* * *

Это было лето, когда меня в срочном порядке перевели работать сторожем на Тверской бульвар — в главк с хитрым названием, что-то вроде — «Мосгорстрой»…

Наверное, они чего-то там все и строили — только выбрали себе под здание главка не то, что построили сами, а весьма милый особняк 19 века…

Да — с наборным паркетом, да — и еще в самом центре Москвы.

Хотя, я бы иначе туда к ним в этот Главк и не попал — не таскался бы в Бирюлево даже за надбавку в 10 рублей…

Впрочем, надбавки не давали даже в 15 копеек — этот так, бывшая сторожевая гордость во мне теперь заговорила…

Да… Особняк был — милый, удобный, сторожевая комната — с диваном, столом, стулом, телефоном и щитками с таким множеством ключей, что в глазах темнело только от одного их вида и разнообразия…

* * *

Вообще, на Тверской бульвар меня перевели в качестве дисциплинарного взыскания: до этого я работал метров на 300 ближе к Пушкинской площади, то есть — почти совсем на ней и работал… И тоже — в главке, и тоже — строительном, но — посолидней и поважней, чем второй — выбранный местом для моей ссылки…

Впрочем, нам, сторожам — какая разница, что именно сторожить? Главное — в каком районе центра, чтобы кровать в сторожке была и вредного начальства — не было… А так — все едино…

Да… В том главке, в Сытинском переулке — я проработал несколько месяцев…

И я могу даже сказать, что отношения у меня сложились со всеми работниками, которые были людьми тактичными и жалостливыми к их не сложившимся судьбам…

Засыпал я под утро — на той самой кровати в сторожке, и утром — в 8-30 — когда я по идее должен был выдавать ключи пришедшим работникам, я беззаботно спал…

Сотрудники тихонько, на цыпочках подходили к витринам с ключами и, стараясь не скрипеть дверцами — брали свои ключи и разбегались по рабочим местам…

К полудню, примерно, я просыпался — и шел в туалет умываться…

А туалет был в самом конце коридора, почти напротив двери в зал ожидания Начальника главка…

Но к моей сонной и полуобнаженной фигуре как-то все быстро привыкли — я стал в этом особняке чем-то вроде английского приведения, которое — при случае — с гордостью демонстрировали гостям столицы и просто командировочным.

Ну, плелся я в туалет, споласкивал опухшее лицо, торс споласкивал — чтобы окончательно проснуться — и плелся в свою комнату одеваться…

Все эти нехитрые действия занимали минут 40, не больше…

А уж потом я встречался с приятелями, и мы сначала пили пиво в скверике за «Елисеевским», а потом уже шли в Кулинарию — напротив «Минска», и там пили кофе…

Короче, мы все время о чем-то говорили, постоянно что-то пили — и нам — как тогда казалось — было исключительно комфортно и хорошо…

* * *

Короче, на Сытинском все складывалось: хоть карьера бригадира сторожей мне и не грозила, зато теплое место под ночным московским солнцем уже было уготовано…

А тут — мой друг детства, Борька Юхананов…

Теперь он что-то типа классика театрально-режиссерского авангарда, носит пенсне, как Станиславский и говорит жирным голосом — как у позднего Добужинского… Но тогда он был редкостный разгильдяй — только такие и были у меня, впрочем, в те времена в приятелях…

Позвонил он мне на пост …

Пост?

Это так называлась сторожка на официальном языке — Пост.

Пост — сдал. Пост — принял.

Ну, как сказать слово «Сторожка» официальному лицу? Он же ее с Охранкой перепутает…

А потому — Пост…

Короче, Борька мне позвонил поздним вечером и говорит:

— Можно я к тебе забегу на пару минут с парой знакомых?

* * *

Тут — надо понимать Москву той поры и ее коды…

Забежать на пару минут — это означало…

«Я к вам пришел навеки поселиться…» /Васиссуалий Лоханкин/

«У нас водка есть — а выпить негде».

«Погода — хреновая, мы — в Центре, и хоть нам на тебя и наплевать — но ты нас прими и обогрей».

«Надо переночевать — а родителей дома беспокоить неохота…»

Ну, и еще там — тысяча подобных надуманных причин…

Что же до пары приятелей — тут только дурной не догадывался, что парой отделаться — слишком просто, а поскольку жизнь простых путей нам не преподносит, то приятелей будет как минимум — десять, и все они будут пьяными, как сто тысяч братьев или сорок тысяч курьеров…

И это мы только о приятелях — не доходя еще до присутствующих девиц, которые в крайнем подпитии тоже становятся приятелями…

* * *

Ясно, что знал я все о той Москве — но даже я удивился, когда увидел Борьку с толпой из его пьяных приятелей, пьяных девиц, с ящиками вина и такими лицами, которым лучше не перечить…

Я и не перечил — пустил всех.

