Тургеневым я зачитывался в детстве — лет в 10.

Моя мама была человеком очень романтичным и лиричным, но даже она стала опасаться за мое душевное здоровье, когда увидела меня на диване с томиком Тургенева в руках…

Понятно, что в руках у меня она ничего иного и видеть не должна была — Бунина и Мопассана я читал в ее отсутствие — но и теперь не отопрусь: Тургенев мне тогда безумно нравился…

Я понимал, что жить — следуя советам взрослых — глупо, а потому и пытался открывать иные источники полезных советов…

Тургенев тут пришелся — как нельзя более кстати…

Елена… Ну, она чего? Мятущаяся душа, что ест на обед ветчину без хрена… Все так розово, но ужасно безвкусно…

А тут — Инсаров: именно тот самый хрен к той самой ветчине…

Такой многозначительный, нудный, очень себя любящий — но умеет барышням мозги задвигать в нужный ящик…

Ну, он давно понял, что девицам не о любви надо говорить — им все об этом говорят, а — о революции, хотя непонятно когда и непонятно, где, но все равно — это очень сильно влияет и на девичьи умы и на их же, еще не вполне окрепшие, души…

Знал бы Тургенев, о чем я думал, читая его произведения…

Впрочем, что мне Тургенев?

Эх, хорошо, что не знала о моих порочных мыслях моя непорочная мама…

* * *

…В 20 больницу г. Москвы меня доставила «Скорая» — правда, до ее приезда я часа полтора то терял сознание, то полз по пустырю, состоявшему исключительно из консервных банок и битого стекла.

Но и тут сказать надо, что до всего этого я успел упасть с третьего этажа общаги ВГИКа, потерять сознание на неопределенное — но весьма долгое время — и потом попробовать встать на ноги…

Одна нога — левая — прокрутилась на 180 градусов — так что я опять потерял сознание: вид крутящейся произвольно ноги привел меня, если честно, в полное замешательство…

Потом уже был этот пластунский марафон по пустырю и консервным банкам, «Скорая», которая приехала вместе с ментами: я так громко матерился, что кто-то вызвал сначала Ментов, а уж потом менты вызвали скорую…

У меня был болевой шок, как сказал врач — оттого мне тут же вкололи морфий, закинули на носилки и повезли в принимающую больницу, которой в ту ночь оказалась больница № 20…

Если спирт греет сначала желудок, а потом все тело — то морфий греет тело сразу, доводя его до мурашек…

Этим наблюдением я поделился с врачом, который был почти моим ровесником — ну, если только, чуточку постарше…

Он посмотрел на меня внимательно и сказал:

«А ты что, думал, будто Менделеев и Блок просто так были морфинистами? Да и не только они… Вот, скажем — я тебе столько могу назвать великих людей, что…»

Но тут меня привезли в больницу — благо, ехать-то недалеко — и ничего я не узнал о влиянии морфия на великие умы ушедшей эпохи… Впрочем, мне и было — не до того…

А потом я лежал на кровати — ну, после всех этих надоедливых процедур заполнения разных бумажек в Приемном покое — и ждал операции…

4 суток я лежал на спине, постоянно теряя сознание от боли — и мне казалось, что у меня сломан позвоночник.

Но я и сам знал, что насчет позвоночника мне все кажется — а если что и сломано у меня, так это шейка бедра…

«Старческий перелом»… — сказал один врач, разглядывая меня в полуголом виде на кровати…

— В старости так вот, в муку, сустав не перемолоть… — задумчиво сказал его коллега, стоявший рядом… — Тут надо сколько энергии иметь, чтобы с третьего этажа спрыгнуть?

— Да… согласился первый. — В данном случае, это — юношеский перелом…

Они переглянулись и засмеялись, как над каким-то забавным, но довольно пошлым анекдотом…

…Я лежал на спине, подкладывая под нее планшетку: тогда была мода на офицерские планшетки, а у меня она и не от моды даже была, а от отсутствия денег на покупку портфеля или «дипломата», а эту планшетку мне один подполковник знакомый дал — они у него уже из ушей лезли…

То есть, я не видел, что там лезло у него из ушей — это он сказал, как и то, что ему дают эти планшетки каждые 5 лет, а сносу им — нет, и вообще — он ходит с той, что спер у кого-то еще в военном училище: она у него вроде талисмана…

Короче, я не отказывался: взял планшетку, сказал «спасибо» и подумал про себя, что надо будет его жене посоветовать так часто этому подполковнику — ее мужу — не изменять с посторонними: он, все же, в чем-то даже достойный человек, достойный иногда сопереживания…

Впрочем, жене его я так ничего и не сказал — а зря: видимо, надо было… И — скажи я ей так — возможно, я и не упал бы с 3 этажа: Бог любит милосердных… Но я оказался черствым — и вот к чему моя черствость и привела…

Об этом я думал, лежа на спине и мучаясь от неимоверной боли во всем теле, особенно — в позвоночнике…

Собственно, я о многом думал — когда, правда, мог вообще о чем-то думать: боль разрывала меня изнутри, будто кислород воздушный шарик… Но, в отличие от шарика, я не летел — а съеживался и фырчал, будто в нескольких местах меня пронзили иголками и кнопками…

Накануне операции приехал мой друг — Андрюша Логунов.

