(резкое, внезапное, острое зловоние или вонь — англ., а так же австрийская дэс-метал банда, популярная в конце 90-х и посетившая однажды мой город)

Тремя месяцами раньше…

— Что-то он не тянет на тулузского француза совсем, — думал я, — не местный он, точно не южанин, переселенец наверное, приехавший с севера Франции, с берегов Бретани или Нормандии, славный потомок «варваров и викингов». Людей такого роста здесь, на юге Франции, просто не встретишь, он выше моих метра восьмидесяти с копейками примерно сантиметров на двадцать. Выползая из своего Пежо, он складывался вдвое, если не втрое, по очереди складывая и раскладывая свои жерди в дверном проеме автомобиля, обутые в ботинки, гораздо большие, чем 45 размер. А, впрочем, какое мне до него дело, почти каждый день кто-то приезжает на ферму, уезжает, как говорит одна французская реклама: «Потому, что люди двигаются». Инфраструктура отношений фермы, на которой я работаю, и окружающего мира, даже не смотря на отдаленность фермы от деревни, к которой она приписана географически, поддерживается на должном уровне. Например, ферму регулярно посещает магазин-салон модной одежды на колесах, и раз в неделю рефрижератор с замороженными продуктами, при чем их ассортимент просто бесконечен, от бывшей когда-то проявлением живности, как водной, так и сухопутной, до экзотических фруктов с разных концов света. Этот же не по-детски огромный мсье ничего купить у него не предлагал, показывал Даниелю и Жильберу какие-то ксерокопии, похожие на карты местности, и рассказывал про какое-то BOUE (бу). Даниель внимательно изучал ксерокопии, находил и отмечал на них «свои земли», на которых наш аграрный кооператив ведет работы, то бишь сеет, растит, а потом жнет зерновые культуры. В чем, собственно, я и принимал непосредственное участие и неплохо поднаторел за год моего пребывания во Франции в разведении пшеницы и подсолнечника. Даниель, мой поручитель и гарант моего пребывания во Франции, является неофициальным «теневым» директором кооператива, так как он совмещает еще одну работу, и просто не может разрываться, но все основные вопросы, касающиеся «курса и направления развития», «что и сколько, где и когда сеять», решаются им. А официальным директором кооператива и ответственным исполнителем является его младший брат Жильбер, несколько ленивый и глуповатый мужик, который рад сбагрить свои обязянности на меня. Но это не так страшно, даже на пользу дела, не было бы счастья, да несчастье помогло, ведь если бы не будь он таким, то тогда что бы я делал на ферме, где бы искал работу? В силу своих полномочий, Жильбер активного участия в беседе с этим типом не принимал, только ехидно посмеивался, да кивал время от времени в мою сторону, мол, ты скоро узнаешь, что это такое. Узнавать что же это такое, мне было абсолютно неинтересно. Я вообще старался не вникать в смысл разговора, тогда мне многое было по-барабану: пора жатвы у нас закончилась; 600 тонн пшеницы собрано; стоял жаркий месяц август, и у меня предстояла поездка в Россию, на родные Волжские берега; осталось отработать всего пару дней, посчитать трудодни, поставить жирную точку и в путь. А это слово BOUE (бу) я по ошибке принял за другое, мне уже знакомое BOIS (буа), что значит лес, древесина, дрова. На ферме уже велись разговоры о предстоящей закупке древесины и о последующей разделке ее в дрова, как и для нужд фермы, так и на продажу, а одно поле в соседней деревне, которое они вместе выбрали на карте, находится как раз рядом с лесом. Сопоставив факты, я решил, что древесина будет браться в этом лесу, ну да и бог с ней, и вот с этим недоразумением я уехал в Россию. И как быстро пролетел этот месяц русского отпуска, даже не успев все хорошенько осознать и обдумать, вот я снова оказался во Франции, которая встретила меня уже немного по-домашнему, по-свойски. И впереди меня ждала учеба в университете и работа на ферме…

Так что же такое BOUE (бу)?