И тут же выяснилось, что их всех так много, что ни в сторожку они мою не влезают, ни — даже по коридору грамотно растянуться не могут…

Пришлось мне открывать зал для совещаний, который принадлежал начальнику Главка — ну, такой огромный кабинет с огромным же полированным столом и бесчисленным количеством стульев вокруг него…

Набились все в этот троный зал, как сельди в бочку — и началось… Оказалось, что вообще-то — это не просто приятели Борьки, а — студены одного московского театрального училища, обмывающие окончание своей первой в жизни сессии…

* * *

Это уже потом — года через два — занесло в стены Щуки, где я пытался под предводительством Е.Р. Симонова получить режиссерское образование — а тогда о театре знал я не слишком много, а уж о закулисном мире училищ — и подавно ничего не знал…

Ну, да, года через три после того знаменательного дня — я бы уже знал, что делать с таким вот, актерским коллективом: не пускать их даже на порог, дверь закрыть, забаррикадироваться изнутри и бежать пулей к телефону — вызывать милицию…

Да-да, три года спустя я уже разбирался в некоторых тонкостях актерских душ — особенно, принадлежавших первокурсникам…

Описывая Париж 20-х годов Эренбург — не мелкий его знаток, отметим сразу — писал: «Все известные художники и литераторы той поры занимались гомосексуализмом — хотя их от этого слегка и подташнивало…»

Если сменить слово «гомосексуализм» на «оргии», а французскую богему — на московскую театральную молодежь, то — фраза Эренбурга почти что и не требовала каких-то изменений…

Впрочем, если французы что и знали о гомосексуализме, то советские студенты знали об оргиях крайне мало, а потому сплошь и рядом занимались какой-то художественной самодеятельностью, часто переходившей в крайнее непотребство…

Хуже всего вели себя девочки из честных рабочих семей, прибывшие в Москву из Ташкента или Ханты-мансийского округа, которым на вступительных же экзаменах уже присваивалось звание «инженю»…

…Ну, да… Так — курс и набирался: по амплуа: тройка — инженю, пара — героев-любовников, пара — пламенных комсомольцев, пара — будущих старушек для пьес Островского, которые свои роли смогут сыграть уже лет в 25-26, до того старообразны…

Инженю сразу, буквально с первых дней учебы пускались во все тяжкие — им отчего-то казалось, что в них бурлит спонтанность, которая если и требует выхода, то исключительно через утонченный разврат…

Ну, а утонченного разврата в те времена в Москве не было — так что, если что и было из утонченности — так это разговоры об искусстве… И — лучше всего — на всем продолжении полового акта. И — таким скрипучим голосом… И говорил не кто-то, а эти самые инженю… А — поскольку девицы они были все довольно недалекие — как разговор начинался декларацией: «Мы, актрисы…» — так и заканчивался на фразе: «Мы — Ермоловы…»

А так — жалко были девок: светлые души сгорали зазря, к четвертому курсу — когда уже пора думать исключительно о распределении или театре, который тебя возьмет — из всех самых знакомых мест в Москве — Кожно-венерический диспансер…

И уже такая душевная усталость — что плакать, вроде, на профессию актрисы — а просто выйти замуж и провести в гарнизонном покое остатки своей, пока еще весьма и весьма, молодой жизни…

Так и случалось — многие из этих инженю и выходили замуж за офицеров — правда, рангом ниже подполковника все брезговали, как одна…

Ну, может, и брезговали — а за майоров отлетали, как листья осенью с берез…

Вот… В этом, наверное, и кроется секрет такой нехватки инженю на сценах советских театров…

* * *

Еще неприглядней вели себя эти самые — ну, будущие бабушки из Островского…

А и их понять можно: у одного век — до 60 лет молодиться, а у другого — к 25-ти годам состариться… Во втором случае — чего ж упускать все возможные и невозможные шансы? Тут надо в атаку бежать, ружье наперевес, и к стенке всех гадов, к стенке… И — командным голосом орать: «Бери, гад! Я — вся твоя! И не смей мне отговариваться ревматизмом и картечью в заднице!!!»

Да… Эти будущие бабушки жизнь проживали, как на фронте: год — за три… Так что — к четвертому курсу из них и получались такие вот, повидавшие жизнь, циничные и очень усталые, хотя — временами и бойкие — старушки…

А вот мальчики — ну, эти, из героев-любовников и прочих комсомольцев — они, наоборот, на разврат не налегали, а считали себя чистыми, непорочными, постоянно качали мускулатуру и мечтали жениться сразу после окончания Училища на народных артистках СССР, или — хотя бы — на дочках членов Политбюро…

Однако, нет-нет — но и у них, насмотревшихся запретных тогда фильмов Висконти и Антаниони — было желание даже не утонченного секса, а как бы — приобщения к высокой западной культуре посредством него…

Ну, и ясно, что все это выливалось в банальную пьянку с траханьем по углам в неестественных позах и криками:

— Мы, актрисы!!!!

— Мы, актеры!!!!

* * *

Отчего я так подробно рассказываю о подобных мелочах? Ну, потому что в кабинете начальника Главка все вышеописанное мной и произошло…

Сначала напиться я никак не мог — мне мешало чувство ответственности, трудовая мораль и прочие атавизмы советского человека…

Но потом — уже когда какая-то девица сломала стул, другая — вылила вино на полированный стол, некий юноша стыдливо облевал кресло самого начальника — тут я понял, что лучше всего мне забыть про атавизмы и резко напиться, чтобы не видеть и не воспринимать моей ранимой душой творящихся вокруг безобразий…

Я так и сделал — но все равно, опьянение к утру закончилось, меня стало колотить, Борька и его актеры и актрисы быстренько убежали — и я, оставшись один, судорожно пытался привести в порядок то, что и бригаде профессиональных уборщиков сделать было явно не под силу…

* * *

Сотрудники Главка были весьма изумлены, увидев меня утром — уже не спящим, а весьма и весьма бодрствующим: они ж привыкли, что я только к полудню просыпаюсь…

