Пролог

Иногда я ночью сижу и думаю…

Да, это редкость теперь — думать…

А я все же — думаю…

О чем?

О вечности…

Ну, вечность — она странная такая…

Сначала, кажется, что она абсолютна — но разве есть что-то абсолютное, без шероховатостей и сучков?

Хочется верить — что вообще-то и нет ничего идеального, но именно вечность и идеальна: что-то в этом мире должно быть идеальное.

Должно?

Кому — должно?

Вроде, как и некому…

Вечность…

Раньше, в детстве, я ее видел над крышей дачи — она там висела, как яблоко, готовое рухнуть на Ньютона…

Она была и облаком, и тем яблоневым деревом, что росло у соседей в саду…

Она — была, и это — главное…

А потом ее не стало — или это я перестал ее замечать?

Или она меня перестала замечать?

Вечность оказалась, при ближайшем рассмотрении — фантиком от конфеты: делать с ним — нечего, выбросить — жалко, рассматривать — уже надоело…

Так что — я не хочу больше вечности — она мне скучна…

Что мне интересно?

Ну, разные истории из нее — и то, если они не слишком скучные…

1

Скажи, если бы ты жил усыновленным у дочки фараона, да еще и в древнем Египте — тебе было бы плохо?

Этого я так на себя примеряю — потому и спрашиваю…

Я вот прожил жизнь именно так: во время еврейского погрома 1904 года в Молдавии, полугодовалого, меня мама положила в корзинку и пустила по реке — так я и оказался в Древнем Египте…

Правда — я плыл полгода по реке — и несколько тысячелетий по времени…

И мне там понравилось — тем более что корзинку подобрала дочка фараона… Нет, не фараона Молдавии — в ней никогда не было фараонов, а — фараона Древнего Египта — где они только и водились…

И так вот я стал жить с непонятным каким-то самоощущением: еврей — по крови, египтянин — по воспитанию, вечный странник — по душе…

…Год — это много, столетие — слишком много, а тысячелетия — как?

Христос прожил 33 года, но о каждом его дне /начиная с 30 лет/ написано не по 1 тысяче томов, а — больше…

А вот о моей жизни ничего такого не написано — ну, в Библии есть про меня сколько-то строчек, и это — все…

Мой дальний прародитель Авраам — ну, я такого и не знал, пока все ту же Библию не прочитал /родственников слишком много, так что узнавать о них лучше всего не из их писем, а из Библии/ был Богу другом…

Главное, как он другом стал?

Так вот, просто: тот пришел к нему в гости и захотел подружиться…

То есть, Бог пришел к Аврааму в трех лицах, они там выпили и закусили — а потом Бог и говорит: «Давай дружить семьями?»

Ну, Авраам и ответил, не долго думая: «Без проблем! Хочешь? Давай — будем дружить…»

Вообще, Авраам ответил правильно: Бог ему потом и с потомством помог, да и вообще — гуманитарною помощью не обделивал…

Это ж приятно — быть другом всемогущего существа, которое называется Богом?

Очень приятно…

И — Аврааму было приятно…

Аминь!

* * *

Детство мое в Египте…

Ну, школа, ранец, палочки для счета, насморк от простуд…

Детство — как и у всех: хреновое, если вдуматься, и очень счастливое, если потом разобраться с этим самым прошлым…

И опять же — я ж не кто-то, а внук фараона: хоть личные носилки мне и не приносили в школу, зато учителя со мной разговаривали крайне вежливо…

Не плачь, мой друг… Не надо — мы еще до грустного не добрались…

Но ты все равно — и тогда не плачь…

Сидим мы с тобой на берегу реки, ноги — в воде, рыбы — у ног, и так все здорово, что петь хочется… Давай споем «Хала… Нагилу хала…»

Нет? Ну, значит, промолчим — ты заметь только, насколько я сговорчив…

* * *

Ладно… Я ж сказал, что в школе было все в порядке — иначе я не закончил бы ее с серебряной медалью в г. Ташкенте…

