Все говорят, что высшее образование нужно получать… Ну, да… Это раньше его получали, когда оно бесплатное было: пришел — и получил. А теперь не так — за все платить надо… Иногда — знаниями, иногда — деньгами: хотя деньгами, конечно, чаще… А что делать такой, как я — у которой ни знаний нет, ни денег?

— Один тебе путь, Валь — в актрисы идти … — задумчиво сказала Зойка, моя лучшая подруга, когда мы сидели с ней в подсобке и ели бутерброды с колбасой, сыром, чипсами и кетчупом: наше с ней фирменное блюдо.

Я чуть было чипсом не подавилась от такой неожиданности:- Зой, ну какая из меня актриса — если меня даже продавщицей сюда не взяли, а только грузчицей? Сказали, что я своим видом всех клиентов распугаю…

Мы с Зойкой работаем в Супермаркете: я — грузчицей, а она кассиршей. И не то, чтобы она сильно красивее меня была, или от нее клиенты не разбегаются: просто дядя ее — заведующий мясным отделом, вот он ее и устроил на чистое место кассирши — а так, без блата, и ее бы взяли только в грузчицы… Ну, а в этом и мне повезло: взяли бы ее грузчицей, так меня вообще сюда на пушечный выстрел не подпустили бы… И я это — понимаю, и Зойка — понимает: оттого мы с ней и лучшие подруги.

— В актрисы тебе Валь надо… — повторила Зойка. — Математики ты не знаешь, физики — тоже, сочинение даже по шпаргалке напишешь только за 12 часов и с тремя ошибками в каждом слове — и то, если это слово из трех букв… Как ни крути, а другого выхода у тебя нет — только театральный… Или тебе хочется до смерти ишачить, как сейчас?

…Я даже загрустила… Жила себе почти счастливо, а тут вдруг поняла, что выходов у меня в жизни только два: либо — грузчицей до смерти, либо — в театральный идти… Хрен, конечно, редьки и не слаще — но хрен в супермаркете намного горше этой самой театральной редьки.

— Ладно… — сказала я. — Ты меня, Зой, уговорила — только вот как же я туда поступать буду, если не разбираюсь во всем этом?

— А тебе и разбираться не надо… — успокоила меня она. — Ты ж в актрисы пойдешь? Так? А им, актрисам, ни в чем разбираться и не положено — за них все решают режиссеры…

— А где я режиссера возьму? Я…

— Да есть, есть уже режиссер… — прервала меня Зойка. — К дяде сюда один тип ходит — покупать мясные обрезки. Говорит — что для собаки — но по всему видно, что никакой собаки у него нет: иначе бы он ее сначала съел, а уж потом пришел за обрезками… Так вот, этот тип — он театральный режиссер: дядю даже приглашал на спектакль в театр им. Маяковского — где он временно декорации таскает.

— А чего ж он обрезки тогда жрет, если режиссер? — удивилась я.

— Валь… Ну, ты даешь! — захихикала Зойка. — Это ж — человек искусства, понимать надо, у них все наперекосяк. И вообще — я ж тебя за него не сватаю — а даю путевку в творческую жизнь: когда ты станешь знаменитой, ты хоть цветами делись иногда — вам, актрисам, их на каждый спектакль приносят…

— И много приносят? — заинтересовалась я.

— Ну, сколько купишь — столько и принесут… — пожала плечами Зойка.

* * *

Режиссер оказался довольно хлипкий, опухший, с клокастой бородой… Глаза у него бегали — и то, когда их было видно под набрякшими веками — но производил он впечатление знатока своего дела и звали его Паша.

— Я формирую психофизический аппарат, как Пигмаллион ваял Галатею…

Я сначала даже не поняла — на каком языке он говорит, а когда поняла — тогда и спросила о цене…

— Вот… — сказал Паша. — Я не Немирович-Данченко, а лишь его любимый ученик — так что, цена за урок — 100 долларов и бутылка водки… В час…

— А урок — сколько часов?

Он с минуту поглядел на меня — а потом, вздохнув, сказал:

— Чем больше, тем лучше!

…Ну, может он и хороший режиссер — но и я тоже людей знаю, в грузчицах 2 года, как работаю.

— Никаких там долларов… — отрубила я. — Бутылка водки.

— В час? — с надеждой спросил Паша.

— В час… — согласилась я. — Но! Это если пьем — на двоих!

— Согласен… — быстро протянул мне руку Паша. — Рад появлению новой восходящей театральной звезды.