Французы — очень стойкая на различные неприятные запахи нация, корни этих вонючих традиций уходят в средние века, в эпоху королей и дворцов, и я не открыл Америки, рассказав Вам это, Вы и так все это знали. Просто хочу привести несколько актуальных и жизненных примеров: сравнивая третью или четвертую стадию разложения (разложения в хорошем понимании этого слова, если оно имеется) сыра Камамбер, и в противовес несколько (недель!!!) нестиранные носки, дилетант, неискушенный в разнообразии сырных запахов, разницы просто не ощутит. И более того, носки, обладающие таким ароматом, восстановлению уже не подлежат, но вот резкопахнущий сыр может оказаться редким деликатесом и поедаться с большим аппетитом. Или продукты жизнедеятельности огромного количества птицы и животных, которые разводятся на фермах, ароматами дорогих духов тоже не обладают, но люди, работающие там, трудятся и не помирают, и неплохо зарабатывают. Французская деревня не брезглива, и стоически терпит все эти издержки производства, так как потом, из всего того, что они вырастили, приготавливаются известные на весь мир французские деликатесы. Так вот к чему я все это рассказываю, загадочное BOUE (бу) оказалось на редкость вонючей штукой, и не чем иным, как продуктами городской канализации, которые прошли, конечно, все необходимые процедуры фильтрования (дезбактеризации) и очистки, но не утратили своего «манящего» запаха. И о том, как они резко активировали жизнь одной, отдельно взятой французской деревни, внесли, скажем так, струю «свежего» воздуха в застоявшуюся действительность, пойдет речь ниже.

Ожидая начала занятий в университете, я продолжил работу на ферме. Тяжелой я бы ее не назвал, скорее немного пыльная, но моя фермерская «ставка» несколько превышает официально разрешенную норму для студентов, и есть смысл потрудиться, пока эта работа есть. Да и найти другую не так-то просто, поэтому, оставив все предрассудки, я принялся за подготовку к надвигающейся посевной. Тут-то и нарисовался опять этот высоченный тип, прирулил на своем кургузом Пежо, за пару месяцев он отпустил бороду, тем самым приобрел более солидный вид и стал, на мой взгляд, немного степеннее, да и не к лицу ему с его размерами куда-то спешить.

— Завтра мы начинаем, — обрадовал он меня и Жильбера. — Будьте готовы!

— Ну валяйте, только надо все сделать очень быстро, пока они ничего не поймут, а то можем и по шее получить (как в воду глядел, нисходит на него просветление иногда), официально-то это разрешено, но вот теоретически нам могут помешать. Надо закончить до субботы (а был вторник), пока многие на работе, а в выходные как раз дожди обещали и все будет просто шито-крыто, — ответил Жильбер.

Мужик согласился с ним и уехал, а я поинтересовался, что же это такое они планируют делать, что надо быстро закончить, и каким образом мы можем потерпеть фиаско в случае неудачи? И тут картина начала для меня проясняться. Оказывается, высоченный французский мужлан — это представитель серьезной организации, которая называется по-русски как «Очистные Сооружения». И вот это стратегическое французское предприятие предлагает местным фермерам, БЕЗВОЗДМЕЗДНО, свою продукцию, которую потом надо разбросать по полям, обогащая последние солями и минералами, а, говоря прямым текстом — дерьмом, потом немного потерпеть неприятные запахи, и как ожидаемый результат, получить повышенную урожайность зерновых культур.

Фирма оказалась крупная и занималась своим делом на совесть. Она предоставляла полный комплекс услуг: делала все сама, привозила, разбрасывала и оформляла необходимые документы. Со стороны фермеров требовалось только согласие, о согласии со стороны жителей деревень ничего не говорилось. Процедура эта должна быть официально разрешна мэрией той деревни, чьи земли будут обработаны. Все документы были готовы и под «бомбежку» попали три поля в деревне Пушараме, как раз та, которую они выбрали на карте. Но почему они выбрали именно эти поля, находящиеся почти в центре деревни и граничащие с заселенными земельными участками и жилыми домами, неизвестно… Планировалось провести всю «операцию» за два дня, а прогнозируемые дожди в конце недели должны были смыть вглубь все остатки преступления, и ведь хотели как лучше…

