* * *

То, что является откровением в 14 лет — в 40 становится уже банальностью…

Хотя, вот, это тоже странное утверждение, ибо — почему это из-за каких-то паршивых 26 лет разницы между точками, откровение обязательно должно докатиться до такой ерунды, как простая банальность?

Впрочем, об обязательности никто и не говорил — хотя она в интонации и просквозила…

Но не это даже меня волнует — а вопрос, какие именно откровения могут появиться в 14 лет?

Ну, что мир чужой и огромный — это уже года в 2 ясно, это откровение…

И то, что все умрут — это лет в 7, хотя тебе и не понять никогда до конца всей правдивости и жесткости приговора — а потому тут и откровения нет…

Хотя, откровение лет в 8 и есть — в том, что ты понимаешь: никак тебе не смириться с этим самым изначальным смертным приговором…

Еще, какие откровения есть?

Ну, по ходу жизни они есть: то одно, года в 3, а у кого и в 5: что у девочек ничего не болтается между ног, и вообще у них там некая пустота, в которую тянет — как космонавта Леонова в открытый космос…

А что? Тяга — а она есть.

Неосознанная, и сбагренная сладкой слюной — чем не откровение?

…Откровения следуют одно за другим — и, как ни странно, именно к 14 годам и заканчиваются…

Их — весьма ограниченно число, этих откровений — как и ограничен наш мозг, наше восприятие вселенной — которая, как говорят, состоит из сплошных откровений…

А сплошных в ней, на поверку, всего два:

1/ что она большая

2/ что ее никто, толком, и не знает — включая ее саму…

* * *

Итак, к 14 годам я был уже человеком без откровений — как я теперь понимаю: все они были в прошлом, и им не грозило перейти в разряд банальностей в мои 40 лет…

Не грозило потому, что я не думал, доживу ли я до 40 лет — а не думал потому, что был уверен в том, что так долго по жирной от навоза поверхности этой планеты люди не ползают…

…Вообще, как я понимаю теперь, в 14 лет я был удивительно циничен, хитер в свою пользу и неимоверно глуп: качества, которые попытались рассосаться во мне с годами, как гной под компрессом, но так и остались во мне застарелыми хворями…

Мы уже все поняли, что прозрения в 14 лет у меня не было — значит ли это, что я не рисковал опуститься до банальностей в 40?

Притом, что я — как бы — вроде и не рисковал дожить до таких преклонных лет?

При рождении одного вируса гриппа гриппом рискует заболеть все человечество — значит, риск банальности появился ровно с самим рождением и первыми откровениями — типа того, что молоко из бутылки легче высасывать, чем из материнской груди…

Но вообще, я начал про откровения не просто так — а со смыслом…

Хотя это сразу и не показалось понятным — меня заинтересовал другой вопрос…

Какой?

Если к 14 годам кончаются все откровения — значит ли это, что они кончаются навсегда?

* * *

Перейдя в область вечного и мифологичного — и увидим…

Ну, скажем — увидим Стрельца с винчестером в руках…

И — патронташем на обнаженном — в меру — мускулистом торсе…

И вообще — пусть у него будут ноги Пана, спина — Гермеса, глаза — циклопа, чтобы еще и на щеках — не только на лбу один завалящий…

Такой вот, бредет по Вселенной Стрелец — санитар леса…

Он с детства отличался крайним садизмом — все у лягушек лапы отрывал, майских жуков топил в нужнике, бабочек жег, наслаждаясь треском их вощеных, как южные ночи, тел…

И вообще — путь ему был в серийные убийцы, с последующим наказанием в виде пожизненного заключения — однако, тут влиятельные родители психологов позвали, обрисовали ситуацию — а те и умилились:

— Эволюция требует силы… — сказали, не сговариваясь, психологи…

— И жертвы она тоже требует…

И — если верно оценить понятие жертвы, то в нашем зеркальном мире жертвует не обязательно герой собой, но иногда — для той же эволюции — герой начинает жертвовать другими… Невинными жертвами…

— И это ничего не меняет? — ободрились родители.

— Ровным счетом, ничего, ибо жертвам в мире — точный счет соблюдается. Да… Ничего процесс обратного воплощения героя в убийцу не меняет — кроме, разве — всякой ерунды, что такой герой становится антигероем, садистом, убийцей, подонком — но разве в нашем материальном мире что-то меняют какие-то там жалкие слова?

