Я не люблю летать на самолетах…

Это не страх, нет — ведь каждый раз, садясь в самолет и пристегиваясь ремнями в кресле, я заранее знаю, что мы разобьемся, или сгорим, или — и то, и другое одновременно…

Но я так же знаю — что ничего, кроме этого, особенно-страшного и не произойдет: сгоревший и упавший на землю с высоты 9 тыс. метров — я буду все так же жить, будни будут течь неторопливо, праздники пугать пьяными скандалами… Все будет так, как и было при жизни…

Ну, да…

При той мертвой жизни, которой я жил до авиакатастрофы…

Так чего же бояться смерти, если ты уже заранее не уверен в том, что когда-либо жил?

— Тогда что тебе в самолетах не нравится? — спросил меня попутчик лет 40, почесывая под майкой безволосую, но весьма женоподобную грудь…

— Летя в самолете, я вижу землю — как географическую карту из папье-маше… У нас несколько таких карт в школе было… А у меня аллергия… В том числе, на школу. И на географические карты — особенно, ландшафтные…

— Модное это слово — аллергия… — согласился сосед, сверкая новыми шлепанцами из кожзаменителя на ногах…

Эти шлепанцы просто светились новизной — хотя вот носки под ними пугали дырками на пятках.

Некогда эти дырки штопали — но потом перестали…

«Ушла от него жена…» — подумал я. — «Или он от нее ушел?»

— Аллергия… — брезгливо повторил сосед.

Был он полон, небрит, а в спортивных штанах и майке напоминал то ли спившегося спортсмена, то ли — повара, ушедшего на пенсию…

— Теперь много новых болезней появилось… Да. Раньше что? Кто-то про эту аллергию слышал?

— Тогда такого слова не было…

— Не было… И аллергии не было! Раньше бабы в скирдах рожали — а теперь?

Я не очень знал, где теперь рожают бабы, а потому и решился на вопрос:

— И где?

— А… — отчаянно махнул мой сосед рукой, будто этим ударом отсекал кому-то голову… — И не говори!

Я не говорил — было очевидно, что мой сосед читает сейчас внутренний диалог — и с такой скоростью, которой позавидовала бы скорость света…

* * *

Сосед мой не был вредным человеком…

Когда я ворвался в его купе и попросил меня спрятать на полке для вещей — он долго не думал, не рассуждал, не дискутировал: просто указал рукой куда-то наверх, а потом меланхолично рыкнул:

— Лезь!

Вообще, купе рассчитано на четырех человек — но я, зная это, пришел именно в тот момент, когда народу в купе еще практически не было… Ни в этом, ни в других…

Из трех купе меня послали сразу — а вот в этом удалось зацепиться…

Потом сосед долго объяснял прочим пассажирам, что ставить вещи на верхнюю полку для багажа категорически запрещено, потому что в поезде прорвало канализацию и есть риск утечки дерьма от излишнего давления на полку для вещей…

Народ был наученный жизнью: особо в причины не вникал, но подчинился сразу грозному предостережению, зная — что в этой жизни может быть все, что угодно… Даже прорванная канализация в поезде с туалетом в тамбуре и сливом на рельсы…

После проверки билетов я спустился вниз — и тогда мой попутчик представил меня всем остальным обитателям, как своего случайного, но желанного гостя…

И опять же — народ шума поднимать не стал, а принял меня — как данность: вяло, но без грубости и хамства.

А когда я соврал, что еду на свою собственную свадьбу и все деньги отправил невесте денежным переводом — ну, не то, чтобы мне поверили… Но захотели, скорее, поверить: не каждый день в жизни, возможно, повстречаться с благородством и бескорыстием…

А тут — на тебе, все есть, все — вместе, и все — бесплатно…

* * *

— Аллергия… — скривился попутчик.

— Это болезнь! — сказала женщина с лошадиными зубами и волосами, повторявшими форму бигудей. — Но ее лечить — невозможно. Моя сноха, например… У нее аллергия на козье молоко. И врач сказал, что ничего сделать не может…

Попутчик мой уже принял к этому времени на грудь довольно много: пил он из водочной бутылки нечто мутное, пахнущее ацетоном и цветом напоминавшее конскую мочу…

— С кем врач ничего не может? С козой или снохой?