День первый (среда)

Зазвонил мой мобильник, звонил этот высоченный тип. Жильбер дал ему мой номер на случай, если он сам будет недоступен или что-то еще, вот этот случай и наступил. Этот тип знал, что я иностранец, и что я русский, и видимо в связи с этим, почему-то заговорил со мной по-английски. Я ничего не понял, по-английски могу только читать, да и то исключительно руководящие документы бытового характера, как инструкции к телевизорам, видюкам, музыкальным центрам и рекомендации по ремонту автомобилей. А на слух понимаю и тем меньше, и попросил его говорить по-французски, если я и даю порой не совсем вразумительные ответы на этом языке, то понимаю его намного лучше. Меня это даже немного оскорбило, он решил, что я не могу по-французски говорить что-ли после года проживания во Франции? Но, не подав виду, вежливо попросил его говорить на французском. Уже по-французски он мне повторил, что приехали два грузовика, полные под завязку этими самыми удобрениями, заехали на поле, разгрузились, но вот выехать с поля теперь не могут, буксуют несчастные, и не мог бы я или Жильбер приехать на тракторе и растащить засевшую технику. Как отказаться я даже и не знал, хотя можно было и не ездить, это ведь их работа, но учитывая то, что один из тракторов, а всего их три, находился как раз в этой деревне, я решил им помочь, а заодно и посмотреть что это такое BOUE. Заведя Мерина, это старый белый фургон общего пользования для работников фермы, но сейчас находящаяся в моем распоряжении, минут за пятнадцать я добрался до этой деревни, затем, поменяв Мерина на трактор, подъехал к тому полю, где и застряли грузовики.

Глаза бы мои не видели, а лучше бы обоняние не чувствовало того пейзажа с ужасным ароматом, растекающимся по полю и по окрестностям. Две огромные черные кучи возвышались по центру и источали катастрофически-убийственный запах, такой своеобразный монументальный памятник остатков человеческого бытия, утяжеленный для придания пущей реальности естественным ароматом. Рядом с этим монументом стояли грузовики и их водители, один бесперерывно курил, наверно пытаясь этим заглушить неприятные ощущения, другой просто зажимал нос рукой. Хотя я думаю ни тому, ни другому это все равно не помогало, концентрация этой вони в окружающем воздухе была запредельная, а они находились в самом ее эпицентре. А наш знакомый канализационный начальник расшагивал рядом с этим кучами и никаких признаков недовольства не проявлял, только поменял свои огромные ботинки на такого же несуществующего размера резиновые сапоги. Специфика профессии дает о себе знать, тут мухи дохнут на подлете, а ему все фиолетого, ходит себе, высчитает что-то, площадь полей наверно, стаж работы у него на «вредном» производстве я думаю большой. Увидев мой трактор, водители грузовиков тут же оживились, замахали мне руками, жестами показывают, трос, мол, есть, езжай к нам быстрей. Как нетерпелось им уехать.

Пришлось мне выходить из трактора, чтоб зацепить трос, и тут я был просто сражен наповал волной этого зловония. До этого я ощущал лишь слабые оттенки внутри трактора, он ведь не герметичен, как подводная лодка, система кондиционирования берет воздух снаружи, а в этот момент я сразу понял водителей грузовиков, спешащих покинуть это место. Грузовики были вытащены на дорогу, и последние резво удалились, распространяя по деревне противнейший запах из своих пустых кузовов, они даже забыли на радостях свой трос, которым я их вытаскивал. А ко всему прочему, этот аромат имел свойство въедаться во все, что было рядом, я потом ощутил это на своей одежде, и так же дурно пахло от трактора. А тут еще асенизатор французский начал накалять атмосферу, уверяя меня, что плохой запах — это не страшно, надо потерпеть всего пару дней и все пройдет, зато сколько полезного мы засунем в землю, какой потом будет урожай, все будут счастливы и довольны. Его сладкие речи откровенно диссонировали с вонючей окружающей действительностью, ну что может быть хорошо, когда так пахнет? У этого дяди Степы, не смотря на стойкий иммунитет к вонизму, крейзу шизануло на все сто. Видя мою неприязнь ко всему происходящему, его самозабвенно понесло в дебри химии, он раскладывал на химическме элементы валяющееся на поле дерьмо, строил возможные уравнения окисления, ну ни дать, ни взять, из рода Кюри наверное.