Ну, не золотая — поскольку я еврей, евреям нельзя золотые давать — а тем более, в Ташкенте…

И потому я, получив эту вонючую серебряную медаль, сразу и уехал из этого вонючего Ташкента к себе, в Древний Египет…

Ну, приезжаю, медаль — на животе болтается, пирамиды — еще все в песчанике, и оттого блестят на солнце, как бриллианты: глаза слепят…

Дедушка ко мне подходит — Фараон — и говорит довольно:

— Молодец! Закончил-таки школу — а теперь вот к государственным делам переходи…

Я и сам так думал — пора уже, пора к делам переходить — но все не приступал: уж больно мне этого не хотелось…

А тут — ну, дедушка говорит, нельзя же его послать…

Нельзя?

Ну, может и можно — но я ведь хороший…

Так что мне — нельзя…

И я начал переходить к делам — как вдруг…

* * *

Что я заика — я уже говорил?

Нет?

Ну, значит запамятовал…

Но как меня в корзинку положили — так я и стал заикой…

Врачи говорят — от стресса… А я так думаю — что от той самой вонючей корзинки, которая меня колола в бока, как терновый венец Христа — батюшку нашего, поклонимся и прослезимся…

Аминь…

* * *

Я и не помню уже — как я попал на то бездорожье… Думаю, конь сбился с пути, а сам я — плохой поводырь, да и по жизни правое с левым путаю…

Короче, оказались мы — я о лошади говорю, я себя не называю «мы», потому что приучен к скромности, хотя вот внук Фараона — как я — он мог бы себе позволить…

…Не плачь, говорю… Хочешь «Хала, нагилу хала…» Нет?

Тогда и сиди спокойно…

Короче, я там, в пустыне куст увидел — их много там кустов, в пустыне: не пустыня уже, а сплошные кусты, как в саванне.

Ну — куст и куст…

А тут он загорелся, этот хренов куст — да и говорит человеческим голосом:

— Привет, Моше!

Если честно — у меня всегда было некое предубеждение против говорящих кустов…

Ну, не кустовое это дело — разговаривать…

Не кустовое…

А — с другой стороны — раз куст заговорил, значит ему и невмочь, невтерпеж, и вообще — хоть разорвись, но скажи хоть что-нибудь!

Я так и понял: раз куст говорит, да еще и горя — значит, ему никак глотку не заткнуть… И я — стал слушать…

— Миша… — сказал куст…

Ну, это верно — меня все Мишей обычно зовут, потому что имени моего Моисей — не выговаривают: у кого зубов мало, у кого — лени много.

Я даже и привык к этому: Миша — так Миша…

— Миш… — говорит куст. — Ты прикинь: выходит, что мы тут одни остались…

Я огляделся — и точно, куст не только говорящий оказался, но еще и правильный все видит насквозь…

— Одни мы… Да… — отвечаю.

— Миш — был бы кто тут поумней — я б ему скрижали передал, а так — только ты тут, выбора — никакого, а потому — давай уж я тебе скрижали передам, коли больше — некому…

Скрижали…

Я ж из Древнего Египта, все же — не с улицы Тверской, так что знаю, что и по чем…

— Не… — ответил я… — Не надо мне скрижалей — они каменные, а потому очень тяжелые…

— Еще пластика нее придумали… — ответил мне Голос. — И вообще, хватит препираться — лезь в гору, я тебе там скрижали дам — ну, и мы сразу разбежимся.

