* * *

— И еще… Последнее поручение… — сказал мой психиатр, доктор Де Руа: очень опрятный, холеный, высокий и элегантный мужчина лет 40, хотя несколько вертлявый в профессиональной нервозности.

Было ему лет 40, но выглядел он значительно моложе, хотя стальной взгляд и постоянно шевелящие длинные пальцы безработного пианиста выдавали в нем недюжинный характер и сходство с осьминогом.

— И еще… Сегодня за вами приедут в 19-30, спуститесь в холл первого этажа, там — по правому коридору последняя комната направо — найдете библиотеку и смело заходите туда: вас там уже будут ждать…

Я во время этого приказа-прощания уже успел добраться до двери…

— А кто меня там будет ждать? — безучастно поинтересовался я, понимая всю глупость и ненужность данного вопроса: кто бы там меня ни ждал, значения не имело — раз сказали мне идти в эту чертову библиотеку, придется тащиться…

— Вас будет ждать там представитель АА, — ответил доктор Де Руа, одновременно стуча ручкой по столу, одергивая зубами манжет на правом рукаве рубашки, вползшем под рукав стильного блейзера, и вращая глазами в разные стороны, что — как судачили больные — говорило о его чрезвычайной концентрированности на состоянии неблагополучных пациентов, вроде меня…

— АА? — не понял я… — Это что такое?

— Вам там объяснят! — ответил, высвобождая манжет изо рта, мой психиатр, по пути откусывая от рукава золотую пуговицу, и манерно выплевывая ее в чистую, без окурков, пепельницу…

* * *

Давно уже я живу за границей и даже язык освоил, но вот к чему привыкнуть не смог — да, видимо, так и не смогу, так это к тому, что когда тебе говорят быть где-то в 19-30, то это именно то и значит, без нашей, российской приставки «примерно»…

Женщины опаздывают во всем мире, это беда интернациональная — но женщин понять можно… То есть можно попытаться их понять — и не во всем, Боже упаси, а лишь в том, что они всегда опаздывают…

Ну, мужчине — что? Не буду ж я трусы переодевать, чтобы в гости пойти? И носки под цвет джинсов подбирать не буду — они у меня все одинаковые, сомнительно-белые, рвутся через неделю и зазывают привлекательной надписью «Спорт» латинскими буквами… Тут уж, если из чего и выбирать — так из более заношенных менее заношенные…

Ну, трусы не переодеваю, носки — первые без дырок, что попались на глаза… Джинсы, майка или свитер, впрыгнул в ботинки — и готов за 1 минуту.

У женщин — другое… Сначала они тщательно выбирают белье… Очень тщательно… И что бы не просто так, а ансамбль получился…

Как-то я спросил у своей бывшей жены:

— Скажи! Ну, какая разница, какое белье на тебе? Его ж никто не увидит!

Потом я подумал, что вопрос был задан мною некорректно: «А вдруг кто и увидит? И этот кто-то буду не я?»

В голове запылали, закрутились сцены из одного порнографического польского фильма со скромным названием… Ну, уже не помню — но что-то вроде: «Пастушка и дояр»…

И эта пастушка пока раздевалась до нижнего белья — половина фильма прошла…

Пока красовалась во всех позах в этом самом белье — еще четверть, пока она его манерно снимала, разглаживая кружева на трусах и лифчике — еще минут 20…

А бедный дояр, который успел раздеться почти мгновенно еще в начале фильма, стоял с недоуменным видом у стога сена и дрожал от холода…

Когда, наконец, озверевший дояр прошептал что-то угрожающее типа «Проше, пани», пастушка покорно и запуганно прыгнула на солому и фильм закончился…

— Садистская у них порнуха… — сказал мне приятель, с которым мы вместе смотрели этот шедевр польского разврата.

— Да? А я не заметил… — возбужденный не столько увиденным, сколько не увиденным, развел руками я …

— А дояра ты не видел? Не видел, как он весь в мурашках там стоял? И зуб у него на зуб не попадал, и глаза лезли из орбит…

— Да, его я заметил… Может, в этом и был весь смысл порнухи?

* * *

«Ну… — думал я, глядя на одевающую и снимающую нижнее белье, жену… — Ну, если у нее все будет, как в том фильме, то не завидую я мужику, который будет полтора часа трястись от холода, пока моя жена будет ему демонстрировать свое нижнее белье, чтобы, в конце концов, так ничего и не произошло…»

Хм…

— Так что ты так тщательно выбираешь свое нижнее белье? Надеюсь, что его, кроме меня, никто не увидит — а я и так уже навидался… И — к тому же, мы опаздываем…

— Ты пошляк… — ответила жена. — Белье я одеваю не для кого-то, а для себя… Чтобы мне себя лучше чувствовать…

Я сразу подумал, как бы она чувствовала себя в моих трусах и носках, но опытом делиться не стал: есть моменты в семейной жизни, когда не стоит быть слишком откровенным…

Да, после белья начинается примерка платьев: «Здесь — я потолстела. Здесь — я похудела, а надо было бы — наоборот…», потом — туфли…

— Мы уже на час опоздали… — говорил я безутешно.