* * *

И вот — наступил долгожданный день поступления.

Мы с Пашей доехали до Арбата — хоть пришлось мне его пару раз отбивать от ментов, которые все норовили забрать его в вытрезвитель.

— Ты помни… — говорил Паша. — Не думай о том, что ты шепелявая, ног от тела — не отличить, талия — под подбородком… Это все ерунда…

— Знаю я, знаю… — тормошила я его. — Ты главное скажи…

— Я и говорю главное. Главное — ты помни, что у тебя есть режиссерский ход… Решение… Понимаешь? И ты их всех — поразишь… А это — основное в актерской профессии…

До лавочки в сквере ГИТИСа я донесла Пашу на руках, положила — и пошла записываться на первый тур. Часа через 2 меня вызвали — и я пошла поступать в актрисы: у меня был режиссерский ход, а потому никакого волнения и не было…

Большая комната, где-то вдали стоял стол, за ним — сидели несколько человек, а уже за ними, за их спинами — висел бархатный красный занавес, прикрывающий сцену.

— Не наврал Паша… — подумала я. — Да, все как он и говорил…

— Подойдите к стулу и представьтесь…

Стул стоял метрах в пяти от стола… Я подошла, взяла стул за спинку — она хрустнула — и громко сказала:

— Пшваленштина Штупприштенкошупова…

Там в центре стола сидел какой-то старый и плешивый — он приставил свою синюшную ладошку к уху и попросил: — Извините… А вы не можете повторить — кто вы?

Я повторила — только уже раза в три громче. Плешивый застыл, будто ему дали обухом по голове, остальные члены комиссии начали переглядываться между собой, словно ища виноватого…

— Это…Это… — лихорадочно листала странички со списком какая-то мордатая тетка, покрывшись нездоровым румянцем… — Это… Валентина Шурупова.

Плешивый уже с вопросами не лез — он вообще не двигался, зато вылупился какой-то замухрышка с крашенными хной волосами, старый как мир, но тщательно это скрывающий от самого себя.

— Вы — Валентина Шурупова?

Я поняла, в какую тупую компанию попала — но Паша меня ж предупреждал, что злиться на убогих — не надо, а что надо — это кротость и понимание…

— Я! Пшваленштина Штупприштенкошупова… Я!

И подмигнула крашенному левым глазом — в правый у меня тушь натекла, так что я его уже минуты три, как не открывала…

— Читайте… — пугливо сказал крашеный и начал сползать под стол…

— Вожнешеновшский! Андрейштрей!

— Вознесенский. Андрей… — громким шепотом сказала та, мордатая с румянцем. — Мне кажется, я ее начинаю понимать…

— Да? И что ж вы нам прочитаете из Вознесенского Андрея?

— Антиштимпры…

— Антимиры, — вдруг догадался крашеный и, гордый своей сообразительностью, решил выползти из- под стола. — Читайте, деточка!

Я для начала сплясала чечетку, как было задумано Пашей: только вот, что две паркетины вылетели и попали именно в мордатую тетку, так это случайно получилось, в плане этого не было…

А потом я начала:

— Кошлоколшала! Гудошникшлши! Жшвонш! Жшвонш!

Вамшм! Худошникшисы вшехш врешныш!

Паша предупреждал, что мое чтение всех поразит — но даже и он, при всех его уме и таланте, не мог себе представить подобной реакции: у них всех просто челюсти отвалились: у кого — искусственные, у кого — еще свои.

Потом я подбежала к занавесу — тому, что был за их спинами — и зацепилась за него руками, при этом, виляя своим телом во все стороны, изображая колокол… Ну, Паша говорил, что когда такие строки :- Колокола, гудошники, звон, звон, вам художники всех времен… Тут надо изображать колокол — это убеждает…

— Вамшиш! Микелшаншшеллшо, Бррмшва, Даншынт!

— Еще больше извивайся, когда скажешь строчку: — Вам — Микеланджело, Барма, Дант… — говорил Паша.

Я сделала все, как надо — только кто ж мог ожидать, что балка, державшая занавес — рухнет под моей тяжестью? И не просто так, куда-то рухнет — а на членов приемной комиссии?

* * *

…Некоторые из них даже остались живы — ну, есть же в жизни везунчики.

А я? Я на следующий год опять поступать в театральный буду — Паша обещал найти для меня еще более неожиданный режиссерский ход: тогда я уж точно поступлю.