Я сделал, что велели — и в гору полез, и скрижали взял…

Они тяжелые, эти скрижали, конечно — но и я парень здоровый еще…

Короче, дотащил я их донизу…

А там народец, что я вывел из Египта — вообще выпал в осадок: обкурились анаши и давай себе на золотого идола медитировать. Главное, золота у нас уже давно нет, идолов — еще меньше, чем золота — но народу ж надо сойти с ума? Ну, вот он и сходит…

Мне даже грустно стало…

Нет… Ты вот не грусти — оно мне это не надо, ты сиди спокойно и ножками болтай… Вода, рыбки…

Точно не хочешь про Нагилу петь? Нет? Тогда и сиди тихонько…

2

Все говорят — Моисей, Моше, Моиз, Миша…

Ты пойми, мне ж было все и так хорошо при дедушке-фараоне…

Ну, все-все хорошо…

А чего если им было плохого в той жизни — мне того не показывали, как Будде Гуэтаме до его совершеннолетия…

Но давай пойдем, все же, от самого куста — так будет проще…

После куста я синий стал, и белый, и вообще — смурной и малахольный… Ибо куст мне сказал страшные вещи… Например? Ну, например, что я должен буду возглавить освободительное еврейское движение — и не кого-то там, а — самих евреев…

Я очумел прямо: ну, евреи, а я тут при чем? У них нет свободы? Пусть сами и освобождаются…

И я даже матери своей пожаловался — дескать, евреи мне спать не дают, так может — их всех проще вырезать?

А мать и говорит:

— Миш… А вообще-то, ты тоже еврей по крови… И по обрезанию — тоже…

Ну, и рассказала она мне всю историю с молдавскими погромами и корзинкой…

И я тут и загрустил…

Нет, не то, чтобы мне стало кого-то жалко, а так — исключительно самого себя…

И тут я понял, что неисповедимы пути Господни…

То есть, он сам настолько в себе уже запутался, что в путях уж — и вовсе не шарит…

И сердце мое преисполнилось гордости от того, что мне дано совершить, и оно же — преисполнилось горечи — от того, чего мне совершить не дано…

— Миш! — сказала мама. — Ты пообедай, сынок, подкрепись — а потом и иди по делам — евреев спасать, а то они тебя уже и заждались…

Ты чего нахохлился, как попугай в клетке? Ты не хохлись — ты веселись…

И ножками болтать в воде не забывай: у тебя там плавают золотые рыбки, и у каждой — есть три желания в запасе. Ну? Слава Тебе — ты и улыбнулся…

3

Знаешь, это очень трудно вдруг идти кого-то спасать, и не знать, как это конкретно делается…

И вообще, мне — заике — идти к фараону, чтобы с ним переговоры вести…

Дедушка мой уже умер к тому времени — а то с дедушкой было бы проще, как мне кажется — да и фараон он был достаточно терпимый и, как теперь принято говорить, толерантный…

Взял я с собой брата — тот говорливый такой, тамада на всех пьянках, разбитной… Ну, я так и подумал — пусть мо мной пойдет, на всякий случай…

И пошли мы к фараону во дворец…

Ну, конечно. Мы с ним были уже знакомы — да и не так плохо даже… Мы вообще были с ним с детства знакомы, и даже в родне состояли — он же был сыном моего дедушки, то есть — моим дядей…

Но одно дело — быть дядей и племянником, а другое дело — приходить уже в роли посланника Бога: тут уже никакого родства не остается, а только противоборство идеологий и принципов…

Короче, пришли мы с братом во дворец, я попросил доложить о своем прибытии /чего раньше, кстати, я и не делал — ну, я ж по-родственному ходил раньше, а не как официальное лицо…/

Доложили — все чин чином — и а покои провели, а там — мой дядя, Фараон лежит в кресле и финики ест…

— Привет, Мишка… — говорит он. — Хочешь фиников? А?

Я, конечно, фиников хочу — но не для этого же пришел… Нет… Я пришел по другому поводу совсем — так что, отрицательно машу головой и, заикаясь и от природного заикания, и от волнения еще — говорю:

— Отпусти народ мой…

Дядя-фараон чуть фиником не подавился: выпучился на меня и глядит, будто впервые видит…

— Какой? — он тоже начал заикаться — видимо, заикание может передаваться при разговоре… — Какой еще твой народ? Ты что — очумел совсем?