— Ну, так еще полчаса погоды уже не сделают… — отвечала мне жена и примеряла что-то очередное.

Потом она красилась еще минут 20 — и мне казалось, что время тянется, как жвачная резинка, если ее зацепить руками и пытаться отодрать от застрявшего в ней зуба…

Потом мы приезжали в гости — с таким опозданием, что по моим расчетам вечер уже должен был давно закончиться…

И тут — я с радостью замечал, что почти все приглашенные приезжают одновременно: с таким же опозданием, как и я…

Вот что значит быть приглашенным в компанию, состоящую из супружеских пар…

* * *

Я часто задавал себе вопрос: «А почему я часто опаздываю, даже когда один?»

Ответов было много, но честный такой: «Разгильдяй, потому и опаздываю…»

И верно…

Сначала я валялся на кровати, потом — на ней же — грыз печенье, потом посмотрел на часы…

— Осталось 4 минуты… — подумал я. — Ну, времени впереди еще много…

Я пошел в курилку — а там рассказывали анекдоты, я закурил, слушая анекдоты, потом сам рассказал, потом еще послушал…

Потом — более по привычке, а не по зову сердца — взглянул на часы и ахнул: на них было 19-50…

Выбежал из курилки — будто объявили пожарную тревогу, впрыгнул в лифт, побежал сначала в одну сторону, потом в другую — и, запыхавшись, ворвался в библиотеку…

Там — за одним из многочисленных столов — сидели двое, но с разных сторон стола: мужчину я не знал, а женщина была с моего этажа, некая то ли Жоржет, то ли Колет, то ли Клодетт…

Имени ее я не помнил, но пару раз мы обедали за одним столом и по утрам механически целовались в щечки при встрече в коридоре или в той же курилке…

— Извините, что опоздал… — задыхаясь, сказал я, и плюхнулся на свободный стул рядом с этой… Ну… Назовем ее Колет — лучше уж определенная неопределенность, чем наоборот…

Мужчина, чем-то похожий на не совсем еще ощипанную утку, угрюмо взглянул на меня и ответил:

— Ничего, ничего…

И — вперяясь глазами в глаза своей жертвы — этой Колет — продолжил:

— Да-да… Когда я пил — я был несчастен…

И лицо его скривила скорбная гримаса.

— Зато когда я бросил пить, я перестал быть одинок…

Странно, но, по моим наблюдениям, гримаса приняла еще более скорбный оттенок…

— Пить — это разрушать себя изнутри, пить — это удаляться от общества…

«Пить — здоровью вредить…» — подумал я. И вдруг в памяти всплыло: «Кто не курит и не пьет, тот здоровеньким помрет…»

Судя по всему — и цвету лица, и желтизне в изгибах указательного и среднего пальца, мужчина курил, как паровоз…

Да… Здоровеньким ему явно умереть не грозило…

— Мир — прекрасен! — тем временем вещал он. — Но только он впал в грех, в ошибку и заменяет истинные ценности алкоголем…

Тут я почему-то понял, что неловко так вот совсем уж не участвовать в беседе, а потому и спросил:

— Разве только алкоголем? Есть еще и наркотики…

Мужчина, даже не глядя на меня, ответил:

— Мне про наркотики ничего неизвестно — я бывший алкоголик…

— Он бывший алкоголик… — укоризненно заметила мне Колет. — Ну, про наркотики он не в курсе — хотя вот травкой побаловаться совсем не грех.… Но — в меру, в меру — не более нескольких косяков в день.… И вообще — зря ты его перебил…

И точно — зря…

Мужчина, как пластинка, с которой сначала сняли, а потом поставили патефонную иглу, растерялся: захлопал веками с редкими ресницами, и вид у него был такой, как будто он вышел из состояния зомби и хочет задать вопрос: «Братцы! А что я тут вообще делаю? И какую ахинею в бессознательном состоянии я тут нес?»

Но ничего — поглотав пару минут ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, он ощутил иглу, опустившуюся на его пластинку, и продолжил:

— Мир впал в грех и рекламирует алкоголь. Но мы, алкоголики, говорим «нет» своей прошлой жизни… И рекламе. И вину, виски и всем прочим спиртным напиткам… Да, мы алкоголики — но мы больше не пьем…

— Извините… — поднял по школьной привычке руку я. — Раз вы не пьете — значит, вы уже не алкоголики… Так?

— Алексей… — дернула меня за рукав Колет. — Ну что ты. В самом деле. Человека смущаешь? Он сейчас опять собьется с единственно верной мысли…

И она, повернувшись ко мне, весело подмигнула.