— С аллергией…

— Так она не лечится… — подтвердил некий человек в костюме, сильно смахивавший на Кощея Бессмертного, но только в очках.

— Я как-то съел две клубники — и у меня на животе выступили холмики…

— Чего? — удивился попутчик.

— Ну, прыщи, если в простонародье…

— Ты так и говори — паршой изошел…

— Нет. Я никуда не изошел — но вот, прыщики… Хи-хи-хи…

— Радуется, Пинцет… — прогнусавил четвертый пассажир — он не то, что не переоделся в домашнее, а даже шляпы с головы не снял, а так и сидел, развалившись на нижней полке, подбоченись: видно было, что провожали его на совесть — то есть, до полнейшего измору…

— Пинцет! — радостно скривился Попутчик. — Точно… Похож…

И он пьяно загоготал.

Пинцет хотел было что-то ответить, но совсем вдруг окаменел и начал равнодушно глядеть в окно.

— Я не понял только… — спросил Попутчик, обращаясь к лошадиным зубам. — Сноха с козлами у тебя… Так пусть не пьет молока — и не будет никакой аллергии…

— Она дояркой работает. На козьей ферме… — ответила та, поджимая губы.

— А… — растерялся попутчик. — Тогда — ясно… Тут никакой врач не поможет…

* * *

Купе оказалось некурящим — и мы с Попутчиком вышли покурить в коридор…

Тот, что в шляпе — тоже хотел, но сил у него подняться — не было, так что пошли мы без него…

— Ладно, самолет ты не любишь… — сказал Попутчик.

— Аллергия у меня на самолет, наверное…

— Ну, хрен с ней — пусть и аллергия… А что — поезд лучше?

— Лучше…

— Чем? На нем же ехать дольше…

— Не знаю… — честно ответил я… — Жизнь тоже долго жить — но чем дольше, тем лучше… Так говорят… А поезд… Я гляжу в окно — и домики мелькают, улицы, какие-то люди… И это все — жизни… Жизни — от рождения до смерти, которые проходят не по скорости поезда или самолета — а так, сами по себе… И сельмаги мелькают, где завтра колбасу будут продавать…

— Не будут… — прервал меня Попутчик. — Ее не завезли…

— И ладно… — согласился я.

— Это тебе «ладно» — а людям жрать надо…

— Пусть… — не стал перечить я. — Но все это — мелькает, все это видно…А с самолета что видно? Географическая карта из папье-маше? А у меня на нее…

— Аллергия… — грустно сказал Попутчик. — Это я уже понял… А у моей бывшей жены — на меня аллергия, хотя вот на алименты — аллергии нет, но и с дочкой увидеться не дает…

* * *

Правильно говорят, что курение приносит вред здоровью: зря я пошел в коридор купейного вагона.

— А я Вас что-то не помню… — обратился ко мне проводник, несущий куда-то поднос с чайными стаканами.

— Зато я Вас помню… — улыбнулся я.

Но — не сработало… Не помогло…

На ближайшей остановке — а ей оказалась станция Вышние Волочки — меня торжественно высадили: дали пинка под зад, даже милиции не вызвали — я б хоть в тепле переночевал…

Поезд начал набирать скорость — и из окна мне махал рукой мой бывший Попутчик.

Да… Бывают в мире добрые люди…

Остался я на пустом ночном перроне…

Один…

Сидеть было невозможно — холод пробирал до пяток, а потому я и отправился бродить по городу Вышние Волочки — или, как он там назывался? Ну, пошел я по нему гулять, чтобы совсем не окоченеть…

И это так медленно было…

Пока до магазина дошел — час минул…

Пока до какого-то дома со светом в нескольких окошках — еще час…

— Это тебе не на поезде, — подумал я. — Это там все скачет и движется, а тут — застывшее время, что гвоздем затылок прибивает к доске…

Да…

И тут я понял…

Точнее — вспомнил…

Ну, да — после той авиакатастрофы, в которой я погиб — я и полюбил поезда…

Да… Я полюбил ездить в поезде, глядя из окна на мелькающий мир…

Мелькает он, промелькивает, к тысячам жизней прикоснулся ты мизинцем — а их уже больше нет… Для тебя нет… Они ушли… Они — живут, но без твоего мизинца…

— Аллергия… — вспомнил я давешнее слово…

— Да… Аллергия…