Наверное, ничего такого уж предопределенного и не было — хотя, задним числом можно, конечно, найти некие мистические связи между фактами…

Можно — и очень просто.

Особенно, если они произошли в разных странах — но примерно в одних временах.

А если взять одну страну — тогда уж и совсем делать нечего: факты связываются такой веревкой, которую если я где и видел, так только в магазине «Детский мир»: ее было много, намотана она была на какую-то железку — но при употреблении, рвалась она постоянно — даже в руках опытных продавщиц…

И называли ее загадочно — «Бечевой», а так, по-простецки — «бечевкой».

Что-то в ней было от быков, от бычины, от бича…

Бич Бога. Быки на корриде! Безысходность судьбы и гласность Небесного надзора…

Бечева!

Гордое, даже гортанное слово…

Но — если что когда в нем и было гордого — оно там и осталось, где было… Дальше не ушло.

Осталось оно, смирилось с собственным убожеством — вот так и выродилось из Бечевы — в бечевку…

* * *

Кстати, как-то я задался вопросом:

Ну, чего мы пытаемся найти в прошлом какие-то мистические связи фактов с поступками, идей — с реальностью?

Ответ был неожиданным даже для меня…

Первая неожиданность оказалась в том, что я решился не полагаться на собственный опыт.

Да, я был молод тогда, опыта не хватало, да и вообще — я тогда еще читал книжки и считал, что их авторы схватили Бога за бороду — если даже не стали этой самой бородой…

Бунин писал как-то…

«Я был молод… Я слагал свой первый стих…»

Стихотворение — «Ландыш»… Да…

И я жутко умилялся…

Ах, это ж Бунин!

Нобелевский лауреат!

Гениальный писатель!

Гения я тогда представлял себе просто: он парит в небе, крылья у него — херувима, чуб — парикмахера, нимб — как олимпийский рубль…

И не надо говорить, что в те времена я был незрелым идиотом…

Я был мечтателем тогда — тем, кто верит Мифам и легендам древней Греции, как траурному списку погибших пассажиров Боинга, вылетавшего из Египта, но никогда не долетевшего до Франции…

Ну, да… Мечтатель верит всему: и мечте, и даже реальности.

Которая, кстати, никогда и не являлась мечтой…

* * *

Короче, я сбегал в Некрасовку /была тогда такая читальня, а у меня там — бывшая подружка, что книги дает выносить на дом/.

И взял я книги профессора Тарле, Лихачева и — отчего-то — «Речи адвокатов московской адвокатуры за 1899 год»…

* * *

«Речи адвокатов…», кстати — я не просто так взял…

Мне нравилось время, когда были адвокаты, публичные процессы, конки, извозчики, Л. Толстой, грузящий дрова у первого встречного, настоящее малиновое варенье и чай из Цейлона, что продавался по осьмушке у Елисеева…

Мне нравилась сама та жизнь — даже при том собственном понимании, что я ее сильно идеализировал: с шампанским в «Эрмитаже», с водкой — по окраинам, с жирными окороками и бесплатной — за копейку — воблой в пивных…

Я не думал же о несправедливостях того времени — которых было, кстати, навалом…

Я думал об освещенных витринах — без желания заглядывания в душные и вонючие подсобки…

* * *

Тарле — был светел, могуч, говорлив…

Я до него и не знал, что был такой тип — Макиавелли…

А из Тарле узнал даже больше — и не просто тот тип был, но даже написал много очень хитрых книжек про власть и ее удержание…

С большими трудами я получил и эту книжку — она издавалась в СССР по приказу Сталина, потом — по его же приказу — была почти вся изъята, но что-то осталось: вот, из этого «что-то» я ее и получил…

Нечто, искомое с таким рвением и неожиданно полученное — можно ль не прочитать?

Ответ ясен.

Прочитав книгу я понял, что Восток — он и в Европе тоже Восток, и нечего на зеркало пенять — коли рожа крива.

А то нам все — вы, русские, азиаты! Азиаты!

Азиаты!

Ну, это кричат те, кто европейца-итальянца Макиавелли не читал.