Он был уже врачом, настоящим — у него даже был свой белый халат, шапочка и стетоскоп…

Вообще, мы с ним были одноклассниками, но это меня носило в разные стороны, а вот Андрюша уже с девятого класса решил поступать в Мед…

Он поступал сначала в Первый мед…

Но не поступил…

Дело в том, что в Первый тогда евреев не брали вообще — зато их охотно брали в третий, но за большие взятки.

Андрюша евреем не был — но внешне чертовски смахивал, оттого его и прокатили…

Вот меня бы — не прокатили, потому что я похож на монгола, хотя и наполовину еврей, а русского Андрюшу — не взяли, потому что он был похож на еврея… Вот такая чехарда, да…

Поскольку Андрюша евреем не был — соответственно, и денег для взятки в Третий мед у него тоже не было — оттого на следующий год он и поступил во Второй мед, который был в меру антисемитским и в меру взяточным…

Андрюша зашел ко мне в палату и сразу же спросил:

— Что, очень хреново?

— Очень… — честно ответил я.

— Обезболивающие, какие дают?

— Ну… Тут какая-то старушка-нянечка по утрам и вечерам ходит, и на подносе у нее две горки таблеток. И — что приятно — ты сам можешь выбирать, из какой горки таблетку брать, никакого насилия и прессинга со стороны старушки…

Она сразу говорит:

— Тебе от боли или для сна?

Тут ты сам и решай — от чего, потому что из вопроса уже ясно, что от того и другого таблеток тебе не дадут, а только — одну, и всего от одного вида страдания…

— А… Анальгин и димедрол… — хмыкнул Андрюша. — Не густо… Погоди — я с дежурным врачом поговорю…

Он куда-то убежал, потом вернулся:

— Он тебе два укола морфия сделает за ночь… Я договорился…

— Хорошо… — прослезился я: мне надоела боль, которая мешала даже думать и каждые 10 минут отправляла меня в нокаут: сознание терять не так тяжко, как противно, и мне эти постоянные мои вырубания уже, если честно сказать, надоели…

— Менделеев тоже был морфинистом… — поспешил поделиться новыми знаниями я. — Блок вот… Тоже…

— Так… — суровым тоном сказал Андрюша, доставая какие-то огромные таблетки из кармана халата… — Ты не думай о ерунде — но думай о полезном: глотай пару капсул — и лежи, не двигаясь…

— Двигаться я все равно не могу… Сразу сознание теряю, если двигаюсь… — проникновенно сказал я. — А твои эти капсулы — они от чего? От боли или для сна?

— Они для операции… — сурово сказал Андрюша, засовывая мне эти капсулы в рот…

— А теперь — запей…

Пил я из поильника: в нем был холодный чай с лимоном, который накануне в термосе привезла мне моя мама…

Андрюша вытащил из-под моей спины планшетку…

Штанов на мне и так не было — равно, как и трусов — все это у меня отобрали в приемном покое…

Он деловито пощупал матрас…

— Ага, клеенка… — удовлетворенно сказал он. — Ладно, тогда вообще все отлично…

— Что отлично?

— Ничего… Ты лежи себе и расслабляйся — завтра же операция…

Я ничего не понимал, да — и не хотел понимать: на деле, быть больным очень удобно — что-то вроде солдата в армии или курицы в колхозе: за тебя решают все, а твое дело — только расслабляться…

И тут в животе у меня заурчало…

Сначала — тихо так, лениво — а уж потом… Урчание превратилось в рык, рык — в живототрясение: будь на моем животе Помпея, она бы тут же рассыпалась, как карточный домик…

…Стыд? Да, великий… И не просто стыд — а смерть, пришедшая не в смокинге, а в переднике ассенизатора…

Ты ждал джентльмена? Ну, получи говночиста…

Из меня хлынуло все, съеденное мной за 5 последних дней — и ах, если б из ушей музыкой или кровью из носа… Нет, оно вырвалось самым элементарным дерьмом — и совсем даже не из ушей…

Двигаться я почти не мог — иначе сразу терял сознание: за последние дни я научился уже этой обездвиженности — и я смотрел, как коричневыми становится простыня, одеяло, наволочка, я сам…

Я хотел умереть сразу же и навсегда — но для этого нужно было сдвинуться с места, а именно этого я и не мог…

По щекам моим текли слезы, но я молчал…

А Андрюша уже куда-то сбегал, приволок с собой огромный таз, губку…

Школа… И маленький мальчик, которого постоянно все обижали…

Я всегда считал, что именно я его и не обижал — но потом, уже, пересмотрев в воспоминаниях эти самые школьные годы, понял, что если его кто и обижал, так именно я…

Он был маленький — а потому я его постоянно брал под подбородок — сверху вниз — и умилился от того, какой он маленький…

И это длилось…

А в 9 классе в класс вошел высоченный жираф — ну, не под два метра, а около…

— Андрюша? — изумились все.