В тот момент я возненавидел всю Францию и всех французов, и коренных и приезжих, только за их одну, но очень дурацкую привычку очень много говорить перед тем, как распрощаться. Когда говорить уже не о чем, все решено и оговорено, самое время хлопнуть по рукам и разойтись. А вот нет, они делают при этом длинные паузы, берут тайм-бреки для раздумий, только ты уже попрощался с собеседником и уже повернулся в пол-оборота готовый уходить, как в тебя летит новая фраза с вопросительной интонацией. Но нет, сейчас не время для расшаркиваний и обмена любезностями, уже не слушая речей этого навозного химика, попрощавшись, я быстро зашагал к машине. А этот камарад продолжал вещать мне уже в спину, что они планируют завозить еще немного этого BOUE, а к вечеру должны приехать еще две машины, одна из которых какая-то специальная техника для разбрасывания этого дерьма по полям, а вторая — это что-то типа экскаватора, который будет загружать первую.

— Ну-ну — крикнул я ему уже из машины, — Успехов Вам, а главное терпения, и не задохнуться на этом поле, — и быстро уехал, желания там находиться не было ни какого.

День второй (четверг)

Черная куча на поле заметно подросла, раздалась по длине, получился такой своеобразный и вонючий мини-макет Пиринеев, а оригинал, то есть настоящие Пиреенеи величественно возвышались на горизонте, протыкая небо и демонстрируя свои заснеженные вершины. Но никакой обещанной дополнительной техники на поле не появилось, а всежизнеубивающий запах привезенных удобрений завоевывал деревню. Деревня Пушараме условно поделена на три района. Центральный, самый старый, в котором обязательно для всех французских населенных пунктов есть церковь, мэрия, начальная школа, магазин с французскими булками и все. Второй район находится метрах в пятистах от центрального, в небольшой низине, воздвигнутый, я думаю, в одно время с центральным, где рядом раньше протекала какая-то речка, а сейчас ее жалкие остатки, похожие на крошечный ручеек, здесь располагаются порядка двадцати домов и стадион, местный дворец спорта, так сказать. А третья часть деревни, самая молодая, находится совсем на отшибе, этакий спальный район на французский манер, жители которого покупают по частям фермерские земли и на них строяться.

Поля, выбранные для обработки, находятся между центральным и спальным районами, но ближе к центральному, и в максимальном удалении от третьего района со стадионом. Ветер в тот день дул по прямой от спального к центральному, продувая полностью все поле с экскрементами, и даря чарующий аромат жителям центрального района. Как выяснилось позже, уже в тот вечер среди населения были признаки недовольства, но не совсем обоснованные, так как не все были осведомлены о причинах, вызвавших такое «благоухание» окружающего воздуха. Даже были предположения об аварии на очистной станции Рьёма, это небольшой город в 5-6 километрах, которые, естественно, не подтвердились, а владельцы двух домов, чьи территории граничат с несчастными полями и черные кучи просматриваются из их окон, проинформировали всех о первопричинах данных неудобств. И тут же под огонь ядовитых языков попал мсье Р., который является хозяином этих земель, кооператив только арендует у него эти земли для работы, и он, в свою очередь, высказал все недовольства жителей Жильберу, на что тот только развел руками, мол, все документы подписаны, деньги уплачены, да и не мы вовсе этим занимаемся, короче, надо потерпеть, скоро все кончиться.