То есть, орет — как и всегда — не слишком образованная публика…

Бог с ней совсем…

* * *

Лихачева я тоже прочитал — пару книжек.

В них все было степенно, и жутко академически-популяризаторски, смесь обращения к коллегам по академии — но с пониманием того, что слушать его будут не они, а студенты…

А тут — как-то так само совпало — мне мой друг Робик дал книгу из Самиздата. Про Соловки.

Тогда такое вот мутное время было: насчет выбора — никак, но зато лови, что тебе плывет прямо в руки…

Были и такие, что руками разводили:

— Ой… А — как же выбор?

Книги тогда проплывали мимо…

А у меня гонора не было — одна жажда знаний. Так что я хватал все, что попадалось под руку…

И прочитав книгу про Соловки, я многое понял и про Лихачева, и про саму историю…

Лихачева — тогда очень молодого и незрелого — должны были расстрелять на Соловках.

Была такая расстрельная ночь, когда положили под 1 тысячу — и Дима Лихачев был в том списке…

А он по берегу ходил, траву редкую рассматривал — и вообще, как-то его пронесло…

Но за него — ведь по четкому списку дело было — расстреляли кого-то другого… У них же — список, тут личности не очень важны — но единицы — крайне…

* * *

О той ночи он нигде не рассказывает — никогда…

Намеки — есть, а вот правды — не было…

Да и намеки какие-то жидкие — да, сидел на Соловках… Да… Ну, были иногда беззакония… Были…

Солженицын, никогда не сидевший на Соловках — вот кто страстно об этом аде пишет…

И про жердочки, и про бревна к телу — а потом с горы…

И — за что я лично ему благодарен — за короткий рассказик, даже и не рассказик — а абзац.

Ну, аристократ там был, а тут жена к нему приехала в гости на 3 дня…

А он уже знает — его расстреляют: ему уже сказали об этом… / логики тут нет — список. Или — жребий. Ну, а у жизни-то есть логика? За 50 лет я этого не заметил… /

Это все так — житейская ситуация…

Но мужик — аристократ этот — как воды в рот набрал: светел, величав, влюблен, искрометен…

Но попросил уехать жену заранее — он же знал, что его именно тогда и расстреляют, потому что никто трех дней ему не давал — дали только два…

Через 2 дня она и уехала…

А он ботинки стал снимать, пока ее пароход отплывал…

Ну, расстрел — как стриптиз голым пришел в мир — голым и пойдешь в землю…

А жена, конечно — потом все узнала, и догадалась — не дура же — про день смерти мужа /он у нее на билете пароходном стоял числом, тот день…/

И — уже задним числом — стала вспоминать минуту за минутой — все эти самые два дня, прожитые ей на Соловках.

И — вспомнила, что на второй день… «Лицо его вдруг на мгновение исказилось мукой…»

Читая это — я дрожал, как заяц на барабане…

Или — не заяц, а барабанные палочки…

Или — барабан…

Или — воздух над барабаном…

Это от зависти к тому аристократу во мне шло…

Я себе пятку сотру — и жалуюсь с месяц…

А у него — перед казнью — лицо раз только дернулось…

Вымирающее человечество…

И я — весьма типичный его представитель…

Все так…

Но уважать же себя — хочется?

Да…

Ну, так мы и уважаем себя часто не за себя самих, а за проявления величия духа кого-то другого, но — из нашего биологического вида…

* * *

Я понял, отчего Лихачев начал писать и заниматься стариной в виде «Слова о Полку Игореве»…

Соловками он был безумно напуган, а это был — абсолютно безопасный вариант…

Игорь — он уже давно никому не мешал, зла не делал… А если и делал когда-то, то все равно врагом Советского народа стать ему было не дано…

То есть — связей с врагами народа — нет, Игорь — давно помер, Сталину он — никак…

Но я не о том… Мне интересен Лихачев…

Тот, благостный — который ужасно говорить любил об интеллигентности…

А он любил: не любил бы — не разговаривал бы о ней так много…

Академик Дмитрий Лихачев…

Да…

Икона русского возрождения во времена Горбачева…

Я и не спорю даже — наверное, он икона…

Только иконы бывают — от Рублева, а бывают — копии рублевские /таких я видел немало/.