Вопрос был дурным — и даже более того, риторическим: это был именно Андрюша, которому надоело быть маленьким…

Я хотел ругаться матом… И я даже пытался это делать…

Я хотел оттолкнуть руки с губкой — но знал, что тут же потеряю сознание: оттого я лежал, как труп — но не в земле, а в своем же дерьме — и плакал, пытаясь материться пропавшим голосом…

— Ничего, старик… — говорил Андрюша. — Это ж все твое, а не чужое…

И он мыл меня, обтирал, даже перекатывал с простыни на простыню — и что-то говорил, говорил…

— Слушай… А вот Инсаров… Ну, в дерьме, как я…

— Это… Это… — нахмурился Андрюша. — Тургенева что-то? Инсаров… Ну, да… «После»? Или — как-то так?

— Накануне

— Точно… А я думаю — название какое-то странное… И — что Инсаров? Он, вроде, в революцию играл? Ну, делал вид… И что он?

— Ну, если бы он — как я, тут, а Елена — рядом, как ты и с губкой?

Андрюша перестал вытирать с меня дерьмо и сказал серьезно:

— Елена бы кричала об идеалах — и ее б вырвало… А я — врач, хотя и ты не такой идиот, как Инсаров… Ты ж веришь в то, что говоришь?

— Иногда… — честно ответил я…

* * *

Утром привезли каталку.

Не привезли — привезла, одна краснорожая баба, лицом похожая на бугристую свеклу, телом — на баклажан, перевязанный нитками…

— Так… — сказала угрюмо баба. — Напарника нет, а тебе надо на каталку — так что, обезболим и перенесем…

Она взяла в кулак шприц — и вколола его в меня так и с такой силой, будто ножом добивала кабана.

Я потеря сознание — но очнулся уже на носилках.

— А ты и легкий… — саркастически сказала баба. — Легкий — но вредный…

Она взялась за носилки — и я поплыл по коридору в сторону операционной…

Ясное дело, что Андрюша договорился, но морфия мне сделал врач всего один укол… При Андрюше…

А когда тот уехал — я всю ночь нажимал на кнопку звонка, никто не приходил — однако, врач появился под утро и сказал:

— Морфия — не положено…

И тогда я нащупал свою планшетку под подушкой, и вновь подложил ее под спину — и так прождал до самого утра. До операции…

Наркоз — ну, этот самый укол — наверное, уже давал о себе знать…

— Да… — думал я… — Заморочил этот Инсаров девке голову… Ну, что мы знаем о революции в Болгарии? Ничего… А почему? А потому, что ее там и не было… Короче, все в этом романе — не так, но вот название очень хорошее: «Накануне»…

Ну, да… Накануне… Это ожидание… Тогда, о ком написан роман? Об этом понтовщике Инсарове? Нет, конечно — о Елене, это у нее все накануне, и лучше бы ей умереть от чахотки, чем дожить до понимания безысходности существования…

Завезли в операционную.

Опять я потерял сознание — пока меня перекатывали на операционный стол…

Очнулся я уже на столе — но ненадолго: уже начали давать наркоз…

— Считай… — Сказал врач. — 10… Ну… По убывающей…

— 11…

— По убывающей!

— 10, 9, 7, 5, накануне…

— Что?

Меня хлопали по щекам — но это все смутно…

Утро было… Не уверен — но, наверное…

ПИсать ужасно хотелось… А я — не мог…

Андрюша приходил…

Мама…

Но это все очень зыбко — не просто, как в тумане, а как в упаковке из ваты…

В бреду я видел себя не Инсаровым, нет — наоборот, Тургеневым…

— Эх… — говорил Тургенев. — И угораздило ж меня… И про Базарова — разве не я писал? Я… Увы мне — и ах…

Это ж, сколько бомб в честь моего героя кинули? Нет уж, Ваня — не беги от правды: не одну, брать, не одну…

* * *

А потом я отрыл глаза — резко так, будто пил накануне — но протрезвел к утру…

Реанимация: синий свет и на столах медсестер докторская колбаса, плодящая микробов…

— Ты чего? — прохрипел сосед справа, умерший днем позже. — Ты чего лыбишься?

— А… — беспечно ответил я… — Накануне… Накануне… Я все там жил — и надоело: теперь наступило сегодня…

Сентябрь 2005