Виктору Константиновичу Дмитриеву

И Эсфирь Янкелевне Лифшиц.

Моим родителям — посвящается…

* * *

Где оно — начало каждой — даже самой маленькой — истории?

Наверное, в том изначальном начале, которое и привело к сотворению мира…

Как теперь говорят — спираль ДНК, которая была еще до Большого взрыва и которая, на уровне абсолютно не материальном, а интеллектуальном — до всякого этого Большого взрыва и породившая вселенную…

Ну, да — так говорят…

Спираль ДНК была в начале.

До всего…

…Раньше говорили — «Слово было у Бога, и словом был Бог».

Теперь — перевели на научный язык, и получилось — ДНК.

То есть…

«ДНК было у Бога, и ДНК был Бог…

И носился Бог над водами…»

Воды — это тоже ДНК, и Бог — ДНК, короче все так и было: ничего не было, но все друг над другом носились…

Ясности не прибавилось, хотя вот современное видение предмета и появилось…

…Часто говорят, что история начинается с ее начала…

Верное рассуждение, однако, очень однобокое и тупое: начало…

Это, уже, будучи в свитере, его начать распускать, и найти тот первый узелок, с которого его вязать начинали…

Казалось бы — ну, найти начало — чего проще? Ан, нет…

Ибо узелок — как теперь говорит все та же наука — находится совсем в другом измерении…

И туда, в это измерение никак не попасть…

Почему?

Потому что — если просто сказать — первый узелок находится в решении вязальщицы что-то связать, а не в том первом узелке, который она изобразила на спицах…

Начало, стало быть, в идее. Или — решении…

Но и это — на первый взгляд…

А ведь вязальщица во вселенной не одна — ее окружают люди, города, звезды, ложные и истинные Боги, ультрафиолетовое излучение и магнитные бури на Солнце: и все это — а таких факторов масса, и все они влияют на решения — и не только на них, но даже и на идеи…

* * *

Начало моей жизни — мое рождение, не так ли?

Так.

А вот как пойдешь, истинное свое начало искать — так и запутаешься: там столько причинно-следственных связей.

Человек — это труп, завернутый в ковер — но вот начнешь раскручивать…

Не ковер — человека.

И столько узоров, столько линий, столько узлов — просто, диву даешься и теряешь дар речи…

…Где-то я читал, что если вероятность появления бутылки пива на столе из воздуха равняется одной миллионной, что для математиков является еще приемлемым, то вероятность появления на свет конкретного человека — равна одной стомиллиардной, что даже для самых высоких теоретиков считается меньше нулевой…

И — разбирая свою жизнь и саму предысторию появления меня на этот свет — я соглашаюсь с тем, что меня как бы и не должно было быть. Но — в нашем мире, как? Не должно — это еще совсем и не значит, что этого не было…

* * *

…Конечно, не всем дано знать свою родословную до времен Ивана Грозного — ну, я ее и не знаю…

И сильно после зловещего Ивана не знаю тоже — смутные были времена, да и вообще — я ж не из рода бояр или фаворитов каких, чтобы о моем роду в летописи указывали…

Впрочем, кое-что я о своей семье слышал, все же — не сказать, чтобы много и очень достоверно, но были у нас — как и у всех — разные семейные истории, которые рассказывались настолько часто, что именно они с детства и запомнились…

Очень давние истории меня не очень волновали — они, как бы, не имели никакого отношения к моему существованию /хотя, это мне только казалось тогда и вовсе не кажется теперь/ — а потому я их прослушивал и забывал, как сборник статей по политэкономии или фельетон из журнала «Крокодил»…

Вообще, самой основной историей была история о знакомстве моих родителей на Черном море…

Она и сама по себе была довольно мистической — однако и предшествовал ей некий судьбоносный момент в виде красных плавок моего будущего папы…

Но все — по порядку…

* * *

Сестра моего папы Таисия — срезала транспарант в клубе, когда она там что-то делала и была одна…

Плакат был про победу революции — или что-то из этой серии…

Нет, вспомнил: «Слава великому Сталину!»

Смелая Таисия, комсомолка — срезала этот транспарант где-то в клубе — и притащила домой: ей ужасно хотелось иметь кумачовое платье и кумачовую же косынку… А транспарант, хоть и с белыми буквами — давал ей осуществить подобную мечту…

То есть, ей как комсомолке бы понять, что транспаранты — дело святое, и вообще их срезать — уголовное преступление по 58 статье УК РСФСР…

Но — девушка она была тогда молодая, хоть и убежденная в верности ленинских идей, однако мануфактуры в стране не было, да и вообще — рисковая она была девица: так что срезала она тот транспарант к чертовой матери, обмоталась им, как партизан гранатами — и в таком виде и приехала на трамвае домой…

* * *

Я ее знал уже совсем другой: она была завкафедрой русского языка в странном институте — МАМИ — московском автомеханическом институте…

Так получилось, что ее грохнул инсульт, сын — а он был дипломатом — сразу сказал, что жутко занят, но добр и положителен: и предложил сразу же отдать мамашу в дом престарелых…

По мне — сын верно говорил, то есть — мамаша была не моя, а его — оттого он верно и говорил…

Но моя мама как-то не согласилась с такой постановкой вопроса, а потому полупарализованную Таисию перевезли в нашу двухкомнатную квартиру…

А потом — летом — и на дачу…

А осенью — опять к нам домой…

А потом летом, уже следующим — уже собирались вести ее на дачу, но тут она и померла…