Он икона — или копия?

Этот академик Лихачев?

По мне — так, он копия…

Но не с Рублева.

Он просто копия того, кого расстреляли на его месте…

Хотя, я не убежден, что тот, расстрелянный, если б он выжил — он писал бы о Бунине или Мережковском…

Он мог бы писать и о «Слове о полку».

И так же, как и академик Д. Лихачев дослужиться до ранга тайного советника — то бишь, стать Главным интеллигентом страны…

Впрочем, в стране, где перебили всех интеллигентов — это не выборная, а почти что приказная должность…

* * *

Из своих исторических изысканий я вынес следующее:

1/ Народ был всегда подл — особо, при власти.

2/ Народ — мельчает на глазах, даже если глаз и нет.

3/ Гении — взяли свои нимбы, пошли по пивным — и там запили.

4/ Аристократ на Соловках — был человеком, достойным уважения.

6/ Я — тоже являюсь человеком, хоть и не на Соловках. Однако — уважения я не достоин…

Выводы были очень весомыми. Важными. И я о них тут не просто так говорю.

* * *

Понятие народного счастья — подходило под мои тогдашние исторические интересы и искания…

Я понимал, что дворянство — вырезали еще до войны, а когда не осталось истинной профессуры — тогда уже начали расстреливать свою, новую, красную…

Аристократию расстреляли в несколько заходов — и почти до последнего человека?

Вот, когда ее не осталось — тогда стали расстреливать свою, коммунистическую аристократию: старых большевиков ленинского призыва, ЦК, Политбюро… Это — тоже, кстати, понятно…

Осенью я ходил иногда в лес.

Были белые грибы — я только их и собирал, вместе с подосиновиками и подберезовиками…

А вот если вообще ничего не было — брал сомнительные свинушки и трухлявые сыроежки…

Это я — со своей маленькой корзинкой…

А у власти корзинка куда как больше — и голов в нее влезает не один миллион…

Повторяю — все это мне было уже понятно…

Как коренной москвич, России я почти не знал — только по Ярославскому вокзалу, с которого ездил на дачу и на котором видел каких-то очумевших людей с сумками и мешками, тщетно опрощающими несколько последних суток: «Как отсюда добраться до Курского вокзала?». Ну, или еще куда…

Однако помог случай узнать свою страну: по очень крупному блату, во время академки в МИСИ — меня устроили ассистентом кинорежиссера…

На студию «Центрнаучфильм».

Поступил я в МИСИ в 16 лет, академку взял — на первом курсе, а потому и работать начал на киностудии — в свои 16 лет.

Почти, как Хрущев на своей шахте, которой никогда не было…

И так мне повезло, что первой картиной, на которую я угодил по работе — была лента о стеклодувах…

То есть, она была вообще, непонятно о чем — но о стеклодувах мы снимали в Клинском районе, в какой-то деревне, где кроме стеклодувного завода ничего не было, кроме утлых изб, напоминающих своим видом умирающего Некрасова — ну, и каких- то кривоногих и низкорослых мужчин, которые — видимо из социального протеста — домой не ходили, зато постоянно валялись в канавах…

Мужчины были поджары и озлобленны, довольно кривоноги, и говорить почти не могли: челюсти у них не разжимались…

Интересно, что и собаки тамошние — были ужасно похожи на тех мужчин: тоже кривоногие, тоже поджарые, тоже — скупо лают — и сразу норовят укусить за икру: до ляжки им не дотянуться, а прыгать — сил нет…

А женщины — напротив — были такие, крепко сбитые, косая сажень во всем — от плеч до лодыжек… Не кубы, нет — но весьма устойчивые параллелепипеды…

* * *

Снимать надо было на стеклодувном заводе — там выдували пробирки.