Отворившись личными проблемами — я просто сбежал с работы за полчаса до ее окончания и, думая о том, что бог — не выдаст, а свинья — не съест…

Следующая смена у меня была через два дня — ну, так я эти дни не слишком думал о последствиях нашествия молодых театралов в кабинет начальника Главка — а так, полагался, как и всякий русский, на «авось»…

Пришел я на рабочее место хоть и с опозданием — но пришел все же — и тут же мне ко мне секретарша подошла и сказала, что меня вызывает Начальник…

Вообще, я его видел раз 10, он всегда вежливо здоровался — хотя лицо и оставалось непроницаемым…

А так… Ну, что сказать? Интеллигентного вида дядька, вальяжный такой, с копейки на копейку не перебивается… У такого — и жена персональная, и дача, и любовница, и машина… И это все — не считая заначки во внутреннем кармане пиджака…

Я поплелся, конечно…

Пришел, в дверь постучал…

— Войдите…

Зашел…

За своим бесконечным столом сидел начальник — только вот, как я заметил, уже не в том кресле, что раньше было облеванным… В другом — и более шикарном.

— Проходите… — показывает мне рукой. — Присаживайтесь…

Я не сел на стул — а именно присел: на краешек… Ну, чтобы если начальник на меня орать начнет — тут же вскочить со стула — и убежать…

— Вас как зовут? — сухо спросил начальник, будто он мою анкету собирался заполнять.

Я ответил.

— Студент?

…Ну, к тому времени я уже студентом не был — меня отчислили по собственному желанию, которое четко совпадало с желаниями и ректората, и деканата, и вообще — всех работников МИСИ.

Однако — вопрос какой был? Студент? Тут о времени ничего не говорилось… То есть, я мог бы сказать при случае, что если ты был студентом однажды — то остаешься навеки студентом в душе… Была возможность отпереться, а потому я, опустив глаза, тихо выдохнул:

— Да… Студент…

* * *

— Эх… — задушевно вдруг сказал начальник, сбрасывая с себя во мгновение ока маску советского Сфинкса. — Эх, Алексей… Ну, и я тоже был студентом, и тоже сторожем подрабатывал… И не только…

Он махнул рукой, вытащил из-под стола початую бутылку коньяка — и приложился к горлышку…

— Ты пойми… — вдруг сказал слезливо он. — Небось, вот — считаешь меня ретроградом… Да, считаешь?

Я хотел уйти от ответа — но он настаивал:

— Ну, скажи! Ну? Я ж не спрашиваю даже — а вымаливаю ответ… Мне что — на колени встать?

Мизансцена с коленями меня никак не радовала своими последствиями, а потому я ломаться не стал и ответил быстро:

— Ну, конечно ж… Вы ретроград… И я вас таким считаю. Чего тут особенного?

— Ничего… — повесил голову начальник… — Ты меня вот считаешь ретроградом… Да… У тебя дети есть?

— Чего? — не понял я.

— Дети у тебя — есть?

Дети у меня уже были к тому времени — то есть, только одна дочка была, которую я видел раз в год — и то по обещанию ее мамы, которые эти обещания выполняла крайне нерегулярно…

— Есть…

— Да? — удивился начальник. — А я бы не сказал…

— Я бы тоже не сказал… — признался я. — Но вы меня спросили — и я ответил…

— Да… — опять махнул рукой начальник… — У меня тоже дети есть… И они меня знаешь, за кого считают?

— За кого? За ретрограда?

— Да… — ответил начальник. — Но — не только! А еще они меня считают — за отца!

— И чего же в этом плохого или неверного?

— Все… Все — плохо и неверно… Никто не хочет понять, что не ретроград я, не отец — а живой человек!!!

* * *

Бригадиром моей 34-й бригады сторожей был Гриша Зайченко — аспирант исторического факультета МГУ.

Он пришел ко мне на пост с бутылкой водки, мы выпили…

— Не знаю, чем ты так уж понравился начальнику этого Главка — он даже просил не вычитать у тебя из зарплаты 300 рублей, которые прозвонили твои гости из его кабинета…

— А они что столько прозвонили?

— Да… — спокойно подтвердил Гриша. — Тебе года три при твоей зарплате в 60 рублей — не расплатиться, но — везет…Он сказал, что это все — ерунда…

— Ну, и хорошо… — обрадовался я. — Если ерунда…

— Но и ты меня пойми… — сказал Гриша. — На какое-то время я тебя переведу на другой пост — как бы в виде наказания… Хотя, этот начальник Главка просил меня, чтобы потом я тебя обратно к ним перевел…

— Да… — сказал задумчиво я. — Он не ретроград… И не отец…

— А кто? — удивился Гриша.

— Он? Человек…

* * *

Вот так я и оказался в ссылке на Тверском бульваре…

Пушкин был — в Михайловском, Бродский — в Сибири на поселении, а я вот — всего-то? На Тверском бульваре?