И я — стыдно сказать — с облегчением вздохнул: лето на даче должно было пройти намного веселее, чем предыдущее, с тетей Таисией…

* * *

Если честно, когда мой брат женился и переехал к жене — а комната у нас с ним была на двоих — я очень сильно радовался…

Но через месяц буквально привезли в мою — уже ставшую очень моей комнату — эту самую тетю Таисию, которую я и знал раньше довольно мало, а если бы выбор у меня был — то и не знал бы ее совсем…

Она, как всякий педагог с большим стажем, была жутко авторитарна, постоянно учила меня жизни и ябедничала родителям на мое отвратное поведение и интеллектуальную тупость: благо, ее никто не слушал, а то неприятностей было б мне не избежать…

Мы с ней не переваривали друг друга, при этом я — на правах как бы, хозяина — а она на правах — не бесправного, но все же — приживала…

Она постоянно ябедничала на меня родителям и требовала принять меры, я — беря с нее пример — тоже на нее ябедничал, однако мер принять не просил, заранее зная, что это бесполезного…

Думаю, в каждом из нас было что-то от животного в стае: ну, я первый поселился в этой вот квартире, а она пришла — мною не званная — второй… И мы пытались бороться за место под солнцем — хотя, какое уж такое может быть в Измайлово солнце, да еще и в хрущобной двухкомнатной квартирке с совмещенным санузлом?

* * *

…Потом, уже когда она умерла, мой папа рассказывал мне иногда о некоей молодой девушке, его родной сестре — очень бойкой, забавной, доброй до щедрости и верной до могилы…

Да-да…

У него была сестра, которая отлично училась в школе, потом поступила в Университет на филфак, закончила его и вышла замуж за… американского этнографа…

То есть, он был хоть и американским этнографом когда-то, но потом — по своим коммунистическим убеждениям приехал в СССР, где и сделался советским этнологом — хотя, при этом, для всех и остался американским…

И папина сестра уехала за своим мужем в Ленинград, где он работал в «Институте Севера» — печально-известный, кстати, тем — но уже потом — что там посадили весь его состав — а большую часть вскоре для чего-то и расстреляли…

Ладно, в Ленинград… Это еще ничего — все же, хоть и холодный — но город…

Но потом сестра моего папы поехала с мужем на самый Север, настолько Крайний, что крайнее уже и не бывает…

И там она с ним моталась по всяким эскимосам, чукчам, эвенам и эвенкам — и все записывала что-то, и делила с мужем тяготы походной жизни года 3, и даже не только забеременела — но и родила: мальчика…

Мальчик родился в бухте Аян — в каком-то то ли чуме, то ли в палатке, но — несмотря на прогнозы скептиков — выжил, и когда в этом уже не было никаких сомнений, что жить он будет — его и назвали Аян…

А потом — пришла срочная телеграмма в райцентр, к этнографу ее везли недели две на оленях — но довезли, а в телеграмме было сказано, что его срочно вызывают в Ленинград по срочному делу…

А что делать, когда срочно вызывают по срочному делу? Только ехать…

Забирал их тральщик — подойти вплотную к берегу было невозможно, а потому с подъемного крана спустили огромную сеть, куда они все втроем и легли — этнограф Джордж — его так, кстати, звали, сестра моего папы и новорожденный сын их — Аян…

До Ленинграда Джордж все писал какие-то научные отчеты и сильно радовался, что может осчастливить мировую этнографию своими поразительными открытиями…

Уж не знаю, сколько они плыли до этого Ленинграда — но не месяц даже, а больше — хотя, в конечном итоге, и добрались…

У причала их встретила черная машина и добродушный человек в кожаном плаще сказал:

— Джордж! Нас попросили встретить вас семьей и отвести домой!

— Спасибо… — ответил польщенный Джордж: ему было приятно, что СССР ценит этнографию так, как никакая иная страна в мире…

* * *

…Домой их всех довезли, сразу же сделали обыск, изъяли все написанные от руки тексты — и увезли Джорджа в Большой дом: процедура по тем временам довольно обычная, кстати…

Сестра моего папы побежала на утро в этот самый Большой дом, но в окошке ей сказали, что никакого американца туда не привозили, и вообще — никого не привозили, а если что случилось с ее мужем — так тут Органы ни при чем, видимо его украли бандиты…

А бандитами занимается не НКВД — а милиция — вот пусть туда она и обращается…

Тогда все читали и понимали между слов и строк — больше сестра моего папы по инстанциям не ходила, а вернулась домой, взяла что-то из одежды и маленького Аяна — ну, и тут же уехала в Москву…

И тут папа показывал мне фотографию: девушка, весьма хорошенькая /а даже и в 10 лет я вкус имел/, с длинными косами и похожая на гимназистку — с ребенком на руках: тоже блондинистым и губастым, несколько смахивающим на провинциального ангелочка…

— Это — моя сестра с Аяном, когда они приехали в Москву… — пояснял папа…

При замужестве сестра моего папы оставила себе девичью фамилию — ну, ей казалось, что американская фамилия слегка ей не подходит, как платье другого размера или гамбургер, которого она никогда не пробовала…

Это ее и спасло — она осталась Дмитриевой, сыну своему переписала отчество — с Джорджа на Евгеньевича, устроилась на работу преподавателем русского языка — и пошло-поехало…

Замуж она больше никогда не вышла, хотя — повторяю — была весьма и весьма привлекательной…

Она как бы затерялась для Органов — хотя, наверное, те ее и не слишком искали…

Ну, захотели бы — нашли: это подтверждает тот факт, что году в 1960 получила она письмо из КГБ о том, что ее муж, расстрелянный 12 сентября 1936 года, реабилитирован вчистую и навсегда…

Интересно, откуда они взяли ее адрес-то? А?