Ни одного мужчины — кроме начальника цеха — там не было: работали исключительно женщины…

Вообще, моя работа состояла в том, чтобы посетить цех несколько раз, что-то там подкрасить — или художника позвать, чтобы он подкрасил… Ну, записать за режиссером планы, которые он намерен снимать…

Работа такая…

Мы и пришли: режиссер, я, оператор, его ассистент…

Открыли дверь в цех… Метра три прошли — хотя и не все… Ассистент оператора завыл, как волк на луну — и выбежал…

Оператор был более точен в выражениях…

— Боря… — сказал он, задыхаясь, режиссеру, — Боря! Пошел ты на хер с этим цехом…

Боря — а ему было за 50, был он очень похож на пирожок из чистого ресторана, да и губки у него были бантиком — думаю, он просто потерял сознание, и настолько быстро — что просто не успел закрыть глаз…

Он стоял, как соляной столб — так что, пришлось мне его брать за локоть и тащить к выходу…

На улице, уже пришедший частично в себя, он спросил меня:

— Друг мой! Что это было?

Я мог бы ответить, конечно…

Но — по врожденной вредности — промолчал…

Что было, что было?

Ну, градусов за 200 в низкой избенке, адский котел, в котором сидят женские тела и что-то еще пытаются выдувать…

Что было?

То и было…

Боря — а он после посещения цеха был похож не столько на аккуратный пирожок, сколько — на обгоревший блин — всплеснул пухлыми ручками и спросил:

— А как же мы там снимать будем?

— Мы — и не будем… — угрюмо проворчал оператор. — Тебе надо — ты сам и снимай…

* * *

На следующий день решение нашли: оператора обмотали мокрыми тряпками, дверь — открыли, под зад оператору поставили вентилятор, который взят был то ли в райсовете, то ли в райсобесе — но под 25 рублей залога и подпись режиссера…

Сняли с грехом пополам… Там уж — не до жиру, быть бы живу…

Но я во время съемок успел поговорить с одной из работниц — красной, в ситцевом халате и — неопределенного возраста, хотя и с завитыми волосами…

У нее было что-то вроде пересменка — вот она на улицу и вышла…

А я как раз был на улице — делать-то было нечего…

Была зима, но еще бесснежная — и от этой вот женщины пар шел, как от лошади на скачках… Просто — облако пара…

— Здрасьте… — шаркнул ножкой я.

Она меня оглядела, как некогда я оглядывал в Питерской Кунсткамере заспиртованных уродцев — и ответила небрежно:

— Ну, здоров. Ты из кина, что ли?

— Да… — согласился я скорбно. — Из него…

— И чего делаешь? Только ты меня не фотографируй — я на карточке не такая, и в кине тоже…

— Я не умею фотографировать… — успокоил я женщину.

— Да? — удивилась она. — А чего тогда умеешь?

Я подумал с минуту — и решил ответить честно:

— Ничего…

— О! — оживилась она. — И сколько тебе «за ничего» — плотют?

— Мало… 90 рублей…

— Мало, точно… — скривилась она. — Мой муж и то больше получает…

— Да? А сколько?

— Откуда ж мне знать? Он же до дому не доносит — а все пропивает. А как пропьет — с меня деньги берет, да еще и долги отдает фингалами…

Странное ощущение у меня появилось тогда: она, эта женщина, совсем не жаловалась. Да. Она говорила с гордостью…

— А вы сколько получаете, если не секрет?

— Хитрый какой… — задрожала она своим крупным телом. — В полюбовницы зовешь? Ишь, какой прыткий…

Мне понравилось, что она меня посчитала прытким — такое льстит…

Но вот мысль о том, что я лезу к ней в любовники сделала меня на пару дней полным импотентом… Впрочем, там, в деревне, все равно было вынужденное целомудрие — так что, я не сильно огорчался…

— Ну… Нет… — покраснел я. — Не хотите говорить — не говорите, а в любовники я ни к кому не лезу…

— Что ж ты за парень? — удивилась женщина. — Парень, молодой — а тебе и баба не нужна…

Я отчего-то вспомнил «Венеру» Боттичелли и фрески Пьетро Де ля Франческо…

И тут же панически понял, что есть у меня пристрастия, есть понятие красоты — а вот что до понятия «бабы» — я просто пока еще не дорос, наверное…

— Ну… — протянул я. — Есть некоторые… Эти… Бабы… Особо — в Возрождении…

— Я 210 получаю… — вдруг сказала женщина. — А если есть премия — и 230.