Мне жутко везло в те времена — впрочем, я тогда еще не знал, что за то кратковременное везение я потом буду расплачиваться по-крупному и постоянно… Вот и радовался тогда, как школьник нашедший новенькую трехрублевку…

Перевели меня на тот пост зимой, ближе к весне — но охоты выходить за дверь не было никакой: Тверской бульвар с его деревьями, лишенными листвы, был похож то ли на дым из печных труб, то ли — на облако, которое готово раствориться в мокром снеге: короче, он был похож на все, что угодно — кроме как, на самое себя…

А вот потом начало по Москве зарождаться лето: и не то, что как лавиной обрушилось, а — случайными встречами, почти сухим асфальтом, шахматистами на лавочках…

Но все равно я за дверь старался не выходить: отсиживал и отлеживал положенные часы в своей новой сторожке, пытался не нарываться на скандалы и вообще — дотянуть до лета было во мне колоссальным желанием…

Ну, да…

Вроде, что лето может изменить в жизни?

Ничего…

* * *

Володя Добровский заканчивал факультет экономической кибернетики МГУ и именно потому, а не по своему собственному желанию — пытался писать дипломную работу.

На деле, пытайся или не пытайся — а работу давно уже надо было написать — но вот Володя, как человек очень романтический и обожающий прогулки по вечерней и ночной Москве, а так же любящий навещать своих друзей в сторожках и на кладбищах /ну, не мертвецов — просто тогда такая мода появилась работать на кладбище — но это по сравнению со сторожкой было то же, что заседать в ООН или Сельсовете… На кладбище устраивались только самые матерые, самые жилистые и самые алчные: там сотни шли на рубли, тысячи — на десятки…/ Вот Володя как-то не торопился писать свой диплом — а предпочитал приятные встречи нудной науке.

Вот так, одним весенним вечером, позвонил мне в дверь некто — я даже испугался: не проверка ли? И тут же убрал бутылку портвейна под лежак, а бумагу, перо и баночку туши — я тогда осваивал рисование пером тушью по бумаге — спрятал в выдвижной ящик стола…

Ну, пошел я открывать дверь — и вижу счастливое лицо Володи.

Через пару минут мы уже сидели у меня и допивали портвейн: Володя — рассказывал, я — слушал…

— Понимаешь… — говорил Володя. — Мне не то, чтобы дали дипломную тему — но я бы сказал, что мне ее даже навязали…

Потом пошел текст с редким использованием русских слов, из которых мне были понятны только такие слова, как «туда» и «обратное»… Остального я не только не понял — но и решил сразу же забыть как страшный сон…

— Но ты ж уже догадался, что в этой теме есть все, кроме высокой науки? Тут есть компилятивное использование материи экономики, а не…

Я его перебил:

— Володя… Ну, кому ты говоришь? Я ж сразу понял, что в этой теме от компилятивности просто не продохнуть…

…С одной стороны мне было лестно, что Володя считает меня за человека намного более образованного, чем я, на самом деле, есть… Был… С другой — мне не очень было интересно слушать что-то на тему, в которой я не понимаю ни черта…

Лично мне чего хотелось — это выпить спокойно, закусить ржаным мокрым хлебом портвейн и поговорить о галактиках — которые то ли разбегаются от Большого взрыва то ли, наоборот — сбегаются к вечному вортексу… Туда — обратно, туда —обратно…

Я хмыкнул — вспомнил просто, что это как раз были единственные мною понятые слова из темы, которую Володе хамски навязали…

— Мне понятна твоя ирония — и вообще то, что ты хотел сказать — тоже понятно…

Опять же — приятно: я еще толком не сообразил, что говорить — а он уже все понял… Так теперь самое время мне надуть щеки и мудро молчать…

— Я согласен, да… — вдохновенно заговорил Володя, оценив мой надутый вид с претензиями на мудрость. — И я так же подумал — а потому и уже готовый диплом выкинул, сам выбрал тему и написал работу за последние сутки — вот она!

Он вынул из потертого портфеля несколько скомканных страниц, развернул их — и положил передо мною…

Я тупо посмотрел на листки, исписанный формулами без единственного человеческого слова — и мягко отодвинул их от себя…

— Мы, Володь, не на ученом совете — а между друзьями… Значит, ты б мог и сам мне все рассказать — зачем нам официоз?

Другой бы понял всю степень моей потерянности и разочарованности в себе — но не Володя…

— И тут ты прав — лучше я сам тебе расскажу… Так вот. Ты помнишь задачку про лодку, козла и капусту?

— Да… — ответил я, почесывая темя. — Помню — из детства… Там еще, вроде, волк был — и суть в том, что всех надо перевезти на другой берег, но вот — в полной ценности и сохранности. А это сделать сложно при том, что козел жрет капусту, а волки жрут козлов… Хотя вот капуста — никого не жрет: она одна из них всех вне агрессии и полна толерантности… Примерно так?

— Не примерно — а в точку! — возбужденно закричал Володя.

Внешне он был похож на молодого Добролюбова, хотя душевной страстностью не сильно отличался от молодого же Огарева — особенно тогда, когда он, стоя рядом с Герценом на Воробьевых горах — не Володя, а Огарев — давал Герцену клятву дружеской верности на всю жизнь…

Мой гость походил пару минут по сторожке, и потом — заговорил:

— Гениальность задач, которые были придуманы Робертом Винером в том, что по их принципу можно создавать новые задачи. Козел, волк, капуста, лодка и лодочник — это краеугольные камни той экономической задачи, которую я хочу предложить твоему вниманию…

* * *

Главное — умение вовремя кивать головой, не засыпать, не спорить — но иногда поддакивать — тем самым, показывая на свое прямое участие в том монологе, который твой собеседник отчего-то считает диалогом…

Я это правило пытался соблюдать — и соблюдал даже, но думал про себя, все же — ну, при чем тут высшие экономические задачи, тем более — кибернетики, и при чем тут этот самый Винер, если я — сижу в своей сторожке, у меня некогда был портвейн — но мы его уже выпили, Елисеевский закрылся полчаса назад, черный хлеб — съет до крошки…

Ну, чем я виноват, что волки, капусты и прочие козлы мешают моей честной трудовой деятельности — то есть, эпикурейскому просиживанию штанов в моей тихой и уютной сторожке?