* * *

— …Да… вздыхал я, поражаясь стойкости некоторых русских женщин, в числе которых была и сестра моего папы… — И как ее звали?

— Таисия…

* * *

И тут он, мой папа, начинал другую историю.

Ну, как Таисия срезала транспарант, нашила себе всего много и хорошо, а из остатков сшила моему папе кумачовые плавки с букой «М» на заду…

Ну, явно не от Версачи плавки те были — однако, других и вовсе не было. А потому мой папа был ужасно рад — и даже рад вдвойне, потому что с приятелями они буквально через неделю должны были отправиться на юг в свой первый в жизни отпуск…

Ну, отпуск — это как бы и не, во что папа отправлялся: просто он загадал, что если его не посадят, то он обязательно поедет на юг…

Но это уже другая история — которую, правда, можно рассказать довольно коротко…

* * *

Если бы мой папа жил сейчас в Бельгии и ему было бы лет 16 — он бы мотался по рок-концертам, курил анашу и плевал бы на всех с высокой колокольни…

Но мой папа жил в далекие тридцатые годы, и не в Бельгии, а в СССР — а потому он хоть и плевал на всех с высокой колокольни, но делал это очень тихо, без выпендрежа и даже как-то застенчиво…

Он очень любил фотографировать — что и делал постоянно, а потому без проблем поступил во ВГИК на операторский ф-т вместе с Карменом…

То есть, они поступали — порознь, но поступили — вместе…

Но вот на втором курсе началась какая-то очередная проверка, чистка-перечистка и тут выяснилось, что папа мой, который себя назвал сыном рабочих — наврал, и наврал — очень сильно, поскольку его папа некогда был миллионером — хотя во время советской власти таковым уже больше и не являлся…

Выгнали тут папу из ВГИКа — сразу и навсегда… Ну, и его понесло по жизни…

Он был футболистом и дружил со Старостиными, был и чемпионом Москвы по спортивной гимнастике, был фотографом, пошел служить в армию танкистом — после чего устроился водителем грузовика, и на этом месте продержался почти с год — пока насмерть не сбил какого-то человека…

Тут папа срочно посадили в ДОПР — где он и просидел пару месяцев…

И там, в ДОПРе — он дал себе слово, что если его отпустят — он сразу поедет на юг…

Суд долго не думал: вина сбитого, который спрыгнул с трамвая задолго до остановки — была очевидна, а потому папе дали для острастки год условно и выпустили на свободу… К жене…

…Да-да…

Знания о первой папиной жене мною собирались по крохам — ибо мне впрямую никто ничего и никогда не рассказывал…

Папа уже умер, я стал жить насыщенной жизнью — даже, иногда, и половой — а мама все не кололась, не подтверждала мои детские подозрения и догадки…

Это не могло продолжаться вечно — и это вечно, надо сказать честно, не продолжалось: однажды мама мне все рассказала…

И оказалось, что мой папа года в 23 женился на одной молоденькой журналистке, которая была красива, умна — но, чего папа не принимал в расчет — она была так же большой сторонницей свободной любви…

Хотя, наверное, это выяснилось несколько позже — чего именно она была сторонницей: впрочем, сам, будучи уже давно мужчиной, я не думаю, что папу бы это остановило — она ведь была красива и умна…

Ну, он вот женился — тогда это быстро делалось, за один день — и стал с ней жить…

И жили они, по словам моего папы, которые он говорил моей маме — ужасно плохо, то есть — просто не жизнь была, а ад…

Ну, а что бы я своей второй жене сказал о первой? Тоже бы соврал…

И получается, что папа мой с этой журналисткой жил очень даже хорошо — а, может, даже и замечательно…

Но вот тут вся эта эпопея с тюрьмой, папу выпускают, он бежит к своей журналистке-жене…

Нет… Любовника он не застал: она была одна, одинока и очень сексуальна…

Ну, как с такой не слиться в любовном экстазе?

…А вот недели через две у папы начались проблемы с мочеиспусканием…

Ну, не проблемы даже — а писать просто невозможно, поскольку все как в горящем керосине…

— Триппер у вас… — сказал врач, бегло посмотрев его достоинства.

— Да? — удивился папа. — А я его не мог получить во время моей отсидки в Бутырках? Ну, там такая антисанитария…

— Не мог… — отчеканил врач. — Или вы там кого-то в зад имели? Фи… Говорят, у заключенных есть такая порочная практика…

— Нет! Боже упаси!

— Значит, вы были с женщиной?

— Был… — признался папа. — Со своей женой… Но она — в отношении санитарии — очень правильная, даже иногда — зануда…

— Зануда — не зануда, а и на старуху иногда бывает проруха… — горько сказал врач. — У меня и не такие случаи бывали…

— Моя жена — не старуха… — начал было папа, а потом до него дошел смысл сказанных врачом слов…

— Да… — сказал он… — Вы меня только подлечите — а я теперь уж точно поеду на юг…

Слово свое он сдержал: как только его подлечили — так на юг он и поехал… И с первой женой не виделся больше никогда — впрочем, ее вскоре посадили, потом — выпустили, она стала ужасно известной такой вот Г.С… Не хочу я расшифровывать — а кто знает немного, тот и поймет…

* * *

Итак, излеченный от триппера и бросивший неверную жену, папа поехал на юг, на Черное море.