— Не очумел я… — отвечаю… — Хотя, может быть и очумел немного — но так, совсем чуть-чуть, от переживаний последних дней… и давай договоримся — я тоже, скажем, предпочел бы сойти с ума, чем заниматься спасением еврейского народа — но кто ж моего мнения спрашивает?

— Ясно… — сказал дядя и нахмурился. — А теперь изложи все твои требования и просьбы — а там мы и посмотрим, что сделаем дальше…

— Ладно… — говорю я, опираясь на посох: мне куст сказал, что теперь я должен постоянно с посохом ходить — ибо им и от собак можно отбиваться, и солидности это прибавляет в имидже…

Ну, я его для имиджа и стал таскать — собаки ко мне вообще никогда не пристают, я им нравлюсь…

Вот…

— Требования у меня простые, дядь… — говорю. — Отпусти народ мой из рабства — и все дела…

— Хорошо… — отвечает дядя. — То есть, я евреев по теории могу отпустить — но вот на практике… На практике я их тоже могу… Но ты мне объясни сначала несколько вещей… Можешь?

— Попробую, — отвечаю…

— Ну, начнем с того, какое отношение ты, мой племянник, имеешь к еврейскому народу. Вопрос ясен?

— Ясен… — отвечаю. — Ну, как это — какое? Самое прямое и имею: когда царь Ирод повелел истребить всех младенцев мужеского пола — в этой, в Молдавии — меня мать положила в корзинку и я поплыл по Нилу далеко-далеко…

— Предположим… — сказал Фараон. — Хотя как ты мог доплыть из Молдавии до Египта мне, человеку знающему географию, не очень ясно — но все равно, предположим… Ладно. Итак, ты по рождению — еврей, это ты мне хочешь сказать?

— Ну, да…

— Хорошо… То есть, по рождению ты — еврей, но вот по воспитанию — кто?

— Как это — кто?

— Ну, по воспитанию ты ж египтянин — как я сам, разве не так? И мать твоя — не генетическая, а настоящая — кто? Египтянка?

— Да…

— Вот и получается, мой дорогой племянник, что ты к еврейскому народу в наглую примазываешься, потому что тебе не хватает в твоей комфортабельной жизни жертвенного момента — а так, ты такой же египтянин, как и я — если только не еще египтянистее… Ну, что скажешь?

— Ничего… — ответил я. — Это все беседы, а я тут не для бесед — ты отпусти народ мой, а потом и поговорим о наших с тобой этнических корнях…

И — как уже совсем последний аргумент — я стукнул палкой по полу и сказал:

— И вообще — меня Бог послал, так что ты мне здесь — не тут! Понял?

Дядя даже засмеялся — давно я его в таком хорошем расположении духа не видел.

— Миш… — сказал он. — Ну, вот поставь себя на мое место. Хорошо? Положим, что есть некий бог, которого я не знаю — но он что, совсем дурак?

— Это почему? — обиделся я.

— Потому, что какой же умный бог пошлет к Фараону его племянника, который — ты только не обижайся — не великого ума и не великой расторопности, да и к евреям имеет лишь то отношение, что некогда родился в Молдавии — да и то, по слухам… Ну, если уж ко мне посылать человека — так настоящего еврея, с пейсами и в талесе — и чтобы он был знатоком талмуда и прочих премудростей, да и говорить хорошо умел — а не заикался, как ты… Ну, ведь Бог может выбирать из миллионов людей — и ты мне, Миш, честно скажи — на его месте, ты что — себя бы выбрал?

— Нет… — ответил я, немного подумав. — Но, с другой стороны, пути Господни ведь неисповедимы…

— Так я и говорю… — оживился дядя. — Твой Бог настолько запутался в себе — что и в путях своих запутался… Короче — путаник он, так что — давай поговорим о чем-нибудь более приятном… Ты, кстати, фиников не хочешь?

— Нет… — ответил я, сглотнув слюну. — Я тут не для фиников…

— А для чего?