День третий (пятница)

Ароматы сгущались на деревней, более того, ветер донес их густой шлейф в низину, в третью часть деревни, которая не была охвачена до того момента этими прелестями, которыми уже два дня восхищались два других района. Имея в своем составе пропано-бутановую составляющую, которая, как известно, тяжелее воздуха, ароматы крепко засели в низине, растеклись по земле, как густой туман, и, цепляясь за ветви деревьев, не выдувались оттуда никакими ветрами. На расстоянии в один километр от места основных событий можно было все осязать в полной объеме со всеми оттенками, и в футбол на стадионе уже никто не играл. К обеду третьего дня на поле все-таки подтянулись экскаватор и немного необычный грузовик с огромными шестью колесами и большим кузовом цвета украинской последней революции. На конце кузова в нижней его точке находилось устройство из горизонтально расположенного металлического диска с лопастями и мотором, который и приводил диск в движение, и диск разбрасывал все, что на него попадало. Исходя из назначения вышеописанной техники я навал ее дерьмовоз, впрочем, точнее было бы ее назвать дерьморазбрасыватель. Управлял этими машинами всего один человек неопределенного возраста, с лицом, густо усеянным морщинами, и не проявлявщий не малейших признаков неприязни к специфике своей професии. Он не закрывал ни окна, ни двери ни экскаватора, ни грузовика, и даже белый фургон, на котором он приехал, стоял с распахнутыми дверьми рядом. За день до этого Даниель подшучивал, что такая профессии требует «полного самоотрешения и творческого запала», то есть дурачком полным надо быть, чтоб в дерьме все дни проводить, вот и этот камарад наверно со слегка протекшей крышей, и с таким контингентом приходится работать. Мне и Жильберу пришлось немного понаблюдать за его действиями, так как мы обещали хозяину земель контролировать и стимулировать рабочий процесс, хотя каким образом, лопатами что ли раскидывать? Мы даже наблюдали за его не хитрой последовательностью действий с расстояния 150 метров, не выходя из машины. Он подъезжал, накидывал в оранжевый кузов дермища, и уезжал метать по полям, но вдруг что-то нарушило его производственный цикл, дерьмовоз замер на поле, его водитель вылез из кабины и полез ковыряться под капотом. Жильбер высказал что-то недоброе про темпы работы, припомнив бородатого начальника крепкими выражениями, но интересоваться, что случилось, отказался наотрез, после чего махнул по-русски рукой сверху вниз и сказав классическую французскую фразу, применимую для подобных ситуаций: «Tant pis» (тем хуже), и мы уехали на ферму. Вечером, по пути в Тулузу, мне было поручено проехать через Пушараме и посмотреть, как движется процесс дерьморазбрасывания. Я был просто шокирован происходящим там действием, процесс двигался на удивление быстро, но где?!?!? Он уже закончил удобрять одно поле и переключился на другое, самое большое, и там, этот нехитрый по своей сути аппарат, именуемый дерьмовозом, катился и разбрасывал содержимое своего нутра по полю, но вдоль заборов, за которыми находились жилые дома с садиками, с собаками и кошками, с курами и утками, но без своих хозяев, так как было около шести часов вечера, и французы еще не вернулись домой, деревня находится в пятидесяти километрах от Тулузы, и многие работают там. Радиус разбрасывания у этого аппарата 10-15 метров, и естественно, некоторая часть перебродивших на открытом солнце удобрений перелетала через забор и приземлялась там, чем доставляла неописуемое удовольствие двум огромным псам, которые, по всей видимости, расколбасились не по-детски от резкой перемены ароматов, падали и кувыркались на прилетевших к ним комочках веселопахнущей для них радости, не трудно было представить какую радость испытывали их хозяева, увидев своих обильно унавоженных братьев меньших. А дяденька неопределенного возраста продолжал унавоживать жилые земли с маниакальной настойчивость, вот у кого башню сшибануло насовсем, проведя целый день на унавоженном воздухе из свежих испражнений плюс обильный солнцепек, и он потерял остатки своего разума и памяти, в которых должна была храниться информация о том, что ему и его оранжевой дуре запрещено ездить на расстоянии менее ста метров от жилых построек, а там, где он сейчас навозит нет и тридцати метров между ним и жилыми домами.