И — ясное дело — сразу пошел на пляж…

Мама лежала на песке рядом с подругой и ее ребенком: тот чаще приставал к моей маме, чем к подруге.

— Ага… — подумал папа. — Красивая девушка…

Подумал он так, увидев мою маму — хотя ее подруга тоже ему понравилась, но чуть меньше.

— Да… У нее ребенок… — Вздохнул папа. — Однако где ж бывали звезды без терний?

…Мама лежала на раскаленном песке и вдруг увидела красное пятно…

Это ее насторожило — ей показалось, что странно это, что красное пятно на желтом пляже, да еще и с какой-то буквой на заднице…

Тут она подняла глаза и увидела красивого атлета в красных плавках, который — в это самое время — пристально смотрел в ее сторону…

* * *

У мамы была своя история, которая стала мне доступна лишь тогда, когда я вырос, и она меня перестала стесняться…

Если рассказывать проникновенно и по частям, то получится так: мне всегда говорили, что Алешей меня назвали в честь великого русского литератора Алексея Константиновича Толстого…

Мама обожала его произведения — все, до последней крошки и капли — не только «Князя Серебренного» или участие в «Козьме Пруткове»…

Тут что-то было большее для нее — ну, дыхание его, легкость, призрение к канонам и самой жизни: моя мама была очень боязлива в жизни, вот потому любое проявление чужой смелости в ней — ей нравилось…

Собственно, меня уже назвали — а когда объясняли выбор имени, мне было уже лет 5 — ну, я знал наизусть стихи А. К. Толстого, так что у меня не было претензий к родителям за мое имя… Имя — как имя, чего хотеть большего?

— А я назвала тебя в честь Алеши… — как-то сказала мама.

— Ты давно панибратствуешь с почившими классиками? — удивился я.

— Алеша… — сказала мама. — Он был не классик — но чистейшей души человек…

…Ясное дело — папа уже умер… Хотя, если вдуматься — вырасти я, а папа — не умри, он бы повторил эхом:

— Да… Чистейшей души человек…

В этом — я уверен.

— …Как дочь интеллигентов я не могла просто так поступить в институт… — сказала мама. — И потому я пошла на Рабфак…

— Рабочий факультет?

— Ну, да… На рабфак… Я ушла из 9 класса школы — и пошла туда, чтобы с гарантией поступить… Время было такое…

— Да… И?

— Мне было 16 лет — а Алеше 23. Он был из деревни, и отец его — выпив как-то больше обычного, сгорел изнутри: труп был обугленный и маленький, как мумия… Потому Алеша никогда не пил и не курил…

— Идеал… — съязвил я тогда: пьющий и курящий…

— Да… — согласилась мама. — Идеал…

— Ну?

— Он меня свято любил… — сказала мама, и на щеках ее запылал румянец…

— Тебе не понять, но вот… Мне было 16… /а мне уже ко времени разговора все 20 было/… Я ему хотела… Ну… С ним… Понимаешь?

— Нет…

— Отдаться я ему хотела, я хотела, чтобы он…

…Отдельная это тема — секс родителей вместе или поодиночке…

Очень отдельная…

Не то, чтобы и неловкая — но жутко противная…

Да, у меня уже тогда были свой ребенок, да и с девушками я спал иногда, пренебрегая супружеской верностью — но вот мама…

Мама же…

Она ж святая, не спит, и не спала никогда ни с кем — а меня, в самом худшем случае — нашел аист, а в лучшем — вытащили из капусты…

Забавна, если честно говорить, жизнь: сначала ты боишься, что тебя во время секса застукают родители — а потом — дети…

И — страшнее, наверное, второе…

— Ладно… — сказал я, подавив в себе рвотные позывы… — А он что, этот Алеша?

— Вот… Понимаешь, даже когда я… Ну… Распалялась… Он мне говорил: — Нет!

Я на себя прикинул — и не поверил…

— Чего он говорил?

— Нет…

— Такого не бывает…

— Не бывает… — согласилась мама. — Но когда-то — было…

* * *

— Алеша… — сказала мама. — Ну, он был очень настоящий…

Он не хотел со мной спать потому, что я была девушкой — и потому, что он хотел на мне жениться… То есть — он хотел сначала жениться — а потом спать. Несмотря на то даже, что мне было все равно, что будет первым, а что — вторым…

Мы с ним вместе поступили в МЭИ, а тут, на первом курсе — его вызвали в райком КПСС — он был членом партии — и сказали:

— У нас разнарядка из НКВД. Отказаться ты не можешь — иначе исключим из партии…

Он приехал ко мне домой тогда, и мы с ним долго сидели, и он плакал: ему очень не хотелось быть тем, кем его заставляли стать…

Ну, тут же дали ему старшего лейтенанта, накрутили ромбы и отправили в г. Челябинск… Следователем НКВД…

Но мы ж не расстались — он был моим женихом, я — его невестой… Он даже с сестрой меня познакомил своей — она была проездом в Москве… Он мне позвонил, я ее встретила — и мы часа 4 ходили по городу, разговаривали — а потом я ее довела до вокзала и посадила на поезд… Очень хорошая у него была сестра…

— Я понял… — сказал я… — Там были все хорошие, кроме папы Алеши, сгоревшего изнутри… Хотя, как от таких пап появляются такие замечательные дети — это мне тоже непонятно… Но мы о другом — чем история закончилась?