Володя рассказывал и о козлах, которые имеют математическое значение, и о волках — которые имеют тоже таковое…

Разговор — если бы кто-то подслушивал со стороны — звучал странно и примерно так:

— Но если считать козла как Х, который мы можем рассмотреть только во временном векторе V, то при выведении формулы — это при том, что периодичность темпорального слоя в топологии имеет форму расширения…

* * *

…Может, я что и перевираю теперь — и Володя говорил чуть иначе, и векторы были не там, так же, как темпоральные поля … Но, запутанные в поля и формулы козлы, волки и даже невинная капуста: все они меня разом повергали в ужас, ибо мне начинало казаться что я — тоже просто формула, а не лодочник, который пытается перевести свое добро на другой берег реки…

Тьфу…

Да я ж не лодочник — а сторож, который просто сидит на стуле… И не в лодке — а в сторожке…

Короче, начал заходить у меня ум за разум и я прервал Володю, который — что там Огарев? — строчил свои формулы, как по писанному — и улыбался с тихой нежностью теням живых козлов и капуст, которые он умудрился так жестоко поместить в формулы — ну, как свежие трупы в еще не застывший бетон…

— Стоп… — прервал его я. — Идеи твои — гениальны, но — может пойдем, прошвырнемся по Тверскому? Ну, так — чтобы мозги остыли… А?

* * *

А на бульваре — деревья уже шумели своей ядовито-зеленой листвой с пятнами клея от почек… И потеплело как-то резко: еще вчера, вроде, было не то что холодно — а промозгло, а тут — теплый ветер, и деревья зашумели совсем не влажно, а жарко, и в небе начали загораться звезды — не одна через десяток, как накануне — а — одна через одну…

Дивный, тихий — хоть и с ветром, вальяжный вечер, переходящих в ночь…

Дивная, тихая — хоть и с ветром, вальяжная московская весна, переходящая в лето…

И мы с Володей — милые, наивные, но иногда вальяжные юноши — переходящие, против собственной воли, во взрослость…

Все совпадало…

— Да… — сказал Володя. — Пойдем, погуляем по бульвару…

— Пойдем… — затряс ключами от сторожки и всего Главка, я. — Только ты учти, что мне дальше бульвара уходить нельзя — мне вообще далеко уходить нельзя, и по бульвару тоже… Я ж должен вернуться обратно…

* * *

Кто не помнит той Москвы — пусть тот сейчас и позавидует…

Страх ночи и бандитских нападений?

Страх быть избитым просто так?

Страх быть ограбленным?

Страх быть убитым из-за красивых ботинок?

Нет…

Не было ни этих страхов — и никаких вообще страхов не было…

Что было?

Очарованье ночью, молодой листвой, звездами — через одну — и лавочками, на которых сидел народ и глядел на звезды…

…Ну, глядел на звезды — не знаю, но зато народ пел под гитары, читал стихи, говорил всякие милые и приятные глупости девушками — как проходящим мимо, так и сидящим на их и близстоящих лавочках…

Мне рассказывал кто-то из богатых знакомых, что был он в Сочи в жутко престижном отеле. Так там лифт был до пляжа… То есть — не просто ты там тащишься к этому лифту, выстаиваешь очередь, покупаешь билет — и он ползет, как жирная навозная муха под солнцем: лениво и с переполненным брюхом…

Нет, там был свой лифт из каждого — правда, очень дорогого — номера: садись в свой личный лифт, быстренько спускайся — и через 2 минуты после паркета ходи по горячему песку и ублажай тело водными процедурами…

* * *

Примерно так — на таком вот, личном лифте — мы из убогости сторожки спустились — или поднялись? — в мир теплого весеннего бульвара… И — растворились в этом мире…

А мир был — щедр, он не видел в нас отщепенцев — он находил в нас что-то, чего ему до сей поры, возможно, недоставало…

Буквально уже со второй лавочки нас окликнул хриплый мужской голос:

— Ребята! Присаживайтесь к нам…

Мы присели…

И — начались разговоры ни о чем — и даже не просто ни о чем, а какие-то такие вот, никчемные вечерние разговоры…

— Тепло стало… — сказал кто-то…

— А вы как к Винеру относитесь?

Это уже Володя спросил.

Кто-то ему ответил:

— Гений он был. Главное — его методология придумывания задач…

— Да-да… — заторопился Володя.

Потом либо они ушли в шепот, либо я более к их разговору не прислушивался — не знаю…

Было темно… Черно…

Дрожали невидимые листья и ласточки над головами Листья дрожали собой, ласточки — крыльями…

Люди не шли по бульвару — но просто обозначались красными угольками зажженных сигарет или папирос во рту…

Плыли, плыли красные огоньки по бульвару — будто светлячки, измазанные красной краской…

— Плывет кораблик негасимый

Из Александровского сада…

Вдруг вспомнил я…

— А … — спросил хриплый. — Ты Бродского читал? А я тут учусь в Лите, тоже — на поэта… Давай, почитаем друг другу свои стихи? Ты ведь тоже пишешь, верно?

