Жизнь в больнице — это не просто жизнь, а приближение к смерти: впрочем, как и в настоящей жизни…

Только в настоящей — в ней путь к смерти длится десятилетиями и по шажку, а вот в больнице — неделями и прыжками, иногда даже — прыжками совершенно смертельными…

В реанимации я лежал неделю, наверное…

Там было жутко скучно, и визитеров не пускали, а публика рядом была квелая и постоянно умирала…

Лежали мы по двое, на разных кроватях, но разделенные занавеской…

Мой сосед первые сутки моего пребывания был очень тих, что-то бормотал иногда себе под нос и утробно кашлял…

Потом говорить он перестал — но кашлять стал все сильнее и сильнее…

Я видел через занавеску его силуэт, который то поднимался, то падал на подушку — все это было, как в театре теней, про который я читал несколько книжек с иллюстрациями, но сам никогда так и не бывал…

Так что, тут у меня было некое подобие этого театра, где главным кукловодом и куклой — по совместительству — являлся мой сосед…

Впрочем, представление длилось недолго: сосед — точнее его тень — поднялся с кровати, потом рухнул на нее — у него изо рта вырвался фонтан, который довольно быстро забрызгал всю нашу разделительную занавеску, то бишь экран театра теней, что сильно, даже до безобразия нарушило видимость…

Врач пришел минут через десять…

— Смерть наступила из-за кровотечения… — равнодушно сказал он. — Везите его в морг и сообщите родным…

— Владичка Сергеевич… — засюсюкала одна из дежурных медсестер. — Мы не можем никого в морг везти — у нас тут умирающие.

— Ну, так они и с вами, и без вас помрут… — невыразительно сказал врач. — Так что, не отговаривайтесь, а везите: нам койко-места нужны…

Завязалась тихая, нудная склока, где были припомнены и заказы, которые не достались реанимации, и даже путевка в Дом отдыха под Черновцами, которую отдали против всех ожиданий не какой-то Марье Терентьевне, а молодой медсестре Люсе из травматологического отделения…

Но врач был калач тертый, позиций не сдавал и на все жалобы отвечал, что пусть-де обращаются в местком…

Когда же медсестры напомнили врачу, что он и есть этот самый местком, он и тут не оплошал, а просто посоветовал приходить к нему в кабинет в назначенные для приема страждущих часы…

Но, если честно, на фоне серой жизни реанимации — и эта перепалка стала для меня настоящим событием…

Ну, да — такие нудные слова, как местком и заказы наполнились для меня новым смыслом — в них была пусть и наша, Советская, хреновая — но все-таки жизнь, это были ниточки туда, в поток страстей и суету отношений живых людей… Во все то, чего мне так тут не хватало…

Сосед лежал еще часа 3…

Ему, конечно, было уже все равно, где лежать — но вот близкое соседство абсолютно мертвого тела меня не столько смущало, сколько неосознанно беспокоило…

— Перестань… — начал убеждать себя я. — Живых надо бояться, а не мертвых: все мертвецы — благостные и тихие, гадостей не делают, лежат себе и лежат, правда, со временем начинают разлагаться и их едят червяки…

— Мама дорогая… — подумал брезгливо я. — Червяки… Скоро они по нему заползают — а потом и на мою кровать переберутся…

…Ну, я сразу понял, что успокоитель самого себя из меня никакой — не сказать бы хуже — а потому жалобно спросил у медсестры, которая сидела за столом и ела бутерброд с докторской колбасой:

— А вы скоро моего соседа увезете?

— М-м-м… — промычала та, и, прожевав — перевела свое мычание на родной для меня язык:

— А ты чего — так к нему привязался? А?

Если бы я лучше себя чувствовал — я б ответил, а тут смолчал…

— Слышишь? Кать! Нет, ты слышала, а?

— Слышала я все… — недовольным тоном ответила та самая «Кать» — вторая медсестра, которая не входила в мое поле зрения. — Все из себя начальников строят, даже сопляки!

— И не говори… — откликнулась первая медсестра. — Все командуют: отвези, привези. А мы им не такси!