— Сказать, что если ты не отпустишь народ мой — то на твой народ сойдут 10 казней египетских… Ну, саранча там всякая, убиение первенцев в домах…

— Миш… Ну, ты без году неделя, как евреем стал себя считать — и что ж ты такое говоришь? Ты невинному своему — пусть и бывшему — египетскому народу угрожаешь? И — главное — за что? За мою несговорчивость? А ведь я тебя всегда считал человеком тонкой душевной организации, не быдлом революционным… Значит, я ошибался?

Вопрос меня врасплох застал…

Я ведь и сам себя всегда считал неплохим человеком, которому убийства претят — а тут вот об уничтожении первенцев заговорил…

— Не знаю, дядь… — честно ответил я. — Тут такие времена подошли, что теперь уже и я — как бы не я, и ты — как бы и не ты, и мы только исторические персонажи на сцене, вынужденные играть свои роли — даже, относясь к ним довольно критически, и даже с отвращением…

— Я не хочу быть ролью… — сказал дядя. — Я хочу остаться фараоном и принимать решения — именно в этом и состоит задача каждого фараона: решения принимать и знать, что за каждым решением может быть наказание или награда… Конечно, награды — почетнее, но и без наказаний, Миш, тоже жить нельзя…

— Ладно… Я понял… — сказал я и, тронув брата за локоть, показал ему головою на дверь.

А потом я поглядел на своего дядю…

— Ты пойми… — сказал я. — Я ж по-мирному хотел увести народ мой… Ну, пусть даже и не очень мой, тут ты прав — но я хотел его увести без крови и пыли… Хотя, как можно жить в пустыне без пыли и крови — лично я представить себе подобной идиллии не могу…

— И я не могу… — грустно согласился дядя… — Так что — хочешь, не хочешь, а придется жить нам с кровью…

4

Потом было много крови… Очень ее было много — хотелось бы, что б поменьше ее было, но никак это не получалось, чтобы поменьше…

И фараон отпустил народ мой — пусть даже, и совсем не мой, я это признаю — отпустил окончательно…

Я хотел остаться в Египте — но ведь не всегда все сбывается, как хочется… Бог — огненный куст — Нечто, чему названия нет — он меня погнал с насиженного места во главе народа, который моим-то на деле, и не являлся…

И когда мы уходили — чувствовал я себя отвратно…

Дядин сын — мой кузен по материнской линии — лежал в саване, как и все остальные первенцы египетских домов: ну, до радости ли тут?

Я себя немного ощущал убийцей — и даже не немного, а просто убийцей себя ощущал я…

Можно было все списать на Бога, конечно: но как возможно списывать грехи на того, кто настолько безгрешен, что его даже никогда нет поблизости? Никак…

…Вообще, Бог мне явился во сне и опять начал голову морочить:

— Моисей! Ты поведешь свой народ по пустыне — и ваше хождение продлится дня 4, от силы — 5… И буду я вам посылать манну небесную и прочий провиант, чтобы вы от голода не загнулись! А потом — вы придете в страну обетованную, и там наступить для всех вас — светлое будущее…

Он так сказал — сон закончился и я проснулся…

Проснулся, открыл глаза, лежу и вспоминаю — ну, думаю, где ж я уже слышал подобную ерунду про это самое светлое будущее?

И — вспомнил: у нас в учебнике истории было написано, что все мы через 20 лет будем жить в светлом будущем — точнее, в коммунизме…

Хрущев так сказал, в учебнике написали — а мы, хоть и не верили особо в это светлое будущее, но к нему готовились — и, надо сказать, не без душевной приятности…

А потом мы пошли по пустыне…

Ну, как мы выходили из Египта — о том я даже не говорю: нас провожали злобные горящие взгляды, ненависть и отвращение к нам стояли в воздухе, как огромные пирамиды, вершинами подпиравшие небо…

