лучше, легче и светлее…

И — спасибо им — что не делали они ему ни комсомольской треклятой карьеры, ни — трижды-проклятой — партийной, не приводили ему в пример ни первых секретарей обкомов, ни генсеков, ни — того же лже-академика Лысенко — а невинного и хорошего человека, по всей видимости — директора типографии С. И. Фишмана…

Это в детстве Илюша не понимал — ему казалось, что мелок этот самый Фишман в разрезе всечеловеческой истории, а вот, как оказалось — ну, и не Наполеон же, и вообще — агнец, жертв не творил, а только помогал при возможности…

Да, помогал — вот, маму его инженером сделал при незаконченном техникуме…

И не надо говорить, что мама с ним за это спала… Если и спала — так, не за это, а просто так, ибо если бы спала за ЭТО — то так она и осталась бы без должности, это ему — Илюше — было давно уже ясно в его зрелом возрасте…

Не сказать, что Илюша сильно скорбил по усопшим родителям…

То есть — много уже лет прошло, да и вообще — чего плакать о том, чего нет и быть больше не может?

Да, он и вспоминать как-то разучился их лица и голоса, а если и вспоминал когда, так не поодиночке, а вместе — и всегда, отчего-то, в те самые чертовы воскресенья на той самой чертовой кухне…

Но получалось странное: именно теперь, все чаще и чаще, Илюша — как нищий в Бруклине, что имеет все свое состояние в старом носовом платке: кусочек фотографии с вымаранным лицом бывшей жены и кусочек же банного мыла, спертого из отеля после первой брачной ночи, а так, богатств — целая тачка, но это уже не богатства души, а просто — материя, которая состоит из просроченных консервов, полиэтиленовых пакетов и прочего мусора…

Да… У Илюши — при огромной тачке каких-то сомнительных богатств, оставалось в куске рогожки главное — те самые воскресенья, пропитанные истинной заботой о нем и любовью — пускай и немного в те времена и отравленной, занудством…

Хотя, вот — отделима ли забота от занудства? Или — это и вообще одна и та же форма любви?

* * *

Он проснулся поздним вечером от собственного крика…

И во сне ему снился крик — значит, голосил он уже довольно давно…

Или это трамвай кричал, Проехавший под окном?

Ну, стонал, звенел, всхлипывал?

Он проснулся — и увидел себя, сидящим на кровати…

Нет, сначала он увидел кровать и заплаканное лицо жены, хотя та давно уже и не плакала — а так, отплакав, просто утвердилась именно в этом выражении лица…

А вот потом он увидел себя — и не всего, а только ступни, неимоверно длинные, в нечистых носках…

И — ноги, костистые как спина воблы, очищенная от мясной части и прополосканная в пиве…

Он медленно — оттого, что очень тихо — надел штаны, вышел из комнаты и, боясь разбудить соседей — на цыпочках покинул квартиру, прихватив с собой рваные кроссовки, которые и надел в лифте, вызванном с нижнего этажа: а как же? Правила конспирации…

А потом — он дошел до метро «Динамо», сел в него — благо, до закрытия еще было немного времени — и, сойдя на «Соколе», сел в трамвай…

Он почти с детства знал, что от «Сокола» трамваи ходят…

Но, знание — одно, а вот Илюше самому хотелось убедиться в реальности этого слуха… И потому он сел в него — не зная, конечно, номера — решив доехать до конечной остановки…

Он то спал. То просыпался. То глядел в окно, то что-то вспоминал…

И было ему очень странно вдруг услышать название остановки — а оно ему не почудилось: «Улица Верхняя Масловка!»…

Он поглядел в окно — и увидел свой дом, номер 20, по Верхней Масловке: это была его остановка, как оказалось — но ему на ней выходить не хотелось. Ибо он уже решил доехать до конечной…

И тут — плавно поплыл его дом назад, будто воспоминание — одно из многих — и все быстрее. Быстрее начал уноситься вперед трамвай, и паровозным дымом оказалось все, чтоб казалось Илюше некогда его прошлым и настоящим…

— А трамвай и точно по Масловке ходит… — подумал Илюша… — Точно… Только вот номер — какой? 23 или 27?