— Закончилась она уже потом, через год… — ответила мама. — А тогда — мы с Алешей решили поехать на юг, на море…

Мы с полгода обсуждали это в письмах и по телефону, и я даже билет взяла на поезд — он мне дня за 3 до отправления позвонил и сказал, что его с работы не отпускают…

И еще он мне сказал:

— Ты поезжай, очень тебя прошу… Отвлекись, отдохни…

Я ему тогда с гневом:

— Нет! Не поеду!

А он:

— Я тебя прошу, пожалуйста — я так хочу, чтобы тебе было хорошо…

— И ты поехала? — спросил я некоторым презрением, чего себе довольно редко позволял…

— Не поехала — ты б не появился… — парировала мама. — Конечно, поехала — он ведь меня так просил, а отказать я ему не могла… Знаешь, он такой был благородный — что… Ну, ты меня понимаешь?

Я утвердительно кивнул…

— Ну, я и поехала на юг — но не одна, а с Ксаной…

— Тетей Ксаной, — уточнил я.

— Да… — подтвердила мама. — С Ксаной и Мишкой…

— Мишка — это тот старый тип, собкор из «Известий», что постоянно живет заграницей и хает их загнивание на корню?

— Ну, тогда он был еще совсем маленьким — и ничего не знал о загнивании… Ему было года три тогда…

— Ладно… сказал я. — С Мишкой все ясно — но не с Алешей…

— С Алешей — точно, не ясно… — согласилась мама. — Потом мне его сестра писала, что Алеша был против допросов с битьем, против шитых дел, все время пытался доказать, что методы НКВД — это методы инквизиции… И тут его вдруг срочно взяли в больницу, сделали операцию по вырезанию аппендикса — во время которой он и умер…

— Да… — согласился я… — Это был человек… Кстати, а с моим папой он виделся?

— Да… — еще более покраснела мама. — Один раз, когда он приехал в Москву… Алеша же ко мне приехал сразу — он уже знал, что я вышла замуж за твоего отца…

— И?

— Ну, он заехал на 5 минут — торопился… А потом — поглядев на твоего папу, он сказал, кивнув в мою сторону:

— Ты знай, что я ее люблю…

— Я знаю… — ответил твой папа.

— Значит, все будет хорошо… У вас… — сказал Алеша и выбежал из квартиры…

— Но почему ты меня именно этим именем назвала?

— Получилось случайно — вообще, есть месяц для оформления ребенка — но мы об имени с папой как-то не думали, и вообще — кто будет: девочка или мальчик — тоже не знали…

А потом ты родился — и заботы были не о том, чтобы тебе имя дать — а о том, чтобы ты выжил: маленький, синий, неживой…

А потом — меня выписали с тобой из роддома.

Папа уехал на испытание очередной подводной лодки или ядерной бомбы, ко мне стали ходить какие-то странные девушки, требуя: Давайте скорее ему имя — а то скоро месяц пройдет, и мы вас оштрафуем…

И — уже когда прошел почти месяц — я этим девушкам и сказала: Моего сына зовут Алексей! Вот. Довольны?

Девушки ничего не ответили — начали заполнять какие-то бумажки…

— Мама… А папа понял потом, в честь кого ты меня назвала?

— Твой папа — был совсем не дурак… — ответила мама. — Ну, конечно — он понял…

— А зачем тогда эти байки про А.К Толстого? Для него?

— Нет, конечно… — улыбнулась мама. — Для тебя маленького — для кого же еще?

А ты такой любопытный был, как клещ — все тебе хотелось знать, все — и до мелочей…

— С возрастом моя клещевитость не прошла, а напротив — увеличилась…- заметил задумчиво я… — Значит, ношу я имя не великого русского писателя — а опального кегебиста… Да, теперь понятно, отчего у меня самого такая путаная судьба…

* * *

В этой истории с красными плавками мне очень нравилось само начало: он — атлет, она — на песке, видит плавки, потом его — и…

Я маме не то, чтобы не верил, но как-то не очень сильно верил — а потому однажды не поленился, поехал в Мерзляковский переулок и зашел в гости к тете Ксане…

Огромная коммунальная квартира — бывшая, кстати, некогда во владении некоего камергера…

Этот камергер знал в жизни толк — я б на его месте тоже в такой квартире поселился, да…

С детства у меня квартира эта вызывала страх и любопытство: коридор был настолько длинный и высокий, что я терялся в нем, ощущая себя одно из бесчисленных паркетин бесконечной паркетной дороги, ведущей в никуда…

Да и будучи большим, я как-то зябко ежился, идя этим бесконечным коридором в сторону комнаты тети Ксаны…

Она меня напоила чаем и угостила антоновскими яблоками: чай был еле-теплый, а яблоки — с черными точками по бокам, хотя и то, и другое пахло просто замечательно…

— И что, правда, она так и сказала? — спросил я.

— Да… — ответила тетя Ксана. — Ты представляешь, она куда-то посмотрела, потом поворачивается в мою сторону и говорит:

— Погляди вон на того, в красных плавках…

Я посмотрела — плавки и точно, красные…

— Так вот, Ксан, я за него выйду замуж…

Я сначала рассмеялась:

— Ты шутишь?

— Нет…

— Погоди, а Алеша как же?

— Алеша — замечательный… — вздохнула твоя мама. — И я очень виновата перед ним — но выйду я замуж именно за этого…

— В красных плавка? — уточнила я.