Родители немного подумали — и согласились:

— Да, хоть груздем назови — только в печку не ставь… Ничего слова не меняют…

* * *

Так Стрелец, вместо колонии строгого режима получил статус антигероя с лицензией на убийство всех, кого ему захочется убить…

* * *

Мифология, кстати, тем и хороша — можно говорить о жутком, вроде как бы — помышляя — о гуманном…

Но я вообще Стрельца вспомнил не просто, как заурядного мокрушника — а как поучительный пример с патронташем…

Идет он по вселенной — год, два, три…

И все стреляет, убивает, заряжает свой винчестер — и хлопает то зайчиков, то нимф, то гениев…

А к 14 году патроны у него вдруг кончились — и ему надо возвращаться домой за военной амуницией…

Что он и делает…

А сколько он там домой бредет, сколько он в подвале патроны ищет, сколько спит в гамаке и думает о вымирающих инках и о роли Писсаро всвязи с историей их уничтожения — это уже совсем и неважно…

Главное — он на 14 году перестал пулями сердца метить — и ушел…

А пули-то — они откровениями и были…

Почему?

Потому, что пули похожи на откровения: ибо только пули и откровения сердца и разрывают…

* * *

…Допустим, что я ответил на свой же вопрос — возможны ли откровения после 14 лет?

Собственно, не надо было таким далеким путем ходить — нужно было просто мне перейти к моему же личному опыту…

Но — мой личный опыт никак не дает системной оценки, только частную…

Хотя, впрочем, на системную оценку я не претендую, и никогда и не претендовал…

Можно было бы, если честно, вообще опустить все это предисловие и просто сказать:

— Наверное, после 40 лет жизни я вдруг понял, как вредно читать детям хорошие стихи… Лучше вообще не читать детям стихов — пусть они живут спокойно, без знаков на судьбах и латок на чепчиках…

Ну, и сказал бы я такое?

Это было бы очень глупо, претенциозно и банально…

Банально — даже без запаха прежнего откровения…

Зачем-то мне надо было вспомнить о 14 годах, во время которых ничего выдающегося уже и не было — хотя потом вот, после 40, откровения снова появились: как в 2, 3 года, в 8…

Ну, видимо сбой на откровения в мои 14 произошел — и длился он до 40…

Это ж надо — столько лет, и — без откровений?

Ну, зато откровения, что после 40 явно никогда не становятся банальностями — может, и стали бы, но вот не успевают просто ими стать: время уже кончается, не до того…

* * *

Мое детство, наверное — было очень забавно: еще предстоит мне в нем разобраться, но вот что я уже успел сообразить: именно то время было столь сюрреалистичным, что я с первого же взгляда не полюбил художника Шишкина, но — отчего-то — восхитился картинами далекого от меня идеологически художника, Дали…

Я это так понимаю, что если ты на Луне родился — тебе лунный пейзаж и мил… А я родился в стране, где никто никого не называл — тем более, авторитетов — поодиночке — а только тройками или четверками, как лошадей под оглоблями: Маркс-Энгельс-Ленин-Сталин /ну, при мне Сталина уже убрали — именно для того, для благозвучия и ввели Энгельса: чтобы было все, как прежде, слава — как и бутылка водки — на троих/.

А что до поэзии: Пушкин — Лермонтов — Достоевский…

…Ну, да, Достоевский стихов не писал — но надо было кого-то втиснуть для комплектации троицы, а Достоевский — поэтичен /хотя, в чем — ну, это им было и видно, не мне/, и вообще — он часть той русской души, которая в истерике и выражает эту самую русскую душу…

На самом деле, Достоевский мне уже потом плешь проел — а тогда мне его громкая фамилия очень даже и нравилась, это была фамилия одного из троицы — столпа, монстра, священной коровы…

Священной корова для меня уже была потому, что читать мне ее произведения — не читали, сосредотачивая внимания на первых лицах тройки: Пушкине и Лермонтове…

…Как я потом понял уже, моей маме в детстве читали Пушкина — каждый день, на ночь и не только…

Она знала наизусть «Евгения Онегина» в свои за 40 — ей мозги, словно соляная кислота — проели эти разные строки о дяде, малиновом берете и Татьяне, которая — вообще — с послом испанским говорит…

Моя мама — благодаря этим постоянным чтениям — была настоящим зомби: она просто уже не понимала, о чем речь в той поэме: она в ней жила, как тот самый бессловесный берет на голове такой увядшей, к тому времени уже, героини по имени Татьяна…

Еще хуже — она же меня лет в 7 потащила на оперу «Евгений Онегин»…

* * *

…Нет, не это самое страшное — даже в том возрасте я понимал, что родители приносят своих детей в жертву, по тысячелетней традиции — как все тот же Хронос, который жрал своих детей — и потом долго мучался несварением желудка, вызванного этой самой малосъедобной и нездоровой пищей…

Это я все понимал, конечно — чего я не понимал, так это восторга моей зомбированной мамы перед оперой, написанной хорошим композитором и спетой не самыми плохими столичными голосами, ибо она шла в Большом театре, а там ведь — поют только хорошими голосами, иначе — сразу уходят на пенсию, даже и не успев приступить к профессиональной деятельности: а вот так — уходят сразу на пенсию, да и все!..