— Ну, не мешай ему объяснять…

— Да… — сказал мужчина… — Да… Но я отвечу. Мы пили? Пили… Значит, мы алкоголики. Теперь не пьем? Не пьем? Но мы все равно остаемся алкоголиками.… Ибо — каждый может сорваться.… Но мы за это не судим — мы понимаем…

Повнимательнее приглядевшись к мужчине, я сразу понял, отчего он не судит: судя по блуждающим глазам и обметанным пересохшим губам, срывался он не раз, не пять, а последний раз был так и совсем недавно…

— Мы — понимаем… — продолжил мужчина и повысил голос. — Ох, как мы понимаем! А раз понимаем — так и не судим! А если кого и судим, то только себя за то, что мы все раньше пили… Но и это мы тоже понимаем…

Он откинулся на спинку стула, вытер пот со лба и злобно поглядел на Колет: на меня он совсем не реагировал, будто на привидение — как человек, не верящий в привидения.

— Но мы судим тех, кто срывается — но нам этого не говорит! Он пьет, понимаешь, между нашими заседаниями — и скрывает свой порок… А от него несет перегаром… Тоже мне, врач-офтальмолог…

Я понял, что речь идет о конкретном лице, которое — скорее всего — мне дано будет увидеть на встрече АА…

— Ну, может ему стыдно, вашему врачу? — вступилась за незнакомца Колет.

— А всем нам — не стыдно? — возопил мужчина. — Мы все каемся — а он гордый, да! Не уважает коллектив! Гад последний! Гнать таких надо!

Потом он подумал и, перейдя снова на тихий голос, затараторил:

— Но мы никого не гоним, никого… Наш устав запрещает нам гнать — и разрешает только принимать… Да… И мы никого не судим, потому что понимаем… А раз понимаем…

Опять пластинку заело: это поняла Колет и, чтобы остановить поток бессмысленной одинаковой информации, спросила:

— А почему ваше общество называется — Обществом Анонимных Алкоголиков? Вы там все — анонимно? Ни имен, ни фамилий? Только псевдонимы, как у писателей или бойцов партизанских отрядов?

Вопрос произвел благотворное действие: иглу в голове мужчины скинуло с заезженной бороздки, и он вполне осмысленно ответил:

— Мы — Анонимные алкоголики не потому, что среди своих мы — анонимы. А потому, что мы анонимны для окружающего нас мира — раз. И второе — самое главное — то, что происходит на наших собраниях, мы таим в секрете: я даже жене не могу рассказать, что происходит, и о чем мы говорим на наших собраниях…

— Даже жене? — удивилась Колет. — А маме?

— И маме тоже… Тем более, что она уже давно умерла… Но и будь она жива — никогда не нарушил бы нашей клятвы АА…

Тут мужчина пристально посмотрел почему-то на меня и сурово сказал:

— Надеюсь, что и вы никому не раскройте тайны собраний и того, что на них происходит…

— Никогда… — ответил я, тщательно скрещивая пальцы за спиной. — Слово бывшего белогвардейского офицера!

— Тогда я вам верю… — торжественно сказал мужчина. — Верю, как себе.

* * *

Главное, чего меня понесло? И какой я белый офицер, когда они все уже давно умерли или просто убежали из Бельгии в США: Смерш выкрадывал их из Брюсселя, как любитель бабочек экспонаты из чужого музея — для судов и расстрельных комнат… Вот они и побежали…

А те, кто не побежал — затаились, да и не ведали за собой никакой вины… Кому-то повезло, кому-то нет… Но даже те, кому очень повезло, умерли потом — пусть и не насильственной, но — естественной смертью…

Да… Однако уж больно мне показалась нереальной вся эта ситуация, и этот мужик с заевшей пластинкой в голове, и его собратья по АА, готовые хранить их алкогольные тайны даже под пытками…

«Вот…» — подумал я. — «Точно! Под пытками я тоже никому ничего не скажу — а просто напишу рассказ о том, что по ту сторону барьера, куда можно заходить только избранным: то есть нам, алкашам…»

И, может, впервые — не считая, конечно, приятных часов и лет от опьянения — я испытал не только удовольствие, но и гордость за то, что — несмотря на многие препоны — стал все же алкоголиком. Дело того явно стоило…

* * *

Мужчина торжественно встал, лицо его омрачила скорбная гримаса, которая, наверное, должна была означать улыбку.

Рукою он указал в сторону двери и торжественно сказал:

— А теперь нам пора! Соратники уже ждут!

Вдали — а, точнее, в моей бедной голове, измученной таблетками и постоянным похмельем — заиграли пионерские горны, и барабанная дробь прозвучала голосом моей пионервожатой — Инны Чекун, которую я любовно звал в детстве Чекушкой.

— Соратники нас ждут! — басом зарыдала Чекушка. — Будь готов!

— Всегда готов! — ответил я.

И вскинул руку в давно забытом, но некогда очень привычном жесте.

Видимо, рука у меня вышибалась плохо — и получилось у меня что-то вроде выкидывания руки при крике «Хайль».