— Эт точно… Главное, лежи уж себе и помирай — а он нет, все командовать хочет… Клиент…

— Точно, Кать. Командует, а у самого уже почти пульса нет…

— Эй, ты… — обратилась она ко мне. — Мы тогда твоего соседа отвезем, когда и ты помрешь: и нам два раза не гонять, и вам будет веселее…

— Ха-ха-ха… — прозвучал громоподобный смех невидимой мне «Кать» и я понял, что если у нее и есть чувство юмора, то весьма и весьма настроенное на гробовые темы…

* * *

…Впрочем, соседа моего потом увезли — просто врач опять пришел, что-то кричал про койко-места и топал ногами: тут моего соседа и сбагрили… А на его место положили старика, очень внешне похожего на актера Закариадзе в фильме «Отец солдата»…

Я видел его, когда каталку везли от двери — ну, секунд 5 — и изумился такому вот впечатляющему сходству…

Нет, я даже сначала подумал, что это самого Закариадзе привезли — но потом поскрипел мозгами и решил, что если бы Закариадзе был при смерти — его бы отвезли в какую-нибудь более почтенную больницу, типа кремлевской — он же, все же, Народный артист, а не такой, как мы все тут — шантрапа перекатная…

Сосед мой оказался очень даже интересным…

Нет, говорить мы не говорили, но он за испачканной кровью занавеской /поменяли ее только следующим утром/ зычным голосом и с кавказским акцентом постоянно говорил одну и ту же фразу:

— Не буду умирать!

Фраза была одна — а интонаций множество…

Это звучало так:

— Нэ буду УМИРАТЬ!

— НЭ буду умирать!

— Нэ БУДУ умирать!

И еще иногда — когда, видимо, моему соседу было совсем плохо — интонация была со знаком вопроса:

— Нэ буду умирать?

* * *

Через несколько дней утро для меня начиналось как обычно: нам всем выдали утки — ну, тем, кто не лежал с катетторами — и включили на полную мощность в рукомойнике…

Для новеньких сестра объяснила:

— Кто за пять минут не пописает — тому я сама поставлю катеттер, мне с вами тут возиться некогда…

После ее этих слов я писал сразу — от страха… Просто в первый свой день в реанимации я был не слишком свеж, довольно устранен и плохо соображал, что к чему после наркоза — а потому и дотянул до того момента, когда сестра вознамерилась мне поставить катеттер…

Пытка длилась минут 10, катеттер она мне вставить так и не смогла — но именно с того дня я стал писать с кровью, что продолжалось еще недели 3, если не 4…

А потом — вдруг — пришли какие-то медсестры, ловко перекатили меня на каталку и увезли в светлый мир живых, называющийся общей палатой…

Вообще — как объяснили мне эти медсестры — мне жутко повезло, потому что в травматологии на данный момент мест не было — и потому меня было решено определить на несколько дней в постоперационную палату…

— Повезло тебе… — сказала одна медсестра. — Ты Бога благодари — он за тебя, видимо, где-то заступился…

Палата была на шесть коек — я был, что понятно, шестой, но зато у окна, которое — впрочем — все равно было заклеено белой бумагой, так что толку от него особого и не было…

В больницах знакомятся еще быстрее, чем в поезде дальнего следования… И это понятно… Если ехать на поезде до Сочи — это менее двух суток, а уж если лежать в больнице — то тут и неделей не отделаться… Так что — прямой резон знакомиться сразу, без всяких подходов и уверток…

Всех соседей своих я как-то не запомнил — но вот троих… Троих — навсегда…

Один — был евреем средних лет, жутко шепелявил и постоянно причмокивал губами…

Впрочем, ему было от чего причмокивать: работал он в должности директора какой-то крупной базы, ездил на своей «Волге» и ел исключительно в ресторанах…

Ресторан, как ни странно — его и погубил: ел он в «Арагви» ребрышки с шашлыком, а там баранья косточка затесалась где-то… Ну, он ее проглотил — а она ему кишки и порвала, зараза…

— 10 месяцев уже лежу тут… — говорил Семен — соседа звали Семеном. — А? Уже надоело мне лежать — значит, скоро выпишут…