Итак, я видел сцену — с третьего яруса хоть и видно мелковато, зато все — как на ладони…

Ну, по сцене ходили некие люди и что-то пели: вообще-то, текст я уже к тому времени знал, а иначе — никак не догадаться, о чем они там свою околесицу несли…

Тогда я уже понял, что если ты идешь в оперу — текст учи до прихода, иначе ни черта не поймешь…

Но я потом в оперу особо и не ходил — потому и это мелкое откровение мне так потом в жизни и не пригодилось…

Я был маленький, семи лет — и с удивлением наблюдал за сценическими мытарствами престарелого дедушки с отвислыми задом и животом, который намекал, что ему всего там около 20 лет — хотя и за версту несло, что его оставили на работе в пенсионном возрасте только после звонка кого-то из Политбюро…

Я видел эту Татьяну — нет, даже в старости женщина может выглядеть достойно, но качая правнуков на своих шишковидных руках, а не рассказывая окружающим о своей наивности и нежном румянце, который давно заменили румяна…

…И Ленский — а вообще, он мне всегда более всех нравился тем, что был полный дурак — вел себя совсем уж непристойно…

Ну, дурак — это ж не профессия, это состояние души…

А вот Ленский себя формально вел — он играл дурака, а не был таковым: именно души и искренности я в нем и не заметил…

Прыгал что-то, петушился — хотя я уже знал, что в третьем акте, после его же арии — ему же каюк и придет…

…Я так и думал про себя: «Ну, стань дураком в полную страсть — все равно в третьем акте — сам знаешь, чего…»

…Вот и в жизни — знать бы, когда он, этот третий акт придет — можно было бы перед ним оторваться по полной…

Но нет ведь — все будешь думать, пока не грохнут — как Учитель: «Боже! Да минет меня чаша своя…»

И так трудно понять, что не фига, чаша сия не минет, ибо это твоя чаша, и тебе ее хлебать, а не кому-то еще… Ибо чаша — твоя, а не чужая… И чаша — твоя, и в ней — все только для тебя…

Но ведь теплится надежда, что чаша тут — случайна, как и сам ты — случайно. Ибо — случайно родился именно у этих родителей, среди которых и Отец твой, который и приготовил для тебя эту смертную чашу…

…Ну, много у меня там разных второстепенных откровений было, однако главным мне показалось то, что именно Ленский в опере и был непотребен…

То ли он не знал, что в третьем акте все равно ему помирать, то ли такой актер паршивый был — но некогда любимый мною по роману в стихах дурак Ленский превратился для меня в шута горохового, и потому я с некоторой угрюмостью начал повторять про себя: «Женя — не промахнись в этого урода»…

Ну, этот, отвислый — стрелком был завидным: свою задачу выполнил.

Потом там как-то смазано все пошло после антракта: генерал спел о любви и возрасте: ясное дело, это его утешало, ибо Татьяне он во внуки годился…

Ну, а потом и занавес…

Все вежливо похлопали, худосочные тюльпаны на сцену худосочные барышни понесли — а потом гвалт, очередь, номерки и заметное волнение моей мамы — чтобы только ей отдали ту шубу, в которой она пришла: а то ведь всучат рванье, и иди — обращайся к администрации, которая тебе еще худшее рванье вручит в качестве компенсации…

* * *

За что я маме благодарен — воспитывая меня, она шла от своего негативного опыта…

Вот, ее Пушкиным пичкали — и потому она меня не стала совсем даже им пичкать…

То есть, идея о том, что кем-то пичкать непременно надо — это в ней засело, как гвоздь в доске — и потому, избавив меня от загубившего ее собственное детство, Пушкина, выбрала она для моего пичканья других авторов — тоже сильно дореволюционных: М. Лермонтова и гр. А. К. Толстого…

Гр. — это граф…

Лоску придает, нет?