— А вы не фашист часом? — испугано спросил мужчина…

— А? Нет… Я — бывший пионер…

И, видя, что мужчина явно не разбирается в тонкостях советских молодежных группировок времен холодной войны, пояснил:

— Ну, это что-то вроде скаута…

— А… А… — затряс он головой и даже, превозмогши страх, не то ударил, не то, погладил меня по плечу:

— А… Это я понимаю… Тоже был в детстве скаутом…

— Я тоже… — заметила Колет. — Там я и научилась курить…

Под воспоминания Колет — какой из мальчиков ее учил курить, а какой просто бесстыдно лез ей под юбку — мы — не без трудов и формальностей — миновали проходную клиники и пошли на автостоянку…

Почему-то именно у своей машины — большого новенького джипа — мужчина решил нам представится…

Как я понимаю, пока мы были в стенах клиники — мы были в чужих стенах, где нас могли подслушать разведчики всех стран и континентов, а тут — ну, при определенной осторожности — слежка и прослушка нам не грозила, а потому он и сказал:

— Мишель. В данное время не пьющий алкоголик!

— Очень приятно… — шаркнули ножками мы с Колет, назвались и сели в машину…

— Скажите, Мишель… — заговорил я. — Ну, а если бы я был фашистом — вы бы меня не взяли в АА?

Мишель задумался — и я постарался облегчить ему задачу: а то человек за рулем: не дай Бог совсем задумается — так мы и разобьемся…

— Ну, если бы я был фашистом, но не просто — а алкоголиком?

— Ах, ну если алкоголиком… — закивал Мишель. — Если алкоголиком — то конечно, мы бы вас взяли… Ибо — это наш святой долг…

За такими вот поучительными и милыми беседами, ехали мы в святая святых — в тайное хранилище мудрости и знаний Всемирного Ордена Алкашей…

…Впрочем, дорога длилась минут 10, не более — Юкль, район, в котором находилась моя клиника, относился к тем районам Брюсселя, в которых не бывает пробок: здесь живут очень богатые люди в очень больших особняках, которые если кого и приглашают в гости — то не к себе, а в свои офисы и рестораны, а самих их примерно столько же, сколько вилл на тенистых улицах: так откуда же здесь взяться пробкам? Кроме своих здесь никто не ездит…

* * *

Здание, к которому нас подвез Мишель, было угрюмым и угрожающим: архитектура 60-х годов не столько радовала глаз обывателя, сколько злобно его отпугивала всеми своими линиями… Да, было что-то в этих шедеврах а ля Корбюзье от консервного завода, по которому ходит мастер с автоматом и кричит:

— Заходите сюда, сволочи! Всех законсервирую!

И тот, кто заходил — выглядел потом всегда как законсервированный патиссон…

Ах, как заныло сердце от сладких воспоминаний…

…Москва. ГУМ… Фарцовщики пластинками, похожие на напуганных воробьев… Диск «Битлов» — за 50 рублей…

А? Да-да…

Полмира можно купить за 50 рублей — ну, чуть меньше, чем полмира — Зимбабве в список не войдет.

Да и хрен с ней, с Зимбабвой… 50 рублей… Это же сумма, доступная только Рокфеллеру — та и то, если ему в долг Госбанк США даст…

Но — помнится — целыми школьными классами собирали мы по копейкам нужную сумму, и ехали все вместе покупать вожделенный диск в ГУМ, и фарцовщик отчаянно дергал кадыком, шел красными пятнами и у фонтана передавал вожделенное сокровище, завернутое в «Вечерку»…

Ехали потом к кому-то, у кого была радиола… А была всего одна и у одного, Кутепова, сына члена ЦК — похожая на гробик для младенца, отчего-то поставленного на высокие хрупкие ножки… Настоящая радиола, немецкая… Да и квартира у Кутепова была большая, сталинская — все могли влезть одновременно: хоть и не в одну, но в разные комнаты…

И тут — вожделенный миг. Кутепов ставит пластинку, опускается игла… И — странный звук… Очень странный… Неприятный такой звук… Хм…

— Я слушал уже… — говорит кто-то. — Это у битлов всегда так начинается — для взлета… Ну, атмосферу создают…

— Тише… — негодуют многие поклонники прекрасного — и я в том числе. — Не мешай музыку слушать.

А неприятный звук нарастает… Он то взвизгнет, то притихнет, то взвизгнет — но уже другим тембром — то опять затихнет…

— Это Ринго Стар на басах…

— Дурак! Это Маккартни на басах, а Ринго — на ударнике…

— Тихо… — злятся все.

И вдруг — звук обрывается…

— Ш… Ш… Ш… — шипит пластинка…

И медленный циничный голос с явными следами человеконенавистничества и выбитыми зубами шепелявит по-блатному:

— Ах, бля! Тебе западной музыки захотелось? А ты лучше послушай, как русский мужик пилит дрова!

И — в почти истерической тишине — раздается этот звук: скрипучий и противный…

* * *

Зал был похож на физкультурный зал, только без брусьев и канатов, шведских стенок и прочих орудий пыток…

Столы были поставлены «каре», на них стояли бутылки с минералкой, чашки и термосы… Аскетично, но мило.