На его счастье хозяев не было дома, получить из охотничьего винтаря дробью за такое, как выпить стакан сока, очень просто, никто бы и не посмотрел на удручающую специфику его работы. Население в общей массе доброе и приветливое, но если ты, выражаясь по-французски, «faire lа merde» (делать дерьмо), а именно его он и делал, тем хуже для тебя, все знают свои права на собственность и умеют ее защищать. Не став дожидаться столь печальной развязки, я поехал в Тулузу. Но средства коммуникции меня опередили, и придя домой, я застал Даниеля, который смотрел на меня с нескрываемым любопытством, наклонив голову, и задал мне вопрос издалека:

— Как машина, все ли цело и исправно работает? — Он всегда сначала спрашивает что-то нейтральное, либо приближенное к основному смыслу, когда речь идет о каком-то не совсем приятном событии.

— Все в порядке — отвечаю. — А по-какому поводу вопрос?

И тут выясняется, что уже звонил хозяин земель мсье Р., которому, в свою очередь, звонил мсье К., чей участок граничит с полем и подвергся сегодняшней бомбардировке, и это его были две глупые псины, и он жутко недоволен проишедшим, негодует, угрожает и жаждет возмездия, а застать исполнителя сего ему не удалось, и он ишет пути, как к тому подобраться. Понять его недовольство было несложно, он вернулся с работы домой, пятница, вечер, французкий домик в деревне… А там его встретил все тотже невыносимый запах, только усилившийся, любимые собаки воняют так, что лучше б они умерли, да не здесь, а где-нибудь подальше, и на зеленой, аккуратно постриженной травке видны инородные массы, а жена с детьми сидят в доме, заперев все окна и двери. Вся идилия предстоящего уикенда разрушена в пух и прах. Вот Даниель и интересуется не попал ли я под горячую руку и так, как бы вскользь, предлагает мне завтра поработать с Жильбером на этом поле, обещанные дожди не льются, и неплохо было бы зарыть все нечистоты в землю, авось и народ немного успокоиться в деревне, а то ненароком дело до полиции дойдет, начнут все бумажки проверять, в бухгалтерию полезут, в общем, хорошего мало будет. Надо взять трактор, он там и стоит как раз, прицепить к нему нечто, похожее на плуг, и вспахать, но не глубоко, только перевернуть верхний слой сантиметров на двадцать. Вариантов у меня не было, ладно, придется поработать, трактор надо закрыть, кондиционер не включать, день протерпеть можно. Видя мое согласие, Даниель повеселел, даже начал шутить, не так давно я поднимал тему телевидения и того, что россииское телевидение преувеличивает с насилием на экране, и в противовес французское телевидение, которое все доброе и пушистое, показывает сплошные амурные нереальные истории. Так вот он это вспомнил и говорит:

— Мало тебе насилия на французских экранах? Так вот завтра ты увидишь кричаший репортаж о насилии в деревне Пушараме, ты сам будешь в нем участвовать! — Я так понял, что мое участие запланировано в качестве жертвы.

Шутник, блин, смешно из дома шутки шутить, а вот поехать самому разобраться что-то не едется. И тут позвонил Жильбер, слушая его реплики, Даниель надувал щеки, пучил глаза и выражал крайнее удивление. Оказывается обиженный мсье К. нашел у себя телефон Жильбера и оставил ему очень не лестное сообщение на автоответчик. Я потом тоже его послушал, это шедевр французской матерной речи, его надо конспектировать изучающим французский язык и интересующимся французским жаргоном. Переполненное идиоматическими выражениями и речевыми оборотами, присущими для данного региона страны, это сообщение действительно пугало французов, Жильбер сохранил его на голосовой почте и потом давал послушать всем, кому ни попадя, гордясь своей храбростью, и я видел реакцию людей на это послание, а смелости перезвонить у него что-то не нашлось. А мужика на том конце провода просто перло, плющило и разрывало от злости, завернуло в конкретный рубероид и не разворачивало, если изложить вкратце и по-русски суть этого послания, то это звучит примерно так:

— Видел я ваше сельское хозяйство во всех немыслимых позах, начиная от вас, козлов последних, заканчивая министром сельского хозяйства и Шираком с женой, и всем Парламентом под одну Марсельезу, — потом он переключился на технику,

— Ваши гребаные трактора стоят у меня около дома и воняют, как сволочи, сейчас пойду и спалю их нахрен и ничего мне за это не будет, — далее последовали угрозы в адрес Жильбера,

— Жильбер, если раньше ты мне был 3,14здатый друг, то теперь самый заклятый враг, и если ты мне не перезвонишь, то я просто при встрече набью тебе морду, — становится совсем непонятно, почему тот не перезвонил, учитывая болтательные возможности французов, по телефону можно было дешево отделаться.

Вот такая ботва минут на пять, Даниелю, как Уме Турман, было уже не до смеху, и, вообщем, хорошо, что я оттуда целый приехал, но само по себе это дерьмо вонять не перестанет, поля надо вспахать, и далекое поначалу завтра становилось все неизбежней.

День четвертый (суббота)

Утром, для начала, я поехал на ферму, Даниель пожелал мне удачи, посочувствовал, что у меня даже мобильника нет с собой, позвонить хоть, перед тем, как меня бить начнут. Формально-то мобильник был, но в хлам разряженный, а зарядку я оставил на ферме. Некоторые материальные аспекты моего бытия преследуют меня независимо от страны моего нахождения, это разряженные мобильные телефоны и большие машины, на которых я езжу, и в которых никогда не работает печка. Марка машины никакой роли не играет, если она большая, белая и холодная внутри, вне всякого сомнения — я ее водитель. Так же и с телефоном, он есть и в тоже время его нет, вот этот хвост я притащил с собой и во Францию.

С этими раздумьями я добрался до фермы, надеясь там взять в напарники Жильбера на это гнилое дело. Но он наотрез отказался появляться в Пушараме, придумав тут же себе другие срочные дела, доказав тем самым, что сила матерного слова — действительно страшная сила, испугался просто. Оправдывая свое неучастие в этой операции, он постепенно начал переводить стрелы на самого мсье К. и проблему урбанизации в целом, придав сути проблемы некий философский оттенок:

— Двух лет нет, как он приехал в Пушараме из города, а туда же, а вот мы, — далее следовали удары кулаком в грудь, — живет тут всего ничего и уже забыл, как в городе воняет, а когда ему привезли под нос городское дерьмо, так еще возмущается, — на этом он не успокоился.

— Вот так вот город помогает деревне, все дерьмо сюда свозит и все, вот вся помощь, город просто убивает деревню и сельское хозяйство в целом, — в последнем он был отчасти прав, но какой смысл мне все это по десятому разу рассказывать, я вряд-ли могу помочь всей французской деревне в целом в этом вопросе.

Озадаченный глобальными проблемами агрокультуры, я отправился в окутанную зловонными газами деревню, двигать вперед эту самую загибающуюся культуру, символизируя собой дружественную руку помощи с Востока. Утро в колхозе пахло отвратительно, наверно, поэтому я и не встретил никого по пути, народ либо спал, либо свалили подальше на выходные от внезапно напавшего зловония. Побаиваясь свирепого мсье К., я быстро проскочил на тракторе мимо его дома, и задраил все двери и выключил кондиционер, дабы исключить проникновение запахов в кабину. Начал пахать с противоположной стороны поля, метрах в стопятидесяти от его дома, как раз приблизительно там, где максимально близко к дому мог бы ездить этот асенизатор на своем дерьмовозе. Из трактора мне прекрасно был виден дом мсье К., с прилежащим к нему участком, никого на нем было, даже тех двух глупых собак, и тех загнали в собачье стойло. Сделав пару проходов туда-обратно и не заметив никакой реакции на мое появление, я уже решил, что все обитатели покинули на время эти проклятые земли, но я ошибался. В один момент, как будто они меня ждали в засаде, вдоль забора, разделяющего поле с домом, выстроилась делегация, человек десять примерно, среди которой я заметил трех человек, в одежде которых приобладал синий цвет, и на головах которых были синие кепи. Это были полицейские, и один из них помахал мне рукой, и не в знак приветствия, а приглашая присоединиться к их модной тусовке.