И то — людей понять можно: у всех у них умерли дети, если не считать прочих бытовых неудобств, которые им принесли те самые египетские казни…

…Главное, я думаю — ну, если бы Бог дал мне скрижали сразу — было бы намного меньше проблем…

Но он их не дал — а затянул до самой горы Синай, где и призвал меня для вручения этих самых скрижалей…

Все это походило на вручение почетной грамоты: я полез в гору, там Бог — в виде облака — дал мне скрижали, потом я полез вниз…

А внизу — народ мой, евреи — начали золотому тельцу молиться…

Ну, их оставить даже на 5 минут нельзя — они ж как дети малые, им, что соску в рот, что леденец, что камешек…

На 5 минут таких оставить нельзя — а я-то отсутствовал куда больше суток… Ну, разве не наказание?

— Не наказание… — ответил Бог, хотя его никто и не спрашивал. — Наказание теперь вот будет, и в другом — вместо 5 дней, мотайтесь вы по пустыне лет 40…

— Да… 40 лет… Это для тебя — ерунда, а для некоторых — вся жизнь… Ты хоть это понимаешь?

— Нет… — признался Бог… — Знаешь, мне очень трудно с людьми общаться — они такие маленькие, смертные… Ты вот помнишь, что я тебе на горе Синай шепотом говорил и показался в своем — якобы настоящем — виде?

— Еще бы я это забыл… Такое вот откровение бывает раз в жизни — если, конечно, бывает…

— Миш, не было это откровением, окстись… Ну, очередной трюк, номер фокусника — не более…

— Ну, и это хорошо… Мы ж люди маленькие — нам и это даст тысяч на 10 лет пищу для размышлений…

— Вот… — пригорюнился Бог. — Ты про эти 10 тыс. лет говоришь, как о чем-то почти бесконечном — а ведь и это вранье…

— Почему?

— Потому, что 10 тыс. лет ничем не отличается от секунды по своей наполненности…

— Я не понимаю…

— Так я и говорю, что мне с людьми очень трудно общаться — они маленькие, ломкие такие…

— А души?

— А при чем тут души? Они бессмертные, конечно — но какое отношение души имеют к людям? Это ж субстанция, которая не может выносить никаких материй, даже самых биологически-сложных…

— Что?

— Ладно, Миш… Я тебе пример приведу. Ты никогда в детстве не лепил из пластилина?

— Лепил. У нас в детском саду лепка была обязательна…

— Хорошо… А вот вспомни — что ты самое маленькое слепил в своей жизни?

Я задумался…

Вообще, мы там много чего лепили — даже паровоз, было такое домашнее задание… Но вот что — самое маленькое? Не паровоз же…

— Ну… — улыбнулся я… — Ты, конечно, не поверишь…

— Я — конечно же, / Бог сделал ударение на слове — конечно/ поверю, потому что я — Бог, ты этого не забывай… Я просто обязан всему верить — это входит в мои обязанности…

— А… Ну, да… Так вот — я однажды слепил из пластилина свою тень в полдень…

— Что? — удивился Бог. — Теперь ты мне объясни…

— Ну, все просто… В полдень — особенно, когда мы гуляли во дворе — теней вообще не было… Ну, ноги есть, руки, тело — все это есть, а тень — ее нет, то есть — она где-то под ногами…

— Здорово… — сказал Бог. — И ведь ты только подумай — я ж придумал так, чтобы тени именно в полдень и не было… Я… Больше ведь некому…

— Ты…

— Ну-ну… — оживился Бог. — Ты слепил тень, которой нет. И как ты это сделал?

— Очень просто… Ну, скатал маленький кусочек пластилина как козявку — и все… Положил на столик и накрыл ее, эту козявку, пустым спичечным коробком… Типа — тень есть, но ее — как бы — и нет…

— Уважаю… — сказал серьезно Бог. — — Вот… Тень есть — но ее, как бы, и нет… Это про нас с тобой…

— Да…

— И чем все закончилось?