За столами сидели люди — впрочем, поначалу их было мало, и потому они были вялы и почти неподвижны, но потом — с прибытием все новых и новых членов тайного ордена, выходили из прострации и даже пытались общаться между собой…

Нас представляли как-то по ходу дела — все сладко улыбались. Трясли руки и делали круглые глаза…

— Это наши коллеги из клиники… — пояснял Мишель каждому. — Наши коллеги… Из клиники. Из клиники — коллеги…

После слова «клиника» орденоносные алкоголики глядели на нас нежно, как матери на малышей, и трепетно, как старые шлюхи на девственниц…

— Коллеги… Из клиники…

— Алексей… Алексей… Алексей…

Вдруг я понял, что у Мишеля не какой-то особый дар по заеданию пластинки в голове… Вот — я… У меня никогда этого дара не было — глядь, тут он появился…

«АА обладают мистикой сакрального и сакральностью истинного… Может, и не во всем — но что касается пластинок в головах — наверняка…»

— Алексей, Алексей, Алексей…

* * *

Я даже и не заметил, как все общество оказалось в сборе — в моей голове все звучали два слова: — Алексей и коллеги…

Зазвонил колокольчик — я поднял голову и увидел, что на центральном месте восседает мужчина весьма жуликоватой наружности, которую он неловко пытается скрыть за тихим голосом и покорным взглядом…

Да уж… В этом — якобы — покорном взгляде вспыхивали такие бесовские искры, что даже мне было ясно: попади такая искра на стол, и все сгорит до основания, даже этот бетонный пищеблок неказистого вида…

— Сегодня… — проговорил мужчина сладким голосом. — Мои коллеги — как и обычно — доверили мне высокую честь…

Он закатил глаза…

Нет, ладно — можно закатить глаза — но на несколько секунд, а не три минуты: я уж подумал, было, что у него эпилепсия… Только собрался звонить по мобильнику в «Скорую», но мобильника не нашел — и к счастью: мужчина сам справился со своей болезнью и перестал пугать всех своим взглядом, состоящих их пусты белков…

— Сегодня, коллеги…

Он назвал число и месяц…

— Сегодня мы будем говорить о том, что соответствует данному числу… А данному числу соответствует следующее правило АА…

Он не сказал — Анонимных алкоголиков. Он сказал — АА…

Тут же память меня возвратила в давнее мое отцовское прошлое, когда я всех своих очень разных детей и от очень разных жен высаживал на горшки для отправления ими серьезных надобностей, приговаривая при этом: «АА… АА…»

Те из посторонних, кто слышал мои заклинания, говорили, что они очень действенны — они тут же бежали в туалет, даже если до этого им совсем туда бежать и не хотелось… Не дети — а знакомые, что понятно…

Быстро выяснилось, хотя этот председатель-жулик и выражался витиевато, а если проще — то хрен поймешь — тема сегодня была очень важная: о деньгах и неподкупности АА — как на местном, так и на мировом уровне…

— Мы все знаем… — сказал грустно председатель. — Что деньги — зло, алкоголь — зло и зависимость — зло… Хотя, деньги иметь хорошо, но зависеть плохо — если не от жены, то очень плохо, а пить совсем уж плохо — если пить все от этой самой гипотетической жены, потому что я — холостой…

… На народ эта галиматья впечатления не произвела никоим образом — ребята были закаленные, и — если разбираться — за последние годы они столько всякого наслушались, что удивить их чем-то было уже попросту невозможно…

Председатель почесал макушку, мастерски скрывающую лысину под рыжими, крашенными и неимоверно длинными прядками, закрученными по спирали, и продолжил:

— Но наши основатели… Они…

* * *

Об основателях я читал уже брошюру. Оброненную кем-то в коридоре клиники…

И не думаю даже, что оброненную — а попросту выброшенную за ненадобностью скорее…

Так вот, если пересказать смысл этой брошюры не на казенный, а на мой лад — то картина там получалась просто вакхическая, хотя и не лишенная строгого материального расчета.

В 1935 году, в Нью-Йорке сидели два алкаша в баре и выпивали…

Главное, знакомы не были между собой, да и профессиями владели некогда разными: один был адвокатом, а другой — врачом…

Ну, пили себе, пили, пока дебоширить не начали…

Тут их из бара выкинули…

Они пошли в другой бар, там уж окончательно дошли до сути — то есть на драку сил не было — и решили: надо создавать общество алкашей… Чтобы в барах — только алкаши сидели: тогда, хоть драки и будут, но вот выставлять кого — фигушки: у нас тут собрание, а не пьянка!