— Верно… — ответил я, переходя на шепот. — Только давай не будем портить вечер — стихи Бродского лучше, чем наши вместе взятые…

— Согласен… — сказал хрипатый. — Ты водку как пьешь? С запивкой или нет?

— С запивкой…

— Да? Только учти — у нас в виде запивки «Рислинг»…

Все было теплым — и водка, и «Рислинг», и стихи Бродского, который давно уже перестал быть для меня мерилом поэзии — однако, раннего я его ужасно любил… А в те времена он и был тем самым — ранним…

Я вообще — не знаю уж, почему — всегда всех любил ранними: И Марину Цветаеву в ее 15 лет, и Аню Ахматову — в ее 22…

Литературная педофилия?

Нет…

Отчего же тогда?

Наверное оттого, что ранняя душа, лишенная изощрений — она не ставит препон голосу Бога, который и говорит через нее свободно и легко — ну, как по вечерам с самим собой… А вот с взрослением — разные фильтры, приставки, личные эмоции…Глядишь: Бог — есть, рупор Его — есть, а вот в горло попадают только хрипы и мелкие камешки злобности и разочарований…

* * *

На второй скамейке сидели музыканты — у них была гитара и один дивный чечеточник — хотя, и абсолютно пьяный… То есть — не будь он пьяный — он бы такую чечетку бы отстучал, что — любо-дорого…

Так друзья его говорили, будто оправдываясь — а нам с Володей было уже хорошо, да и плевать нам было на таланты чечеточника, но мы просто кричали гитаристу с двух сторон:

— Ну! Давай Окуджаву! Давай!

И — дрожал голос барда, как ветер в проходном дворе:

— Последний троллейбус, мне дверь отвори…

— Эх… — Подвывали мы. — Ты помнишь как … в какую-то полночь? Твои пассажиры — матросы твои, приходят на помощь…

* * *

Дошедший всего до второй лавочки и на ней же уснувший, в сторожку я вернулся к утру — и то благодаря Володе, который меня до нее довел…

Потом вот — Володя исчез на пару недель, и позвонил. И сказал, что его диплом с козлами приняли на «ура» — а я вежливо его поздравлял, и внутренне радовался за него — хотя, если честно, был занят совершенно другим: а именно — прогулками вечером по Тверскому бульвару…

У меня создалось впечатление — что Тверской бульвар — как Бермудский треугольник, о котором тогда было так модно рассуждать… Ну, что-то вроде искривленного временно-простраснтвенного континуума… А если проще ?… Пойди — туда, не знаю куда… Принеси то, не знаю, что…

Да, это из сказки — не из жизни… Но вот, мне всегда нравилось задание — принести то, не знамо что…

Собственно, только это — то, что надо принести — мне и оставалось в сказке неясным…

А вот место — ну, туда, не знаю куда — это для меня был Тверской бульвар времен завершения 70-х годов…

* * *

Гуляя по бульвару — главное, я уже не на третьей лавочке засыпал, не на второй — а даже бодрствовал на 8-й или 10-й — я постигал добрую жизнь странных знакомств, милых бесед, взаимного уважения минут на 40 и — полного забвения теми, кто только что объяснялись мне в любви…

Небо высасывало из меня сердце, как пылесос — крошки хлебные со стола — и я прошел однажды Тверской бульвар — и ушел далеко, вплоть до Гоголевского…

Но — я вернулся тогда… Это — был последний раз, когда я вернулся…

…А на Гоголевском я нашел некое кафе, в котором можно было есть яичницу-глазунью…

Правда, из алюминиевой посуды и алюминиевой ложкой /там вилок и ножей не было/…

Я как-то дошел туда — гляжу, некое кафе на 2 столика…

Главное — свет в окнах, а внутри — всего два пустые столика, а за неопрятной стойкой некий волосатый мужик — тоже, кстати, неопрятный…

Я зашел и поздоровался…

— Чего хочешь? — спросил мужик очень грубо и агрессивно…

— А чего есть?

— Яичница есть! — ответил он.

— Что?

— То… — и он указал себе куда-то в район паха, спрятанного под замасленным белым халатом…

— Ладно… — согласился я. — Давай яичницу… А горчица у вас есть?

— Ничего у нас нет… — грустно ответил мужик. — Кроме яиц — и он опять провел черту у себя ниже живота — ничего у нас нет…

* * *

И так случилось — ну, да… Не вернулся я в тот Главк, который сторожил на бульваре…

Забыл я про него — так вернее…

А когда уже вспомнил и подошел с ключами — там уже и пожарные были, и милиция … Дверь высадили… Сигнализацию отключили…

А тут — я с ключами…

И — пьяный, к тому же…

И — борода в яичнице…

Но менты меня забирать не стали — не нужны им дурацкие скандалы…

Пожарникам — тем более — тоже скандалы не нужны: им что сломать или покорежить — дело святое, а вот с кем-то конкретным связываться…

* * *

На следующий день я сидел перед моим бригадиром Гришей Зайченко — и не где-то, а в самом Управлении вневедомственной охраны Краснопресненского района…

— Круто… — сказал я… — Гриш, я ж не знал, что весь центр относится к краснопресненскому району…