— Меня поставили в угол до полдника — тем и закончилось… Между прочим, 40 лет меня никто в углу не держал — и даже не собирался…

— Эх… — вздохнул Бог. — Ну, чего ты постоянно всем недоволен? Был бы ты на моем месте — ну, я понял бы, а так…

— Не так… — отрубил я. — 40 лет — это не шутка, знаешь ли…

— Ну, да.. — уныло ответил Бог. — НО кто тебе сказал, что я с вами все эти 40 поганых лет не буду таскаться по пустыне?

5

— Так что ты там говорил? Ну, зачем спрашивал меня про пластилин?

— Вот… — обрадовался Бог новой теме для разговора… — Понимаешь, Миш, ты вот там козявку скатал — а я лепил всю жизнь человечков…

То есть, если уж правду говорить — лепил я только Адама и Еву, а все остальные сами насыпались, как горох из мешка — но ты и меня пойми: работа была очень тонкая, почти ювелирная…

А у меня пальцы — ну, ты сам видишь…

Говорят часто о том, что Бог всех любит…

Они не врут, Миш — но много чего себе представляют лишнего…

Знаешь, иногда хочется человека к себе прижать и поцеловать — не6жность-то перехлестывает через край…

Но — как его взять, Миша — я ж его сломаю или удушу… И тогда он станет мертвый, холодный, пустой — душа ведь уйдет…

— А откуда в нас, людях, эти души берутся?

— От меня, наверное… — сказал Бог. Но неуверенно как-то…

— Ну, да от меня — а от кого еще-то? Точно, от меня — но вот как, я и сам не знаю — видно, все это происходит на подсознательном уровне…

Помолчали…

— Да… — сказал я… — Мне кажется, что ты что-то не договариваешь…

— Молодец, Миш… — обрадовался Бог. — Точно. Я не договариваю. Знаешь — я только что решил, что по пустыне ты мотаться будешь, но вот в землю Обетованную — не войдешь, умрешь, увидев ее всего в ста метрах от себя…

— Это не слишком жестоко? — спросил я.

— Нет… — минуты через 3 ответил Бог. — Это очень честно и даже благородно… Ну, знаешь, я просто хочу тебя оградить от лишних переживаний — и так жизнь у тебя, с моей помощью, не слишком удалась…

— А… — догадался я… — Там, на этой Земле обетованной — будет все хреново?

— Нет… — ответил Бог. — Там будет все, как будет — но когда ты видел в этой жизни, чтобы было все хорошо?

Эпилог

Незадолго до моей смерти Бог пришел ко мне не просто так, а с кинопроектором…

Я удивился: — Зачем ты притащил эту бандуру?

— Миш… — ответил Бог. — Пора тебе писать Пятикнижие… Ну, ты скоро помрешь — так что, я до последнего времени тебя не напрягал, а вот тут, извини — приходится…

— А проектор зачем?

— Так уже все записано — и все на пленке есть, ты только сиди себе — и записывай уже то, что есть… Ладно?

Да, знаю — характер у меня слишком покладистый, меня даже тряпкой называют — ну, я такой, такой — и все тут…

Но даже и я тут не выдержал…

Честно — ну, взорвался я…

— Бог… — говорю. — Давай на чистоту… Ты вот с Авраамом был друг — а мне ты кто?

— Ох… — ответил бог… — Ну, я думал, что ты помрешь — и мы как-то на эту тему разговаривать не станем… Мне уж больно не хочется…

— Нет, ты не мечтай даже — я еще не помер, хотя ты скоро меня и убьешь, но ведь не в этом суть? Ты мне просто на вопрос ответь — и все, и хватит прикидываться паралитиком, у которого нет уже больше дара речи… Ну?

— Ладно… — вдруг решительно сказал Бог. — Я не буду юлить — а раз так, сразу и честно отвечу: ты мне друг больше, чем Авраам…

— Да? — удивился я. — Ты меня за идиота не считай… Ты с Авраамом что делал? Пил, гулял, помогал и не гадил. А мне — что? Сорвал с насиженного места, гонял по пустыне 40 лет, как шавку… Это — дружба, да?