Деньги по тем временам были солидные — не сказать бы, крупные…

Тогда профессор — рублей 400 получал, не больше… Кандидат — 250 — максимум, а начинающий инженер — 90.

— Много… — подтвердил я.

— А… махнула она рукой. — Я разве деньги вижу? Муж — такой засранец — и бьет, и жизни не дает… А уж деньги — про них и разговору нет… Все отбирает, паразит!

* * *

Не думаю, что я ей понравился как собеседник — просто у нее уже давно никого не было, с кем реально поговорить…

А я — был…

Еще — тут эффект поезда сработал… Я ж — человек, который не живет в деревне, а — так, сквозняк… Приехал — уехал… Такому можно самое сокровенное рассказать — и он тебя не предаст. Не потому, что хорош — а просто потому, что не успеет предать, уедет…

И я узнал от женщины, которую звали Любой — о многом…

Не о муже даже, не о деньгах.. Я узнал, что раньше в деревнях паспортов не давали… Просто не давали — и все…

Ясно, что теперь это уже даже и не новость, а часть истории, о которой знают те, кому это интересно — но великого секрета больше нет…

Правда, секрет и тут был — лишь недавно я выяснил, что последние паспорта крестьянам по России выдавались в 1982 году…

Это как же? И Олимпиада уже прошла, и кукурузой все наелись, и про Брежнева анекдоты устали рассказывать… А паспорта все выдавали, но — отчего-то не всем, а в порядке необщей очереди…

— А как вы там работаете? — кивнул я в сторону цеха. — Туда и зайти невозможно — такая жара…

— Ты просто в колхозе за трудодни не работал… — усмехнулась Люба. — А поработал бы — так полез в любую печь. И сам бы на угли лег — чтобы тебя опять в колхоз не загнали…

Миф о счастливом крестьянстве после той встречи был развеян окончательно…

И я тогда вдруг вспомнил «Каштанку», Куприна…

«Так жизнь нельзя! — подумала Каштанка. — Нужно застрелиться…»

* * *

Именно в те времена показывали фильмы о счастливых рабочих, которые не столько работают, сколько поют песни, ходят по ресторанам, общаются с рабочими девушками, одетыми в крепдешин и думают лишь об одном — куда потратить деньги, которые им скоро выплатят в миллионном исчислении за рационализаторские предложения…

Предложения эти почти всегда заключались в хитроумном желании перевыполнить уже существующий план на каких-нибудь несчастных процентов 200-300… Ясное дело, что перевыполняли его рабочие на все 1000 процентов, но вот — как? Именно это и было как-то глухо показано и подавалось зрителям ускоренным монтажом, как будто то шла шпионская съемка: за кадром что-то невнятное говорили, в кадре — еще что-то более невнятное показывали…

И тут я попал на картину про что-то, что имело отношение ко всему — но, в частности, и к заводам…

Режиссером картины была дама — и не просто так дама, а по мужу — Гинзбург: замужем она была за родным братом известного в те времена барда, сценариста, драматурга, актера — который укрывался от преследований под творческим псевдонимом — А. Галич.

Первый объект для съемок — был некий заводишко на Сущевском валу, стоял он — во дворе, с улицы его видно не было — но такой… Вполне аккуратный завод… Проходная в серой краске, начальник отдела кадров — отставной капитан войск МВД, директор — явный жулик с виду, да и не с виду — тоже…

Елена Павловна — так звали режиссершу — считала себя чуть ли не царских кровей… Ну, великокняжеских точно…

Хотя, теперь вот, вспоминая ее профиль, да и фигуру…

Было жеманства много, верно…

Но и порода, наверное, была…

За что могу ручаться — бабушка ее точно в прислуге у кого-то из Великих князей могла состоять…

Но Елена Павловна, надо отдать ей честь — была хоть и очень манерная, однако — совсем не привередливая, хоть и зануда…

— Ах… — говорила она мне. — Я и завод? Вы, начинающий кинорежиссер — вы мужчина… А я — женщина… Как я могу работать в такой грязи?