Сначала ему захотелось вспомнить, а потом стало лень: ну, какая разница? Зачем знать номер трамвая, который везет тебя до конечной?

* * *

Он давно уже шел в полной темноте…

Нет, не совсем так — никогда не бывает темнота полной, если есть снег… Или — даже хотя бы немного снега…

А тут снега было так много — что и не было, пожалуй, совсем темноты: ну, такая вот светлая ночь в пути от конечной остановки…

И Илюша шел по снегу — вперед куда-то… Хотя, вот — ну, куда можно идти по земле вперед, если вся она — по кругу? Только по кругу все: идешь, обходишь землю и возвращаешься…

И вспомнил Илюша сказку Андерсена «Девочка со спичками»

Вспомнил, как он все спрашивал всех взрослых:

— Ну, она же просто уснула?

И взрослые стыдливо отводили глаза, отвечая:

— Да… Конечно же, да…

А Илюша тут же и понимал, что врут ему все, что девочка не просто заснула, а — навеки умерла…

Хотя, конечно — навеки умирать — как ему казалось тогда — невозможно… Ну, если и умирают — то вынужденно, и совсем не навсегда: на какое-то время…

А теперь вот он шел пол снегу, невесть куда, к горизонту, и даже спичек у него не было, чтобы погреть руки — была зажигалка, в которой давно газ кончился, вот и все…

Он шел, шел… Иногда падал — но всегда вставал — чтобы идти дальше…

Хотя — куда дальше? Он уже доехал до конечной остановки…

— Нет… — повторял он себе… — От конечной остановки еще нужно многое пройти…

И он — шел…

А небо начинало бледнеть…

…«С Добрым утром, с добрым утром — и хорошим днем!!!» — вдруг заиграло где-то…

Илюша остановился — и сел в снег: теперь он понял, что он так никогда и не уходил из воскресенья, из своего детства, с той кухни…

«С добрым утром!» — зазвенел холодный, ледяной голос замороженной в холодильнике ведущей Новожиловой.

— Сегодня у нас передача на тему: «Как стать человеком». С воскресным вас утром, дорогие товарищи!

Заиграла музыка, запахло грузинским чаем с сеном.

— А и точно — сегодня воскресенье… — подумал Илюша…

А потом — запахло серой сгоревших спичек и подошли к нему родители — рука в руке, торжественно, словно при бракосочетании…

— Пойдем? — сказал отец, протягивая Илюше руку…

Не предложение — а просто необычная ласковость отца — заставила Илюшу насторожиться? Тот был с ним всегда суров, оскорбителен. Хамоват — и пилил, пилил…

— А что случилось? — спросил Илюша. — Чего это ты так со мной нежно вдруг разговариваешь?

Мама — она молчала, только глаза светились нежностью — впрочем, как и при жизни…

— А чего? — ответил отец. — Знаешь, воспитывать — это нужный хлеб… И не хлеб — а наказание… А теперь, чего мне тебя воспитывать? Уже и не надо — ты вот, понимаешь, стал человеком…

— Правда? — удивился Илюша.

— Да… — кивнули безмолвно мать с отцом…

— Здорово… — обрадовался Илюша, ощущая бесконечную любовь и к своему детству, и к своим родителям, и к Богу — который был организатором и творцом всего этого нехитрого спектакля…

— Ну, если я уже стал человеком — тогда, пожалуй, пора и идти…

Он протянул своим родителям руки, они — протянули свои руки ему навстречу…

И — через мгновение, которое могло стороннему наблюдателю показаться вечностью — они пошли по снегу, не трогая этого снега, ибо слегка летели над ним…

И Илюша, как ни странно — стал опять маленьким, как в полтора года: он висел на родительских руках и, каждый раз, когда они пролетали над кочками, он поджимал под себя ноги — так же, как в самом раннем детстве…

Да… Он качался в родительских руках маленькой обезьянкой — и совсем не думал о том, что недавно превратился в человека…

Июль 2005