— Ты не о том говоришь… — ответил сердито Гриша. — Ты вот должен говорить о своей вине, о том, что ты бросил пост, о том, что ты повел себя безответственно…

— Все это я знаю… — прервал его я. — Просто я ж не знал, когда устраивался сторожем — какой именно район Москвы я стану охранять… Я и помыслить не мог, что это — какой-то вшивый Краснопресненский район, а не … Ну… Центровой, скажем…

— Ты не о том думай… — Зашипел Гриша. — Ты думай о том, чтобы тебя не выперли по статье…

* * *

В принципе, интуитивно я понимал — никому моя статья не нужна, так что — никто и не станет связываться…

Но — хоть и без статьи — все равно меня выперли…

И стал я — безработным по-американски, а по-русски — тунеядец…

А на работу меня никуда не брали… То есть — сначала даже собирались — а потом отказывали…

Да, у меня тогда были некие проблемы с КГБ — оно грозило мне высылкой по тунеядству…

Ну, тогда все понятно: первый отдел отправил анкету — получил ответ, и тут же меня — за борт…

Короче, я уже у знакомых барыг себе ватник приглядывал — а то, как там жить, в этой самой ссылке, без ватника?

* * *

А уж и осень началась…

Знобливая такая осень, когда нашляется по утрам — да, и по вечерам тоже, а вот днем — просто плакать хочется… Ну, и плачешь — а отчего бы и нет?

Осень тогда была — сразу, как зима: за раннее тепло долги отдавать надо было…

Осень и накатилась сразу со снегом — мелким, дождевым, но ужасно холодным… Особенно, если он сыпется за ворот…

А я ждал ареста…

Не парадного — как в кино — а так, серенького бытового ареста я ждал — ну, не Кибальчич же я, и не Перовская… Да… Тут фанфар не будет — тихо заберут, тихо посадят в КПЗ, тихо отправят в Сибирь… Все — тихо…

А потому — тоже тихо — я ждал, когда меня заберут — и отправят в Сибирь…

Нобелевской премии, кстати, я не ждал: вероятность, что двум тунеядцам дадут премию — была абсолютно нулевой…

И уже снегом все замело, и так на душе исплаканной пусто стало — что поехал я на Арбатскую, а оттуда — дошел до того кафе, где пару раз ел яичницу…

Темнело быстро, да и времени я не рассчитывал — короче, прошел мимо кинотеатра «Повторного фильма» еще тогда, когда на нем лампочки загорались, а потом — метров через десять — ощутил всю темноту этого мира, которая просто прыгнула мне на спину…

Таким вот, горбуном с ночью в горбе — я и вошел в кафе.

— Яичницу … — попросил я…

Ну, если считать — два яйца… 90 коп, за десяток. А тут всего два яйца — но за 36 копеек… Ясно, что в деньгах я проигрывал — но хотелось мне просто побывать в странном месте со странным ресторатором…

За соседним столиком было до удивления многолюдно: то есть, там стоял человек в дорогом пальто и старательно укрывал лицо шляпой…

Он укрывал? А я и не полез — его дело, мое же — съесть яичницу за 36 копеек…

* * *

Вдруг — тот, за вторым столиком — снял шляпу и повернул свое лицо ко мне…

— Алексей? — спросил он меня.

Я даже ничего и не ответил — так, кивнул головой, и — весьма неохотно…

— А я… — начал он…

— Начальник Главка… — сказал я. — Я тебя помню…

— А мы на «ты»? — удивился он. — Вроде, на брудершафт не пили…

— Мне плевать… — ответил я. — На что мы пили, на что — не пили… Я сюда пришел свою яичницу есть… И ты мне больше не начальник, чтобы тебя — на «Вы»…

— Я тоже прихожу свое есть сюда… — неожиданно ответил начальник. — И тоже — яичницу…

— Хотя… — улыбнулся я. — Ну, готовить ее этот тип и не умеет…

— Ты чего? — захохотал начальник. — Ты чего, Алеша? Он готовить не умеет — а вот как ниже живота себе проводит? Это что тебе — мелочи?

— Нет… — согласился я. — Нет мелочей…

— Вот… согласился начальник и поглядел в окно: там падал снег, как пачки сторублевых купюр при взрыве банка…

Ну, не знаю про банк — но снег падал хлопьями просто неимоверными…

Я тоже поглядел — вслед за ним — в окно…

Снег, снег…

— Ничего… — сказал вдруг начальник. — Это все пройдет, ты еще дождешься весны, и лета…

— А ты? — машинально спросил я.

— Я — нет…

— Это почему же?

Мне ужасно хотелось ему нахамить — но я просто не знал, как…

— А у меня рак в конечной стадии… — признался начальник. — Жить осталось месяца два… И — главное, венки будут такие, как из холодильника…

— Ясно… — ответил я. — Холодные венки — как холодные колеты…

— Ну… — улыбнулся начальник… — Венками — тебя накрывают — а вот котлеты ты сам ешь…

* * *

Я просто был не готов к подобным разговорам…

Я был мал, глуп, считал себя средним героем — при этом, даже не будучи самым нулевым…

— Забавно, что мы тут с тобой встретились… — сказал начальник и протянул мне руку для прощания…

— Да… — согласился я и крепко пожал его умирающую ладонь…

— Вообще… — сказал я. — Знаешь… Знаете… Я лично… Ну… Я б хотел, как вы… Как ты… Ну, вы поняли?