И — начиналось…

Елена Павловна умела взять несколько слов — и обсасывать их, как сосучие конфеты — до слюны без конфет…

— Грязь… — закатывала она глаза. — Завод… Вот вы — мужчина, хотя еще почти мальчик. Но вы понимаете, что вы — уже мужчина, мальчик? Вы — мой мальчик — должны понять, что вы уже — мужчина…

Это было невыносимо…

Она просто доставала меня своим нытьем про мальчиков, мужчин, ее мальчиков, опять — мужчин…

Но я молчал — должность у меня тогда была такая вот, лакейская…

Как у бабушки Елены Павловны при великих князьях.

Только той хоть платили сносно — а мне копейки…

— Елена Павловна? — спросил я ее на второй день — когда мы продолжали нудно осматривать завод по пятому разу — там осматривать было нечего.

— Как начинающий кинорежиссер я хочу Вам предложить оказать мне доверие — разрешите мне провести съемки на заводе без Вас. Понимаю, что это — большая жертва с Вашей стороны — но ведь и я, согласитесь, должен научиться режиссерскому мастерству?

Узнав от Елены Павловны совершенно неизвестных мне два факта — ну, что я еще мальчик, но уже мужчина — и это она повторила раз 60 — вдруг я услышал:

— Да! Вы и проведите съемки в этом грязном месте… Вам, мальчику — пора становиться мужчиной…

* * *

Съемка была сразу назначена на следующий день…

Елена Павловна — уехала сразу после нашего разговора, а я стал знакомиться с передовиком и гордостью завода Колей — которого и должен был назавтра снимать…

Коля сначала смотрел на меня презрительно: ему было чуть за тридцать, а тут какой-то малец, с чистыми руками… И рожа такая…

Не знаю, какая уж у меня такая рожа, но уверен, просто, что он именно так про меня и подумал:

— И ручки чистые, и рожа такая…

А разрешилось все очень просто и спонтанно…

Подошел к Коле какой-то заскорузлый мужик и сказал, что он может сбегать за водкой — но нужно еще 2 рубля.

— Я рубль дам… — сказал я, гремя мелочью в кармане. — То есть, может у меня рубля и нет — пятак на дорогу нужен, но все остальное — отдам… Только погодите — у меня в кармане двойное дно — надо время, чтобы копейки вытащить…

Коля вдруг перестал смотреть на меня враждебно — удивление отразилось на его лице…

Наверное, так вот и патологоанатом: собирается резать мертвеца, а тот вдруг приходит в себя, оказывается живым и говорит:

— Привет! А что тут со мной собираются делать?

— Ты сколько получаешь? — спросил меня Коля, все еще не теряя давешнего удивления.

— 90.

— Оставь свои копейки при себе! — скомандовал он. — Я угощаю!

И — заскорузлому протянул червонец:

— Бери на все…

* * *

Этот Коля при ближайшем знакомстве оказался покруче БСЭ…

Ну, он мне и рассказал…

И про расценки, и про план, который нельзя перевыполнять — иначе расценки срежут, и про ГОСТы, и про все остальное…

— Я из Станкина с 4 курса ушел… — рассказывал он мне. — Зачем мне быть инженером и копейки получать? Я вот — при станке, так у меня 350 выходит, если не гнать — а кто тут гонит? Кто? Если гонит — ему тут же все сразу объясняют — и он уже не рыпается. Жизнь знать надо!

Жизни я не знал — а потому очень внимательно слушал.

— Ну, у нас переработки. Остались вечером, выпили коллективом — а плати, как сверхурочные. Дома, конечно — жена орет, недовольна. И пусть недовольна. А где она еще больше поимеет? Нигде! Орет, орет — и затыкается, потому что и ей понятно — я не на страну пашу, а на нее. Дура — а туда же, интерес-то понимает? Дом — полная чаша, машину покупаем, я для этого в партию вступил. Ну, а будь я инженером? Кто б меня в партию взял? Про машину уж я и не говорю…

Коля мне за три часа столько рассказал — что куда там, Тарле с Лихачевым и всей дореволюционной московской адвокатурой??

Но нет — не простым скопидомом он был…

То есть — не был он вовсе скопидомом…

— Думаешь, я в инженеры из-за денег не пошел? — спросил он меня.