В животе у него была дырка — и дважды в день медсестра совала в эту дырку шприц без иглы и промывала все — уж, не знаю, что — слабым марганцовым раствором…

Так — понаблюдав за экзекуцией — я понял, что у Семена не одна, а две дырки в животе: в одну жидкость втекала, а из другой вытекала…

Надо сказать, что эту сцену я наблюдал только один раз: зрелище было такое, что видеть его один раз, особенно по любопытству — было можно, а уж второй раз — противно и незачем…

…Второй сосед — из запомненных — был молодой парень, которому было года 23: он лежал после резекции желудка, который ему укоротили на две трети после опасного для жизни желудочного кровотечения…

— Я с работы пришел… — рассказывал он по сотому разу. — Ну, с работы… Как все с работы приходят, да? Жрать хочу, жена орет, сын орет… Все орут — а я жрать хочу… Ну, как все после работы… Да? Беру сардельку — и в рот… Жена орет, сын орет, а я — жру… Ну, я ж после работы, а?

И тут — по штанам кровь потекла… Из жопы… Тут и я заорал…

Заорал — но еще стою…

Я ору, жена орет, сын орет… Все орем… И это — после работы, да?

Работал он в троллейбусном парке механиком — но прободную язву на этой тихой работе умудрился, все же, заполучить…

— Потом… Жена орет, сын орет… Я жене ору:

— Дура! Скорую вызывай!

А она орет, да и сын орет — никто меня не слышит… Тут я сознание и потерял — а как пришел в себя, так вот он я — здесь, на больничной койке и почти без желудка…

* * *

…Это я в обыденной жизни резкий и нетерпимый, а так, в общении — особо больничном — у меня столько терпения есть, сколько ни у какой матери Терезы не бывало…

Саша — так звали этого парня… Саша, точно…

Не сразу, но по капельке, по слову — я из него его историю вытянул… И даже с такими комментариями, которых не особо и хотел…

Если собрать воедино все, услышанное мною за несколько дней — то может получиться такая история…

Нет, я пересказывать не люблю — пусть Саша сам и расскажет.

— Это… Да? Я в армию… Ну… Да? Все ж в армию идут — куда деваться? И я — как все… Меня в Грузию отправили… Это еще ничего, не Колыма, да? Там и вообще — жратвы много, хотя вот с девками — никак… У меня приятель служил в Тамбовской области — так вот он…

— Саш, не отвлекайся — ты ж в Тамбовской области не служил…

— Неа… Я — в Грузии служил, да? И там тепло, если не мерзнешь, и сыто, если к еде не привык…

— А?

— Шучу я… Там все было ништяк — и с девкой я познакомился даже, хотя и супротив ихнего закону… Так что ж? Там — село в горах, а я — парень из Москвы, хоть и из Мытищ… Столичный житель — понимать надо, а?

— Да…

— Но там такие нравы — просто так к девке не приставай… А я и не знал — и даже влюбился… Ну, это, да? Шуры-муры, кусты… И вообще — я ж так, без задней мысли — но получилось, что жениться надо, иначе — убьют!

— Это как?

— Как? А ты что, не видел, как убивают? Я, правда, тоже не видел — только в кино, но папаша ее вызвал меня на КПП и сказал спокойно:

— Как мужа тебя я для дочери вижу, а вот как живого неженатого человека — нет…

А? Я тут же папаше предложение и сделал!

— Папаше?

— А кому ж еще? Это ж папаша меня убить хотел — вот, я его и успокоил… Потом — дембель, свадьба недели на две, переезд в Мытищи, плачь родителей — и новая свадьба, уже у меня… Да? День гуляли — три отсыпались… Ну, и жизнь пошла — я в троллейбусный парк устроился за квартиру… Ну, дали мне однокомнатную — и то хорошо. Да?

— Хорошо…

— И я говорю. А этой… Жене… Она беременная стала — потом родила… И ладно — мне-то что? Рожай, сколько влезет. Или — вылезет, да? Я ж на работе… Но у нее дефект обнаружился… После родов…

— Какой?