— Да… Именно за него…

— А я не верил ей, тетя Ксан… — сказал я. — Ну, не то, чтобы совсем не верил — но сомневался: уж больно это на роман похоже, и роман — достаточно бульварный…

— Я ей тоже не поверила… И что? Через пять минут твой папа уже купался с твоей мамой в море, а потом они ушли гулять — и вернулась она домой только под утро…

* * *

— Мы лежим с Ксаной на пляже, а Мишка постоянно ко мне пристает — то ему одно надо, то другое…

И тут папа твой подходит, умышленно играя мускулатурой: я сразу поняла, что он довольно стеснителен…

— Здравствуйте… — говорит. — Хорошая сегодня погода…

— Когда он так сказал, я сразу поняла — что и он в меня влюбился: только от большой любви можно подобные глупости говорить…

А мне уже давно жарко было, да и потом при Ксане и Мишке — не много поговоришь, а потому я встала и говорю:

— Может, пойдем, искупаемся?

— Он растерялся сначала — даже забыл мышцами играть, а потом побежал к воде, постоянно оглядываясь в мою сторону…

Это было настолько смешно, что мы с Ксаной рассмеялись — и я, все еще смеясь — пошла в сторону набегающих волн…

Уже в воде, после долгих рассказов о своей жизни, он вдруг начал говорить, как он любит маленьких детей…

— Я их так люблю… Так… Вот у меня есть 3 племянника…

Потом уже я узнала, что у него был всего 1 племянник, да и то он его видел крайне редко…

— Это кто?

— Как, кто? Сын Таисии — Аян…

— И?

— Ну, что — «и»? Я ж вижу, что он врет — но зачем и почему не пойму…

— А зачем Вы мне это рассказываете? — спрашиваю я.

— Ну, как… — растерялся твой папа… — Я — вообще, просто хочу сказать, что Ваш ребенок будет мне, как родной…

— Это в первый день?

— В первый час первого дня…

— Да… — как-то даже сник я… — Ты сама понимаешь, что вся эта история похожа на бульварный роман?

— Нет… — ответила мама… — Это для тебя — роман, а для меня — это моя жизнь…

— Да, и что ты ответила папе? — суетливо попытался я перейти к прежней теме — ну, до моей идиотской вставки про роман.

А я ему ответила:

— Если у меня будет ребенок — он точно будет Ваш родной… А на берегу остался сын моей подруги, Ксаны…

Твой папа жутко смутился — я уж боялась, что он утонет…

— Еще бы… Сказать такое мужчине: если, типа того, ребенок и будет — то Ваш… Я б тоже мог утонуть при случае от такого вот прогноза…

— Ты не понял — он просто очень обрадовался, что ребенок не мой… И что-то я не помню, когда ты и где тонул при своих уже почти многочисленных детях…

— Ладно тебе… — только и нашелся ответить я…

* * *

— Неделю я твою маму почти не видела… — вспоминала тетя Ксана. — Главное, там, в чем забавность заключалась, что твой папа — Виктор — приехал на море с двумя друзьями — Костей и Митей…

И получалось, что у них как бы негласный договор был — во время отдыха не разлучаться ни на секунду…

Или это у них гласный договор такой был, но еще в Москве или в поезде — не знаю, однако Митя с Костей постоянно сопровождали прогуливающихся твоих родителей…

* * *

— Это было очень смешно… — рассказывала мне мама.

Мы с твоим папой идем, на дорогу не смотрим — разговариваем. А если еще честней — не очень слушаем свой собственный разговор, а наслаждаемся обществом друг друга — а за нами, на почтительном расстоянии плетутся несчастные Костя и Митя, хмурые, как будто с левой ноги встали…

— Бедные… — пожалел их я…

— Это я бедная… — рассмеялась мама. — Твой папа покупает мне корзину винограда, я пару виноградин съела — ну, и решила больше не есть — на ходу есть нехорошо, мне всегда родители запрещали…

— Очень вкусный виноград… — говорю. — Но мы его потом поедим, когда где-нибудь присядем…

Тут твой папа кричит:

— Кость! Возьми корзину — мы виноград на привале поедим…

Костя подходит, берет корзину и опять удаляется — на должную дистанцию…

Вот…

До горы дошли, решили сделать привал — сели уже на травку, папа Костю зовет — а у того в руках совершенно пустая корзина: все съели они с Митей…

* * *

— И как было потом?

— Через неделю твой папа уехал с друзьями — они заранее договорились из Сочи поехать еще куда-то, их там ждали — а он был человеком слова и не мог не поехать — хотя, очень того и не хотел…

На следующий день после его отъезда я написала Алеше в Челябинск письмо, в котором все ему честно объяснила, рассказала и даже покаялась…

А потом мы с Ксаной, пробыв недели две — уехали в Москву…

И через несколько дней меня позвала мама к телефону — звонил твой папа…

— Я развелся… — сказал он. — И свободен как ветер. Правда, вот, жить пока негде…

— Ты где? — заволновалась я.

— А ты выйди из дома — и узнаешь…

А я ему еще на Юге свой московский адрес дала, и номер телефона — ну так, на всякий случай… Я же знала, что мы с ним поженимся — так чего скрывать адрес и телефон?

Я выхожу — и у подъезда уже стоит твой папа… Вообще, он франтом был — белый костюм, белые ботинки — только вижу, что вид у него довольно несчастный и голодный…

— Что с тобой? — спрашиваю.

— Ничего страшного, — отвечает он, улыбаясь — а глаза светятся радостью, хотя и не без грусти.

— Я вчера развелся, комнату жене оставил — это ж ее комната, пошел к родителям, домой — а отец меня выставил: «Я этих разводов не понимаю!» — говорит. — «И вообще — раз из дома ушел, так и живи, где хочешь, но больше — не возвращайся…»

— И что ты будешь теперь делать?