Согласен, читал я брошюру, когда меня врачи тщательно кормили валлиумом и мне все время почему-то казалось, что большой палец моей левой ноги стал генералом в 19 лет и его зовут Бонапартом, но…

Но чтение принесло мне пользу — я уже знал не так мало про АА…

А приятно — придти в тайный орден, будучи уже осведомленным о причинах его возникновения… Это не то, что найти Грааль — но не меньше, чем хотя бы знать о его существовании…

* * *

— Итак… — попытался выдавить из себя слезу жулик-председатель. — Когда я пил — я пил много и пропивал много денег… Хе-хе…

— Хе-хе… — поддакнули сладко все…

— А меня любовник поил, — сказала кокетливо одна женщина: молодящаяся старушка без возраста, о которых в моем детстве говорили: «Сзади — пионерка, спереди — пенсионерка». — Да-да, он меня и поил…

— Это ты его поила… — фыркнула другая, похожая фигурой на переспелую грушу, а лицом — на черносливину из компота… — Твой Жюльен тебе во сколько обошелся? Тысяч в 50, если не больше?

— А я не про Жульена, я про Жака… Вот он меня поил — и все дорогими коньяками…

— Ну, может, и поил… — желчно заметила третья женщина, увешанная золотом, как елка гирляндами в новогоднюю ночь. — Только все равно за твой счет: ты ему давала деньги, а он за тебя и платил…

— А я и не спорю! Он делился со мной своей молодостью, а я с ним — своими деньгами… Каждый делится тем, что у него есть, с тем, у которого этого самого нет…

Председатель затряс колокольчиком и перепалка тут же утихла.

— Я… — продолжил он, как ни в чем ни бывало. — Пил только виски…

Почмокивания присутствующих были похожи на аплодисменты.

— И — только очень хорошее виски…

Почмокивания стали еще слышнее, кое-кто начал испускал мучительные вздохи, кто-то, как в бреду, шептал: — О… Он пил только хорошее виски… О…

— Да! — энергично подтвердил председатель. — Только очень хорошее и дорогое… На это у меня уходило много денег — но лучше бы я пил яд! Хотя я и пил яд… Ведь очень хорошее виски — это яд. Не так ли?

По правую руку от председателя сидел какой-то очень нервозный тип: когда его отпускал тик правой половины лица, у него начиналась дергаться вся левая половина тела, потом — правая, потом он затихал на минуту и начинал непристойно подмигивать обоими глазами всем присутствующим — особенно дамам.

— Так, так! — подтвердил тип. — Вот плохое виски — меньший яд, а хорошее — больший…

— Правильно… — одобрил председатель. — Хорошее виски чем больше пьешь, тем больше хочется… А плохое…

— Плохое — меньше хочется… — заморгал тип. — Но от этого меньше его не пьешь — даже наоборот…

— Да… — согласно закивали все…

— Что значит попасть в общество профессионалов, — зашептала мне на ухо Колет. — Заметь, какое у них единодушие.… А все от опыта, от опыта…

— И я, коллеги, очень много тратил на виски… Очень много… Хотя — ел очень мало… То есть, на еду не тратился, по ресторанам не ходил, поскольку пил только дома… И что?

— Знакомая история… — заметил кто-то. — Я тоже, как посчитал, сколько я теперь на эти рестораны трачу — уж лучше бы пил… Дешевле обходилось бы…

— Точно, и я… И я… — раздались голоса…

Председатель покрутил своей плешивой головой:

— Да… Денег теперь уходит больше, зато я живу новой жизнью и не прикасаюсь к виски… А что может быть лучше новой жизни?

— Только рестораны… — заметил тот. Что с тиком.

— Нет! — мягко положил ему на плечо руку председатель. — Нет! Новой жизни нет ничего дороже!

— Ага… — вдруг раздраженно сказал мой сосед справа, как бы про себя — но так, чтобы я наверняка услышал. — Ты новенький, из клиники? Вроде так?

— Так… — тоже полушепотом подтвердил я.

— Небось, у доктора Де Руа?

— У него… Вы тоже были у него?

— Да… Раз пять… — меланхолично ответил мужчина. — Или шесть… Председатель тоже у него лежал — вот и насобачился про яд говорить… А так он этого яду бы попил с дорогой душой — что он и делает регулярно… Но — с перерывами… А я вот — без перерыва…

Он достал откуда-то из-под стола огромную коробку конфет «Мон шери!», положил ее на колени, открыл ее и предложил:

— Бери, тут на одного меня много…

— Спасибо, я сладкого не ем.

— Да, сразу видно, что ты в клинике — в первый раз… И алкоголик ты — без опыта…

— Я с опытом… — обиделся я. — Но не люблю я сладкого, разве это противоречит мировому духу алкоголизма?

Мужчина не без сострадания посмотрел на меня.

— Духу? Духу ничего не противоречит, ибо Дух есть свят! Но я не о том — а просто сладкое в конфетах не главное, главное в них — ликер…

— А… Тогда я, пожалуй, конфетку и съем…

— Не… Ты сразу пять ешь — главное, надкуси, ликер выпей, а шоколад в коробку обратно клади… Я ж тоже сладкого не люблю… Тьфу на него совсем… Но приходится — сам понимаешь. Конспирация…

— Да… — молча кивнул я и принялся есть конфеты…

* * *

В это время председатель передал слово тому, что с тиком…

— Я тоже много тратил и пил яд. А теперь я не пью яда, но ем! Потому что есть сумасшедшие коровы, курицы и гуси! И все это мне продают в супермаркетах!