Тут Саша начинал грустить не понарошку…

— Ну, это… Деталь личная… Жена… Хотя, она все время орет…

— А… Проблема в том, что орет?

— Ну… Орет — да, но кто ее слушает? Нет, проблема в другом… Эх…

— В чем?

— Ну, как бы это сказать? Она трахаться любит… А после родов у нее стала… Эта… Широкая, как дверь… Я в ней болтаюсь, как неприкаянный, да? Ну, это ж интимное дело такое — хотя я уже больше и не могу…

* * *

Не знаю, чего там мог или нет Саша, но когда его жена — весьма миловидная девушка с застенчивым румянцем приходила — все мы, кто мог — как по команде стразу отворачивались и изучали трещины на стенах…

А с койки Саши неслись вздохи, ахи, пружины скрипели и ухали: короче — страсти…

Третий сосед был Гена…

Этот Гена был живым анекдотом — если, конечно, такие бывают…

Но подумаем…

В чем суть анекдота?

В трагической ситуации, которая произошла или происходит не с тобой.

Да-да, в любом анекдоте заложена трагедия — но то, что трагедия произошла не с тобой, делает эту трагедию не слезами, а анекдотом…

Я вот никогда не был идеальным мужем — а Гена был…

Он был и ласковым, и трепетным, и непьющим, и почтительным — короче, хоть Конфуция Гена и не читал, но подсознательно следовал всем его советам…

Однажды он решил помыть окна… Ну, да — хоть квартира и на 8 этаже, однако стекла все равно пачкаются смогом и неподалеку пролетающими голубями…

Жена улыбалась, Гена — тоже, и все было чрезвычайно хорошо…

Он взял кресло на четырех ножках, поставил его к окну и попросил жену встать на сиденье: она будет теперь противовесом…

Уверен — жена улыбалась, когда становилась на сиденье кресла… Эдакая супруга Манилова, эдакое благолепие в сердцах…

Гена встал на спинку кресла и стал мыть окно…

Наверное, он что-то тихо напевал себе под нос…

Ну, песню… Например: «А у нас во дворе… Есть девчонка одна…»

Ему нравилось мыть окна — особенно, для любимой жены…

И жена ему — как мне кажется — подпевала…

«Я гляжу ей вслед — ничего в ней нет…

А я все гляжу — глаз не отвожу… Ча-ча-ча!»

И тут зазвонил телефон…

Жена спрыгнула с кресла и понеслась к нему — а Гену в это время просто катапультировало кресло с 8 этажа…

Летать он не умел — не голубь — а потому и разбился довольно основательно: перелом обеих рук, обеих ног, ребер — несколько, и все остальное — по мелочам…

Лежал он уже в больнице больше года: жена давно его бросила и больше не приходила, родителей — не было, а сам себе Гена был как бы и не нужен…

— Я чего стал окна мыть? — плакал Гена. — Я ж ей хотел приятное сделать… Ей… А она…

* * *

Семен не ошибся — вскоре его выписали, а на его койку поместили того моего соседа, из реанимации, который был жутко похож на актера Закариадзе.

Оказалось, что он не кавказец — а Закавказец, и зовут его — Шейбут…

— Я им сказал, что не умру… — сказал он, когда его ввозили в палату. — Ну, я и не умер. Они ж не понимают, что такое слово мужчины!

Палата была общая — а потому посещения были разрешены… Утром и вечером…

Ко мне заходили, да — но только вечерами, да и то — так, чтобы отметиться больше: душевности в том было мало… Так — обязаловка в виде дружбы, которой нет — но которую следует демонстрировать…

А вот к Шейбату приходили и утром и вечером…

Утром приходила моложавая женщина неопределенного возраста, но довольно складная на вид — и кормила Шейбута холодными чебуреками, которые она загодя покупала где-то на другом конце Москвы, в чебуречной…

Шейбут — он, хоть и с отвращением — но ел этот застывший жир и остывшее тесто: именно тогда я и понял, что как человек он — благороден…

— Машка… — вздыхал Шейбут после ухода его посетительницы. — Ах, Машка — Она ж не понимает, что холодный чебурек для мужчины — это как кинжал в живот…