— Да вот, я уже себе квартиру нашел… — улыбнулся папа и показал рукой в сторону скверика, который и теперь еще, наверное, находится рядом с домом № 27 по Петровскому бульвару…

— Где? — не поняла я…

— Пойдем… — взял меня за руку твой папа.

Мы вошли в скверик, и он подвел меня к пустующей собачей будке…

— Вот! Чем не крыша над головой?

— Я даже не знала, что сказать — да и не могла бы ничего сказать, так горло от слез перехватило…

…Твой папа в этой будке жил недели две — денег у него не было, а потому я ему из дома еду таскала…

— А не проще было пригласить его домой? Ну, чтобы он у тебя жил — и баста?

— Алеша… Ах, Алеша… Ну, мне было 19 лет, а в те времена 19 лет — это совсем не так, как теперь… Ну, вот ты знаешь, что я думала, будто дети могут рождаться от поцелуев в губы?

— Когда?

— Всегда!

— Нет, когда ты так думала — ну, в каком возрасте?

— В 19 лет…

— А… А… Ну, а вы с папой уже целовались?

— Конечно! Но только — в щечку…

— Да… При таком раскладе и собачья будка — дворец съездов… — съязвил я…

— А потом бывшая жена твоего папы уехала в командировку на несколько месяцев — и он поехал жить в ту комнату, на Маяковке…

И буквально сразу же позвонил мне и сказал: — Ты хочешь стать моей женой?

— Да…

— Записывай адрес и приезжай! — сказал твой папа.

— А ты?

— Я записала… Но очень трусливо поступила — не сказав ни слова никому, пока мамы не было дома — ну, и нашей домработницы тоже — собрала свои вещи и на троллейбусе поехала к твоему папе…

— А записку оставила для мамы?

— Да… Оставила. Ну, я написала, что выхожу замуж и уезжаю к мужу…

— Хорошая записка… — согласился я. — Главное, такая спокойная, невозмутимая: выхожу замуж… Между прочим, я тебе таких вот записок не писал — я всегда с тобой разговаривал все же…

— Ну… — согласилась мама. — Родители учат своих детей на свом опыте, который часто являлся довольно негативным…

— Ладно… — сказал я. — Ну, ты к нему поехала — и что дальше?

— В ту ночь я стала его женой… — просто ответила мама.

— Через поцелуй в губы?

— Алешка, не хами… И не делай меня большей дурочкой, чем я была — все случилось именно в ту самую, первую ночь…

— Но как перейти за одну ночь от поцелуя в щечки — до этого? Ну…

— У твоего папы оказалось много терпения — и еще больше любви…

* * *

— Я приехала к ним на Маяковку — благо, рядом — и не узнала Виктора: он стал серого цвета и весь в огромных красных фурункулах… — вспоминала тетя Ксана, пока я ел антоновское яблоко.

— Ну, денег у них не было: мама училась в МЭИ, где стипендию давали только в конце месяца, папа твой — как бывший шофер, да судимый — работы пока найти не мог, вот они и голодали…

Но если маму еще как-то и кто-то угощал в институте — ну, ребята знали, что она из дому сбежала — а потому ее пытались как-то подкармливать, то твой папа — он ведь гордый был, и постоянно объяснял всем, что совсем не голоден…

— И что же потом?

— Потом были бы смерти от голода, это ясно — не приедь туда твоя бабушка…

* * *

— Не знаю, ну я честно говорю — не знаю, как моя мама адрес достала…

Я ей его точно не давала — правда, может Ксана проболталась? Хотя она потом божилась, что — нет, ничего и никому она даже под пытками не говорила… Значит, не она… Но кто?

Короче, вечером звонок, папа твой выходит дверь открыть — и заходит в комнату с таким выражением лица, будто его через пять минут должны посадить на кол… Или — уже посадили и только что сняли — такой вот у него был страдающий вид…

А за ним вослед в комнату входит моя мама…

С большой сумкой в руках.

Правда, сумку я уже потом увидела, когда она ее поставила на стул и стала вынимать из нее продукты и бутылки…

— Да… — сказала мама, оглядев комнату…

А я вообще, как парализованная: стою, молчу, рот открываю — а слова как-то не выговариваются…

Мама поняла, что со мной бесполезно говорить — и к твоему папе обращается:

— Виктор? Да? Вас же Виктором зовут?

— Да… — отвечает твой папа, хотя и видно, что он предпочел бы ответить: — Нет…

— Итак, вы стали мужем моей дочери?

— Да… Я ее люблю…

— Очень хорошо… — говорит мама, все продолжая выкладывать на стол продукты и бутылки. — Любить — очень хорошо. А вот то, что у вас фурункулез на почве недоедания — это очень плохо… Это я, как врач говорю.

— Мы много едим… — ответил твой папа, сглатывая слюну при виде вкусных продуктов… — Завтрак, обед и ужин…

— Это заметно… — согласилась иронично моя мама.

— Бабушка…

— Для тебя бабушка — а для меня мама…

Ну, сели мы за стол и бабушка — если тебе так удобнее — говорит:

— Виктор! Вы мужчина — откройте бутылку вина, и мы отпразднуем вашу свадьбу!

— А ты, мам?

— Я ж не мужчина, чего мне бутылки открывать? И вообще — я не пью…

— Нет, я не о том — ну, а как ты отреагировала на все это?