— Ну… — уклонился я от ответа. — Деньги тоже что-то решают…

— Плевать мне на деньги… — заорал уже сильно выпивший Коля. — Только вот инженера — все посылают на… А я, рабочий — всех сам туда посылаю! Улови момент!

* * *

Момент — как мне кажется — я уловил…

И передовика Колю снял на следующий день за станком, и другие станки снял, и виды завода — спереди и сзади…

Но я устало понял, что и рабочим это государство счастья не дало…

Я согласен страдать — но при том, что кто-то за счет моего страдания счастлив. Он ликует и песни поет. У него крылья есть — и он ими изредка машет…

А тут, как выяснилось — страдают все…

И рабочие, и крестьяне…

Хотя, государство — как бы по определению — их…

Интеллигенцию /ту, что посчитала себя такой на фоне выжженного поля, когда спалили всю интеллигенцию… И из праха проросло нечто хлипкое и уродливое… И оно зашумело глухо: — Настоящих, нет, но хоть кто-то, хоть ложные, мы — должны быть взамен?/ — я ее знал… Только ее и знал… Но — памятуя старые традиции прежних времен — думал о жертвенности, о том, что ум плоти не нужен, а жизнь — это плоть. И она чавкает и сопит, и превращается в великие народы… Но — только со временем. Или — не превращается ни во что — а только в чавканье и грязь…

* * *

Был такой законодатель — Ликург…

Мне кажется его история /если, конечно, это история — а не миф/ — весьма показательной…

Впрочем — а кто сказал, что мифы — менее показательны, чем история?

Я этого не говорил…

Так вот — Ликург… Спартанцы его попросили дать им законы…

Ну, не было Спарты, как таковой — одни праздношатающиеся герои и бандиты…

На этом государства не построишь…

Для государства — законы нужны…

Ликург не отказал — он написал законы…

Он дал ту самую жесткую структуру, которая и привела к созданию самого жесткого и организованного государства античности.

Этот Ликург — очень любил человечество: даже более чем самого себя…

Мог бы он смухлевать, назначить себя пожизненным диктатором с виллой, женами и бассейном…

Но — мухлевать он не стал — ибо не хотел…

Он вдруг задумался об идеальном обществе — и решил его создать…

Законы были написаны, спартанцы радостно пили вино в честь этого великого события…

А Ликург собирал нехитрые манатки и садился на корабль…

Впрочем, записку спартанцам перед бегством он оставил.

Разное говорят о той записке — и пересказывают ее по-разному…

Но самые авторитетные авторы приводят ее в таком виде:

«Я создал для вас идеальные законы. Но сам я жить по этим законам не могу и не хочу — поскольку сам я совсем не идеален…»

Потом был корабль — и модная по тем временам смерть философа: Ликург уморил себя голодом…

Он был на редкость корректным, на мой взгляд — и очень, очень последовательным, этот самый философ Ликург…

* * *

История — мое хобби, не занятие…

Как может быть занятием то, чего больше нет, а если оно и было — то изувечено летописями?

Но я не на летописи гляжу — а на то, что было со мной… Когда я начал открывать для себя Россию — и не книжную, не московскую, а ту вот — со станками и выдуванием пробирок…

И — как ни странно…

Я не уверен, что до 16 лет Россию я любил…

Я любил изыски в виде Бальмонта, Северянина, Осмеркина, Татлина, Блока, Пастернака…

Дачу еще любил…

И прогулки по Бульварному кольцу — особенно, с рублем в кармане, чтобы в кафе зайти и вина дешевого выпить с кем-нибудь из приятелей…

Ну, да, я много чего любил тогда — но вот Россию я не только не любил — я даже и не догадывался до какой-то поры о ее существовании… До тех первых своих встреч с реальными людьми в реальном, а не придуманном мной, пространстве…

Впрочем, это были только первые опыты, первые знакомства, первые откровения…

Как и следовало ожидать — о существовании России я тогда узнал, однако не скажу, что я ее тогда сильно понял.

Впрочем, понимание — вещь очень относительная, и — не самая важная…

Куда важнее иное: именно тогда, в свои 16 лет и полюбил Россию: единожды и навсегда…

Ноябрь 2005