И тут Бог загрустил…

— А ты тоже такой же… — вдруг сказал он… — Ты чего — никогда не мучил тех, кого любил?

Я даже и ответить не успел, как он заорал мне прямо в ухо:

— Мучил ты! Мучил!!!!! Мучил!!!!!!!!!!!!!! Мы кого любим — тех и мучаем! А теперь вот давай — возрази…

А мне стало так грустно…

Ну, вдруг я как-то опустел весь — ничего не осталось, кроме слез, которые никак не могут выкатиться из глаз…

И время — оно тоже остановилось…

Бог вдруг понял мое состояние и положил мне руку на плечо…

— Знаешь, Миш… — сказал он. — Ну, 40 лет по пустыне, все прочее… Ты ж понимаешь, что я это просто все придумал, а ты — просто увидел во сне? Ну, хоть это, Миш, ты понимаешь?

— Наверное… — ответил я: но не было у меня в голосе истинной уверенности — в нем кипели непролитые слезы…

— Я вот тут подумал… — сказал Бог. — Ты ж словам не веришь, так?

— Так… — согласился я.

— Ну, вот… А потому я решил принять форму человечка — маленького такого, но очень бессловесного… Потому что — ты не думай — я могу менять форму, но это не значит, что я постоянно могу держаться в этой форме… Ну, короче — я стану Богом-человечком, только я буду всегда молчать — хочешь?

— А как же остальные миры? Они что — останутся без Бога? — заволновался я…

— Нет… — улыбнулся Бог… — Просто в тех мирах я буду огромным и говорить, а в твоем — маленьким и всегда молчать… Это разве не доказательство дружбы, Миш?

Я написал это Пятикнижие…

Ну, написал — сильно сказано: я его просто переписал, как мне Бог и посоветовал…

Проектор включил, на стену палатки направил — и там поскакали буквы: даже тупой мог бы все это переписать…

А потом я умер — Бог не врал, что я увижу Землю Обетованную, а потом и помру… Не войду в нее — а только увижу…

Потом многие поколения будут ломать голову над этой историей — ну, чего Бог не дал Моисею войти в ту землю, в которую он вел свой народ?

Народ был не его, Моисея-египтянина, а так — посторонний был народ… Еврейский… Очень даже Моисею — чужой, к сожалению…

Это ему, этому народу нужно было куда-то — а Моисею все и так было хорошо, он никуда не рвался — тем более, бегать ошалело по пустыне, собирая между колючек саксаула манну небесную…

А вот так получилось — именно чужеродному пришлось спасать бесхозный народ…

Он — этого не просил, Моисей то есть…

И народ не просил — чего он если и просил, то только избавления от рабства, а не Моисея с посохом или еще кого-то в виде Гришки Распутина: народу скучны личности — ему интересны результаты…

Ну, я все сделал — и умер…

А вот после смерти — наверное, потому что я не слишком вредный при жизни был — мне Бог дал то, чего я всегда и хотел: его дружбу…

Вот так и получилось, что сидим мы с Богом — и ноги свесили в воду: то ли в реку, то ли в океан, то ли в лужу — все ведь так относительно…

Бог сидит по правую руку от меня — и он такой маленький, классный — ну, как та козявка из пластилина, которую я назвал Тенью в полдень…

Но Бог — он совсем не козявка, не тень — он Бог, хоть никогда и не говорит и жутко маленький — не больше, чем пылинка…

И мне жутко хочется его взять, прижать к себе, поцеловать…

Жутко хочется, просто до боли в груди…

Но — это невозможно: я ведь могу его сломать, а это в мои планы совершенно не входит…

Да и нет у меня никаких планов…

Что есть? Есть — то, что есть: мой маленький Бог и я: на деле, для жизни этого достаточно…