— В шоке была — как? Ну, я ж сбежала из дому, тут мама, то есть — бабушка появляется, с вином и едой… Я сижу, конечно, в обморок не падаю — но на грани, Алеш, на грани…

Выпили они вина — главное, бабушка постоянно папе твоему подливает вина:

— Выпейте, Виктор!

Тут уж у меня появился дар речи, как и всегда во время наступающей беды:

— Мама… Ну, зачем ты его спаиваешь?

— Не спаиваю… Просто у него фурункулез — ему от красного вина только лучше будет…

А потом она встала и говорит:

— Мне уже пора — но завтра вы приходите домой на обед… Сашенька его приготовит — просто объеденье будет…

— А кто такая Сашенька? — спросил я.

— Наша домработница, я ж тебе уже говорила!

— Ах, да… Запамятовал…

* * *

— Тетя Ксан… Это вы бабушке адрес дали — ну, тот, где мама с папой жила?

— Алеша… Только это будет между нами…

— Я так и понял…

— Ты пойми, я просто, когда к ним пришла — то сразу позвонила из дома твоей бабушке и все ей рассказала… Мы с ней, даже поплакали вместе — по телефону…

— Не скажу я никому, тетя Ксан — слово у меня железное…

…Папа умер уже как 25 лет, мама — 14, так что они так никогда и не узнают — кто ж дал адрес на Маяковке моей бабушке…

* * *

На следующий день был обед, приготовленный на редкость вкусно — и разговор — простой такой, что проще не бывает…

— Виктор… — спросила моя бабушка. — Как я понимаю, вы не очень еврей?

— Не очень… — согласился папа. — Даже, наверное, очень не…

— Он — гой! — сказала Сашенька, подававшая что-то на стол или что-то с него уносившая: потомственная русская крестьянка из Смоленской области, приехавшая на заработки в Москву и так в ней и оставшаяся. — Гой он — а не из наших! По нему сразу видать! Тьфу!

Когда Сашенька вышла бабушка, понизив голос, сказала:

— Сашенька что-то стала очень нетерпимой к гоям… Мне даже непонятно, откуда такая вот оголтелость в иудеях бывает?

— Зато я не антисемит! — нашелся папа.

— Верно… — согласилась бабушка. — В гое — это очень достойная черта…

* * *

Так, за столом все и решилось: мама с папой переехали на следующий же день на Петровский бульвар, где они жили очень долго и счастливо… Ну, не всегда счастливо, конечно — но очень долго…

А что до красных плавок, которые стали причиной этого союза, оставившего у меня навсегда самую прекрасную память о любви, которая может длиться долгие годы — то их сначала хранили в каком-то шкафу, потом — за ненадобностью — порвали на тряпки…

Ну, да — это теперь тряпку можно купить, а тогда — нет: тряпки делали из вещей, которые уже сослужили свою службу…

И тут я спорить не стану: плавки эти красные службу свою сослужили…

И для меня — в том числе…

* * *

Я не любил много игрушек — у меня была одна, самая любимая: Буратино с отломанным носом…

Судьбу этого Буратино я пытался проследить и тогда еще, в самом глубоком моем детстве — но взрослые то ли не хотели рассказать мне его истории, то ли — и сами не знали…

Главное, откуда он появился — тоже никто не знал: ну, или не помнил уже — подумаешь, большое событие появление в доме какого-то довольно потертого Буратино…

Так вот — поскольку мальчик я был самостоятельный и очень часто оставался дома один — как-то раз, я начал рыться в шкафу: конкретной цели не было, просто вот так, ну, мне хотелось где-то и в чем-то порыться…

Вот я и рылся…

И нашел красный лоскут с буквой «М»…

Цвет был такой — ну, кумач, яркий, вызывающий…

А шить я уже умел — ну, кто к 5 годам не умеет шить? Меня тетя Геня научила уже давно — так что, я взял иголку, нитку и сшил из красной тряпки штаны для моего Буратино…

Мне не нравилось, что у него штаны серые, да и рванные кое-где, и вообще — ну, не может ходить Буратино — особенно, с отломанным носом — в серых невыразительных штанах…

Ну, я и сшил ему из этой тряпки красные штаны — плохо сшил, да, все наперекосяк, и буква «М» оказалась на заду, но сшил же? Да?

И я разорвал те серые штаны, старые — и надел на Буратино новые, те, что я сшил — красные, что хоть и полинявшие немного, но оставившие в себе свой первоначальный вызывающий цвет…

Это было 30 января 1961 года…

Почему я запомнил?

На следующий день у меня был день рождения — а все что рядом с такими вот великими детскими событиями — запоминается…

На день Рождения мне дарили подарки: конструктор, машинки, книгу «Алеша Почемучка» и еще — набор кукол под названием «Кукольный театр»…

В этом наборе было несколько кукол — думаю, три — и одна из них была Мальвина…

Новая такая, с фиолетовыми волосами, в аккуратном платьице…

Остальных кукол я не трогал — я взял только Мальвину…

Она мне сразу чем-то понравилась…

Я надел ее на руку и подошел к Буратино — он всегда сидел на моей подушке, в кровати…

Мальвина на моей руке начала кивать головой и дергать руками…

Я и не думал даже, что может произойти что-то необыкновенное — но оно произошло…

Буратино вдруг встал с подушки — без всякой посторонней помощи — взлетел вверх и опустился до уровня Мальвины и моей руки…

— Знаешь… — сказал он, приблизившись к ее лицу своим лицом с отбитым носом… — Я тебя — люблю!

2005, сентябрь