— Да… — сказал председатель… — Но это — другая тема. Мы бы хотели послушать о деньгах и о пьянстве, и о том…

— Знаю! — перебил его нервный. — Знаю!

Он был толст, голубые глаза вылезали из орбит — но поочередно, рубашка на животе волновалась, как парус фрегата в девятый вал и трещала так, что было ясно: под ней не живот, а самый настоящий астраханский арбуз…

— Знаю я! Мы, алкоголики — самые независимые люди в мире. Почему? Потому что от нас ничего не зависит. Только перестанешь пить яд — а тут тебе и коров бешенных, и гусей… Хоть снова яд пей…

— Да… Но надо гнать от себя эти порочные мысли… — встрял председатель.

— О чем? О яде или о бешенных коровах, которые еще хуже яда?

Председатель вместо ответа на вопрос позвонил в колокольчик:

— Да… Коровы. Быки… Но мы собираемся — и я хочу напомнить об этом всем — не для этого… Мы собираемся, чтобы не пить яда, а чтобы не есть яда — для того есть свои компетентные организации и сообщества. Поэтому — прошу не отклоняться от темы.

Следующим — а, как я понял, слово можно было получить только в порядке живой очереди, то есть — по кругу — был вальяжный мужчина лет 40-ка, ухоженный, одетый и причесанный как герой с рекламного щита: «Ты тоже хочешь выиграть в лото?»

— Да… — сказал томно мужчина, откинув набриолиненную непокорную прядь со лба… — Да…

Он вздохнул. Оглядел всех волоокими глазами и продолжил:

— Да… Мы не зависим от политики, потому что пьют и политики, и монархи… Мы не зависим от стражей порядка — пьют и они… Пьют все — а потому я считаю верным лозунг, призывающий к нашему единению: «Алкоголики всех стран, рас и вероисповеданий соединяйтесь!»

— Так мы, мусульмане, не пьем… — сказала одна из женщин, явно европейского вида.

— Катрин… — скривил губы мужчина. — Мы все знаем, что ты до принятия мусульманства вообще не пила…

— Да… — смутилась та… — Зато как мой муж меня заставил чадру носить — там, под чадрой и бутылка, и закуска, и рюмочка: все можно спрятать…

— Вот… — сказал вальяжный. — А ты думала, что рядовые мусульманки делают? То же самое… А рядовые мусульмане в кипяток — для цвета и вкуса «Бренди» добавляют…

— Да? Пьер, ну ты ж дипломат, конечно… Все знаешь…

— Не все, но многое, и в арабских странах не один год проторчал… Кстати, у нас же каналов не было, чтобы выпивку покупать, так мы навострились сами делать… Ну, самогон гнать… /Вообще, по-французски, самогон — в переводе — это домашний алкоголь. Прим. Автора./ И рецептик — простой…

— Какой? Какой? Какой? — заинтересовался народ…

Председатель опять позвонил в колокольчик.

— Обмен рецептами — потом, а пока мы говорим… О чем мы говорим-то? О какой заповеди? Совсем вы меня с толку сбоили…

— Мы о деньгах говорим…

— А… — оживился председатель и потянулся за цилиндром, неприкаянно до сего момента стоявшем на его столе… — Пора уже делать взносы?

— Нет, мы вообще — о заповеди по поводу денег и нашей независимости… — заметила мусульманка Кэт.

Председатель отдернул руку от цилиндра, как от сковородки на плите.

— Да, да… — заблеял он. — Но в очередь, в очередь… Ты же знаешь, Кэт — сейчас слово предоставляется Клоду…

Клод был бы похож на Дон Кихота, если б не огромное адамово яблоко, выкатывающееся под подбородок, и не такое брюзгливое выражение лица, как будто он только что поцеловал жабу, которая не только не стала царевной, но и оказалась при этом дохлой…

— Да… — с трудом сказал Клод, пытаясь поймать одной дрожащей рукой свою другую, не менее дрожащую, руку.

— Да. Деньги — это зло… Алкоголь — это зло… Но разве можно в мире прожить без зла?

— А? — иронично спросил меня сосед с конфетами — по виду уже явно под хмельком… — Правильно он вопрос поставил — в мире без зла жить нельзя…

И он взял очередную конфету, разглядел ее, нежно надкусил, выпил из нее ликер, а шоколадные половинки небрежно бросил под стол.