— Конечно… — ответил начальник. — Ты беги, Алексей — а со смертью каждый остается один на один…

— Это я понимаю… — затараторил я, срочно отдавая волосатому свои 40 копеек — и беря 4 копейки в виде сдачи. — Это я все понимаю… Но… Вот я — молод, полон сил, желаний, страстей, ерунды всякой… Я буду жить, а вот Вы…

— Если ты о зависти… То я тебе сразу скажу — я тебе не завидую… Ты пойми — тебе нужно столько прожить, чтобы до смерти добраться… Тебе столько раз сердце вытошнить придется… Столько слез пролить, столько души — с себя, как шкуру мамонта — срезать… Кто б кому завидовал…

— Ясно… — соврал я.

И — выходя из кафе — услышал голос начальника:

— Еще одну яичницу!

* * *

Я был молод тогда — лет 20…

Из сторожей меня выперли, а потом — никуда на работу не брали… Нет…

Ну, взяли — по блату, что ясно — на должность мойщика-антикоррозийщика

Да, мама позвонила мужу подруги, который заведовал автосервисом — а ему что КГБ, что ЦК КПСС — все едино: и те и другие на машинах же ездят, а не пешком передвигаются…

Так меня и взяли на работу — а КГБ плюнуло на меня и начало выселять из Москвы кого-то другого — ну, того, у которого была мама с меньшими связями, чем у меня.

Да…

А начальник не соврал — помер вскоре: я его похороны видел, когда на Сытинский шел к приятелям-сторожам в гости…

И — точно он говорил: все венки были заиндевелыми…

Грустил ли я тогда об утере друга?

Нет — другом он мне не был…

А вот грустил ли я об утрате своего несостоявшегося учителя?

Пожалуй…

* * *

Последние пару лет я просто сам стал себе дивиться…

Нет, начальником главка я не стал, раком — не заболел, и вообще — в кафе то больше с тех пор так и не бывал — точно так же, как уже 13 лет не бывал и в самой Москве… Кстати, думаю, что уже давно и нет того самого кафе…

С Володей Добровским поддерживал я первые годы своей эмиграции некие отношения: он мне звонил на мой День рождения, а я — писал ему немногочисленные короткие письма…

Но потом он ушел в настоящий бизнес, оброс шикарными дачами, долларами, квартирами — и я затерялся просто в его жизни… Ну, как упавший с сигареты пепел на темном, ночном, весеннем Тверском бульваре…

И все равно — я стал как-то часто вспоминать о них — между собой незнакомых, кстати — то есть, о Володе Добровском и начальнике главка…

Володя тогда с этой задачей о капусте и козлах…

Река… Лодка…

Живой волк в лодке…

И потом — наш поход по бульвару…

Мы — стали маятником — но не тем, который постоянно качается в одном ритме, а — отклоняется то влево, то вправо все больше и больше…

И понятно уже, что с очередным отклонением он просто разнесет корпус напольных часов…

И — амплитуда его будет считаться уже не на сантиметры, а на парсеки и вечности…

…Ну, я ж уходил из своей сторожки все дальше и дальше по бульвару…

И пришел момент — когда я просто в сторожку не вернулся…

Туда-сюда…

А потом «сюда» как-то настолько показалось — да и было — убогим и маленьким, что — и остается — только туда… Туда… Без всякого «сюда»…

Начальник главка…

Да, согласен… Начальник тогда говорил вещи, которым я из вежливости тогда хоть и поддакивал — но теперь я с ними уже вовсе не слепо и почти абсолютно согласен…

Ну, скажем, что отец — он не придаток потомства, а — человек…

Что начальник или нищий — тоже человек, а нищий и начальник — это только его незначительные функции или роли — в том театре кукол, в котором мы все обретаемся далеко не в роли зрителей…

Но даже и не это важно…

Думаю, что начальник был тоже — как и я — маятником…

Он жил в партийном мире номенклатурных единиц — но приходил в заброшенное кафе поесть пригоревшей яичницы.

Он был начальником — и орал на подчиненных, хотя вот со мной — простым сторожем — он говорил тепло и по-дружески, ибо я напоминал ему его юность…

Туда-обратно… Туда-сюда… Тоже — маятник: реальность — воспоминания, карьера — и воспоминание о преданной чести…

* * *

Тогда вот — вспоминаю — когда я увидел похоронную процессию на Сытинском и, поняв, что хоронят начальника — горечи я не испытал…

Я просто подумал, что его занесло слишком далеко… Ну, как маятник. Тот самый, что постоянно качался: туда-обратно, а потом вот — вылетел из часов и вернуться не смог…

Или — ему просто надоело возвращаться?

Или — просто однажды каждый из нас, доходя до конца своего Тверского бульвара, осмеливается перейти на другую сторону — и идти дальше, определенно зная, что обратно он уже не вернется?

* * *

Туда-обратно…

А как, интересно, случается что некто, скажем, отсюда вышел — а обратно не вернулся?

Я не думаю, что он заблудился или сломал ногу на обратном пути…

Нет…

Он просто понял, что когда ты идешь Туда — значит, тебе уже совсем не нужно обратно…

И — тогда привычный маятник — ломается…

Кстати, а что происходит, когда ломается маятник?

Однозначного ответа на этот вопрос у меня нет.

Но — думаю — именно тогда и начинается время…

Дек 05