Вечером приходила очень нарядная, не сказать бы — разряженная — дама с судками… Она была в перчатках, шляпке и еще в чем-то, что попросту не запоминалось из-за излишней роскоши…

Она кормила Шейбута с ложечки, каждый раз при этом — вытягивая губы так, будто она кормила не Шейбата, а ела сама…

И слюнявчик ему на пижаму надевала — каждый раз стиранный и поглаженный…

Разговоры почти не велись — это было кормление, а не диспут…

— Матильдочка… — вздыхал Шейбут, когда разряженная дама уходила. — Это не женщина, а цветок в вазе…

Потом уже Шейбут рассказал, что был женат на Матильде — богатой вдове очень скоропостижно скончавшегося академика…

И что у нее была домработница — Маша…

Соблазн был велик — ну, он и не удержался… Стал спать с обеими…

Привело это к разводу с Матильдой, ругани с Машей и полной бытовой неустроенности…

Ночью я как-то раз резко проснулся — и услышал плачь…

Плакал кто-то взахлеб, очень хрипло и грубо: будто долбили в дверь подъезда футбольным мячом…

— Это кто? — спросил я.

Ответа не было — но плачь продолжался…

— Скажи мне, сынок-внучек… — услышал я голос Шейбата. — Ты мне скажи, дорогой мой, как я теперь жить буду?

Только он не знал о диагнозе — а так, мне уже давно медсестры сказали, что у Шейбата рак, да с метастазами по всему телу, и если жить ему что-то и осталось, так не более недели — а на самом деле, и 3 дня для таких — уже много…

— Будешь ты жить, Шейбат, будешь! — соврал я, при этом ощущая себя предателем… Хотя — разве ложь во спасение — тоже ложь? Ложь… Ведь спасения и не предвиделось…

— Я не о том, сынок-внучек… — сквозь слезы сказал Шейбат. — Не о том… Жить я буду — но вот как я буду жить и с Машкой, и с Матильдой? Ничего, что мне 81 год — но сил и не хватает, сынок-внучек… И как же я буду с ними обеими жить?

* * *

Я был, наверное, наивен в те времена…

Мне вообще казалось, что после 40 если и занимаются сексом, то только под расстрелом, а уж в 50 — даже расстрелом делу не помочь: путь лучше сразу расстреливают…

А тут — вот он, передо мной, человек — которому 81 год — и он не о жизни своей думает, которой сроку от силы неделя — а об Этом? Ну и ну… Значит, я жизнь еще так мало знаю?

* * *

А наутро Шейбата увезли в реанимацию…

Он цеплялся руками за кровати, за тумбочки, за стены — ехать туда он не хотел…

— Я нэ хочу умирать! — кричал он…

Его никто не слушал: взяли, перекинули на каталку и увезли: как я узнал, умер он следующим утром…

А Машка — ну, это он ее так называл, не я — пришла в то утро в нашу палату с холодными чебуреками…

Она покрутилась рядом с его бывшей кроватью, положила на нее чебуреки в промасленной бумаге — и ушла…

Вечером появилась и Матильда… С судками…

Это она сказала нам, что Шейбат умер… Она уже знала…

Судки как-то странно дребезжали в ее руке, обернутой в перчатку…

Дрожали, дрожали…

Наверное, я просто был самый молодой в палате — потому Матильда подошла именно ко мне.

— Давайте я вас покормлю?

— Давайте… — ответил я растерянно…

* * *

Кормила она меня с ложечки — и салфетка на моей пижаме была, будто в ресторане.

Глаженная и стиранная такая салфетка…

И — накрахмаленная чуть-чуть…

— За маму… — говорила Матильда. — За папу…

Я глотал нечто очень вкусное и молчал — рот был полон…

— За дедушку… За бабушку…

Это было очень вкусно, правда…

— За любимую девушку… За меня…

Отказать я не мог — очень все вкусно было… И я съел ложку и за нее…

— А теперь — за Шейбата… Пусть ему земля будет пухом…

Пока я ел — я заметил, что по ее щеке катится слеза.

Но вот что странно: слеза, не докатившись до губ, успела высохнуть и испариться…

Сентябрь 2005