Лорд Байрон, гр. Толстой…

Но Толстой был, как бы — факультативом и почти необязательным, хоть он был и граф: но вот Лермонтовым меня почти, что с самого рождения начали грузить по полной программе…

И самое первое стихотворение, которое я выучил наизусть — это стихотворение Лермонтова «Белеет парус одинокий»…

У меня вот фотография сохранилась: мне 1,5 года, я стою на стуле в бельгийском костюме /об этом — потом/, один чулок — спущен до ботинка, рожа — умильная и грозная, и я — читаю стихи…

Это мой папа запечатлел самое первое мое чтение стиха — он был, еще к тому же, и фотолюбителем-полупрофессионалом…

…Полупрофессионал — потому, что он в свое время учился во ВГИКе на операторском ф-те вместе с легендарным Р. Карменом…

Полу… Ну, потому что вот у Кармена происхождение как-то прошло в те годы, а у моего папы подкачало…

И его выгнали за обман, ибо в анкете при поступлении он написал про свое происхождение «Рабочее-крестьянское»…

То есть, нагло соврал…

…Потом он стал физиком, делал атомную бомбу и получал разные премии — в виде медалей и облучения в 300 рентген — но фотографировать он любил до самой смерти, и делал это с шиком недоучившегося оператора…

Он очень ревностно относился ко всему, что касалось фотографии и киносъемки…

Это как если любимая девушка тебя бросила в твои 18 — ну, ты все равно помнишь о той любви, ее аромате и тревожности…

Впрочем, лично я вот — не помню, забыл — но я же не мой папа, в конце концов, у него и была иная жизнь…

Вот она, фотография…

Бельгийский костюм?

Ну, потому что мой папа на Всемирной выставке в Брюсселе отработал год, оперился, купил много фарфора, хрусталя, шуб, прочего реквизита — а мне маленький костюмчик такой с короткими штанишками /я и сам маленький был — отсюда и костюм маленький, и штанишки коротенькие/…

Вот, в этом костюмчике, впервые на сцене /эта мне любовь к домашним спектаклям… Чтобы дети отрабатывали свое назначение детей — на знакомых и родственниках…

Это вот издевательство, когда отказаться нельзя, а надо читать — даже, если и не хочется — но читать, произносить…

А не хочется — никогда, но это надо делать каждый раз, когда приходят гости…/

Я помню, как и какое стихотворение я читал…

Я навсегда это запомнил — и историю, и само стихотворение даже теперь наизусть расскажу, даже с бодуна, даже под гусеницей танка…

Я читал бойко — и это я помню…

Но бойкость была только с самого начала — ну, это как на велосипеде трехколесном с горы ехать: надо тронуться, педали сами пошли ворочаться — это бойкость страха последнего, когда ты знаешь, что — ухнешь теперь в пропасть, ухнешь — и педалей не остановить, тормозов-то и нет…

Или кто-то видел тормоза на трехколесном велосипеде?

— Под ним струя светлей лазури…

…Ну, помню…

Я не знал, что такое эта самая лазурь — да и струю представлял себе только тогда, когда писаю…

То есть, я когда писал — я видел струю, а потом было не так уж и сложно ее представить…

Ну, да — я писал, однако далеко не лазурью, хотя это и была — струя, как я уже знал в свои 1,5 года…

Но иногда слова — они тебе ничего не объясняют, но — уносят…

Уносят туда, откуда они и сказаны — не будем уточнять мест…

…Тогда я, помнится, впал почти в горячку — меня стало уносить именно туда, в небо над морем, в море, в брызги, в скрип ломающихся досок, которые чавкают ржавыми — или даже самыми блестящими — гвоздями…

Плевать было на то, чем там они чавкают — они чавкали, и гремели.

И пена летела в лицо, и струя была светлей лазури — как океан, который уже давно превратился в эту самую струю…

И — вдруг понимание, что — бесконечен океан, и лазурь, и струя — а ты уже в третьем акте, хотя не был еще ни в первом, ни во втором…

…Вранье…

Я про акты тогда и не знал еще — это потом уже, после Онегина было понимание…

А тогда — ощущение полной своей беззащитности перед тем, что на тебя набегает…

«И мачта — гнется и скрипит…»

— Эх… — подумал я… — Отчего ты, Лермонтов — такой врун и трус? Ну, чего бы и не сказать правду? Она уже не гнется, не скрипит — она сломалась… С треском — как карандаш между пальцами…