В тот момент я реально пожалел о разряженном телефоне, в голове мелькнула идиотская мысль уехать, но как? Поле совсех сторон окружено траншеей, есть только один проезд, который как раз там, куда меня зовут, а бросить трактор и бежать, совсем как-то стремно, да и что это я, русский, буду от французов бегать? Сейчас как поверну трактор в их сторону, а он двадцать тонн весит, так это они от меня побегут, вспомнят свою историю! Весело, когда оно действительно весело, а тут уже было не смешно, поскольку у меня ни разрешения на работу, ни контракта с работодателем, ни прав на управление трактором, ни даже своего паспорта не было. Это не полицейский мне рукой машет, а моя департация с суровым штампом в красном паспорте меня приветствует, ну да и в этом есть положительные стороны, домой меня отправят бесплатно. Обдумывая свои нерадостные перспективы, я приблизился к делегации. А вонь вокруг стояла просто потрясная, народ терпел и стоически держался, наверно предвкушали зрелище справедливой расправы надо мной, но трактор принес на своих огромных колесах элементы свежака, и от этого легкого дуновения лицо полицейского, махавшего мне рукой, сморщилось и он стал похож на несчастного водителя дерьмовоза. Другой полицейский, стоявший справа, при моем появлении руки, бывшие скрещенными на груди, положил на бока, обеспечив этим себе быстрый доступ к пистолету, ага, бояться меня камарады. И, тем не менее, первый полицейский, наверное, старший по званию, побонжуркавшись, вежливо спросил:

— Кто вы есть по отношению к мсье Веррекья? (это фамилия Даниеля такая с итальянскими корнями) Работник? — ага, думаю, начал допытываться.

— Нет, — отвечаю. — Я есть племянник жены Даниеля, — старался все произносить четко и правильно, поэтому немного медленно, а он прервал меня на половине фразы, и получилось, что я племянник Даниеля, но тем лучше.

— А где сам мсье Веррекья? — продолжал флик (флик — это тоже самое, что в России мент).

— Не знаю, — говорю. — Звоните на ферму.

Тут в разговор вступает мужик, стоявщий слева от флика, как выяснилось потом, это был мэр Пушараме:

— Что же вы нарушаете все допустимые нормы? Это ваше BOUE валяется у дома мсье К.! Беспредел какой-то!

А мсье К., здоровый, толстый и лысый мужик, стоял все это время рядом и молчал, но смотрел на меня из подлобья и надувал ноздри, как бык, готовый броситься в атаку. И только хилый заборчик, выполненный из проволочной сетки, сдерживал его потуги напасть на меня, так как они все находились по ту сторону, на его участке, а я на поле.

— Да это не мы сделали, — говорю. — Это другая бригада это добро разбрасывала, а я наоборот пытаюсь это все в землю зарыть.

Тут флик снова вступил в беседу, сформулировав свои требования ко мне:

— Вы, — говорит, — должны начать пахать прямо отсюда, от забора, а то дышать здесь совсем невозможно. Мсье К. вынужден покинуть свой дом по этой причине. А с мсье Веррекья мы обязательно свяжемся и найдем исполнителей всего этого безобразия, — и пожелал мне приятного дня из вежливости.

Я даже и не поверил сразу, что все так прекрасно для меня закончилось. Ни документов, ни имен, ни адресов, ни телефонов, ничего, поболтали и все, не по-французски все прошло, а все благодаря этой вонище, фликам не терпелось уехать, они пулей запрыгнули в свою машину и исчезли. Прокатавшись полдня на тракторе по этому вонючему полю чудес, мне тоже нетерпелось его покинуть, поставить наконец-то точку в этой злопахнущей истории, и только радио, вопреки всему, голосом известного певца пело мне: «Show must go on», обещая мне продолжение истории.