…Читая стихи этим равнодушным взрослым — я видел мачту, и я знал, что стихи написаны ровно за секунду до того, как она сломалась: не может мачта вечно скрипеть и трещать… Не в силах…

«Увы — он счастия не ищет… И не от счастия бежит…»

— Это восторг был… Откровение…

То откровение, которого никогда не будет в 14 лет — и оттого оно никогда и не станет банальностью…

Это страшное откровение было — как клеймо на всю жизнь, которым заклеймили проститутку Миледи…

Это было что-то от запаха смерти — той, что будет еще в третьем акте…

Приговор? Да…

Наверное, это было просто страшное, усталое понимание, что искать — не найти, а бежать — не скрыться…

Это страшно было — ну, вроде рождения на этот свет, наверное…

* * *

Я, наверное, к финалу стихотворения очень сильно орал…

Или не орал — но закатывал глаза, как Вертинский, когда пел свои песни: глазные яблоки мои торчали, выкатываясь, как конский навоз посреди колхозного двора…

«А он мятежный просит бури,

Как будто в буре есть покой»…

…Я стал в тот момент юродивым, кликушей — и не очень важно, что они всегда взрослые, а мне было всего 1, 5 года, и чулок у меня был спущен, и бельгийский костюм на мне был красивый, и сам я смазлив, и голос мой — колокольчиком…

Нет…

Я уж и не помню конца чтения — я не читал же стихотворение, а свою будущую непутевую судьбу с диким количеством невысказанных слов о любви тем, кого я любил больше жизни и с порезами на теле, которые никогда не были игрушечными: что-то решая, я всегда решал идти до конца, потому что думал, что другим — именно им, мною любимым — так и будет лучше…

То есть, им будет лучше без меня… Вот о чем я тогда кричал…

Я не знал, что там со мной в жизни будет — но предчувствие коснулось моей души этими самыми лермонтовскими строками — оно просто пронзило меня будущей болью, одиночеством, которое неизбежно перед смертью и усталостью от того, что еще не успел совершить, но совершишь — обязательно…

…Не помню, как меня сняли со стула и поставили в угол…

Или не в угол? Положили на кровать и накрыли одеялом?

Меня знобило тогда, жар нарастал, как скорость при спуске с трамплина — перед прыжком в желаемое забвение…

Думаю, именно в тот вечер я умер — хотя, и не совсем.

Не совсем, а — так…

Ну, это как примерка была: померили типовой костюмчик, а потом портной и сказал: «Раз модель подходит — я вам сделаю этот костюм именно по индпошиву… Вот, только мерочку сниму…»

И ясно — портному нужно время для шитья: мерочку снять, лекала всякие там нарисовать и вырезать…

Кстати, такие вот примерки бывают обычно в первом акте — еще пару актов дано не столько для портного — кому много времени на пошив не надо, он профессионал — сколько, для заказчика: у него задача посложнее будет: вписаться в тот костюм, который ему сошьет портной…

* * *

Мои человеческие данные?

Ну, родился давно — в январе 1956 года…

Был блондин в детстве — стал лысым брюнетом…

Из поэтов особенно не люблю плохих, а из хороших — М. Ю. Лермонтова…

Отчего не люблю?

Скажем так — и плюгав он, и мелочен, и сволочь, если вдуматься…

И Грушницкого мне было всегда жаль, хотя я всегда ощущал себя Печориным, хотя и понимал, что он — сволочь, как и Лермонтов…

Что? Да, именно поэтому я тоже сволочью вырос…

Творческие планы?

Они есть.

Писать стихи — что я и делаю — и даже иногда не хуже, а лучше, чем Лермонтов.

Хобби?

Думаю в ближайшее время выучить стихотворение Лермонтова «Выхожу один я на дорогу»…

Ну, да… Я его ранее не учил — а тут решил выучить…

Там есть одна строчка, которая — вдруг, кто знает — перевернет всю мою последующую судьбу?

Ну, если про парус одинокий — перевернуло все, если я уже пережил и парус, и мачту, и все остальное — может, мне нужно идти дальше?

Не было откровений в 14 лет: они были до, будут после…

Почему мне это так важно?

Потому, что мне уже — не 14, но — ужасно хочется откровений…

Какой еще вопрос?

Ну, это даже забавно…

Вы меня спросили о той строчке, которая может перевернуть мою судьбу?

Что? Такой строчки не может быть?

Может, может…

Как там, у ненавистного мне, Лермонтова было?

«И ДУША С ДУШОЮ ГОВОРИТ»…

…Нет…

Больше я на вопросы не отвечаю…

Июнь 2005