— Я и говорю… Все зло… Эх, все зло…

Я внимательно посмотрел на Клода и всю остальную компанию. После его риторического вопроса в зале возникла гнетущая пауза…

Но спас положение председатель: возведя жуликоватые очи в потолок, он промямлил с постной миной:

— Все зло… Но зло не от Господа, а от людей…

— От людей, точно… — заметила доморощенная бельгийская мусульманка Кэт. — Муж у меня был поначалу такой приличный, такой обходительный… То есть, когда еще не в мужьях еще был, а в женихах… А потом бить начал…

— Я тоже начал жену бить… — вдруг на все собрание разоткровенничался мой нетрезвый сосед, разламывая очередную конфету. — Да… Как напьюсь — так и бью жену… А сил-то — мало… Ну, звоню брату — приезжай, помоги… И он приезжал… Да… И бил мою жену вместо меня… Да так хорошо бил, что потом она меня бросила и вышла замуж за него…

— А у моего мужа такой брат был — смотреть не на что… — сказала Кэт. — Но мы с ним…

Тут она смутилась и замолчала…

Мне в руки передали бумажку с заповедями…

Только я собрался прочитать то, что там было написано — не все, а только отчеркнутое ногтем, как кто-то вырвал у меня листок из рук, прошипев:

— Тебе читать еще не положено, это только для старожилов…

«Да-а… — подумал я. — Везде одно и то же: закон дедовщины действует не только в армии…»

Пока я так думал, в зале раздался грохот — будто кто-то выбил входную дверь, и в зал ввалился мужчина очень рыбьей внешности, чешую на голове которого заменял светлый бобрик, сильно разряженный блестящей лысиной.

Шатаясь — а, точнее, бросаясь из стороны в сторону, он подошел к столу, рухнул на него, поднял свои страдающие глаза и завопил:

— Преданы! Преданы принципы АА!

Потом он не без труда оторвался от стола, его мотнула в сторону окон, где он благополучно, но — судя по ужимкам и крикам — весьма болезненно приземлился на один из стульев.

— Мишель… — сказал председатель. — Мы тебя понимаем, но не шуми, пожалуйста… Или — шуми, но только тогда, когда придет твоя очередь…

— Моя очередь уже пришла… — сурово сказал Мишель. — И я требую тишины…

Все боязливо подчинились, а Мишель в это время начал вынимать из-за пазухи какие-то смятые листы бумаги, исписанные вкось и поперек…

— Тишина! — гаркнул еще раз Мишель и начал:

— АА — великое единение тех духовных структур, которые называются душами… Души, есть соединение спирта и воздуха…

— Совсем допился Мишель… — вздохнул мой сосед. — Сейчас начнет про инопланетян…

Мишель — как услышал моего соседа — послушно продолжил:

— Но из спирта и воздуха появляется что? Не только души. Но и инопланетяне… Потому — как утверждают ученые — инопланетян не видно, но от них сильно пахнет спиртом…

— Ничего… Ничего… — смешался председатель. — Мишель, мы понимаем, что оступиться может каждый…

— Не каждый! — заорал Мишель и засунул один из листочков в карман брюк. — Не все! Инопланетяне не оступаются! Только так и можно их отличить от нас — землян…

Он с трудом встал со стула и его повело в сторону… Да так сильно, что он упал на пол…

К лежащему Мишелю подошло пара человек…

— Я сам! — замотал головой тот, разбрызгивая слюни во все стороны. — Сам…

Он встал, его опять качнуло…

— Выведите его! — закричал грузный господин, до этого сидящий и безучастно наблюдающий за мухой, которая норовила его ужалить в полный мозолистый указательный палец. — Я его боюсь! А когда я боюсь — мне надо срочно выпить!!!

Он достал из нагрудного кармана рубашки какую-то маленькую бутылку и присосался к ней, как клоп к жаркому телу атлета.

Председатель не терял контроля над ситуацией: он залихватски свистнул, выпучил глаза и заорал:

— Мишель! Если ты хотел еще про АА говорить — говори, но слабонервную публику мне тут не смущай!!!

— А кто тут слабонервный? — рассердилась Кэт. — Я вот хоть чадру и носила — а слабонервной все равно не стала! Назло этому… Аллаху… И еще его пророку… Мухаммеду. Что б им пусто было!

— Дождь пошел… — неожиданно заметил бывший дипломат Пьер…

Все поглядели в окна: стекла на глазах плавились нестройными и пыльными струйками воды в отражениях низкого неба.

— Дождь… — с удивлением повторил Мишель. — Вот он своим принципам не изменяет, не то что — АА…

Потом он обмяк — и рухнул бы на пол, если б его не поддержали три пары услужливых рук — которые его потом за пределы зала и вынесли…

— А я… — все так же задумчиво, как и прежде, проговорил, никуда не глядя, дипломат Пьер. — Я как-то раз спал с одной шахиней — она была воздушна и от нее пахло коньяком… Наверное, она была инопланетянкой…

Он вдруг наклонился, залез под стол, чем-то там звучно чмокнул и, вернувшись в исходное состояние, очень возбужденно завершил:

— И от меня тоже пахло коньяком. Значит, я тоже был инопланетянином…

— А скучно здесь… — сказал я Колет.

— Да… — согласилась она со мной. — Теперь я понимаю, почему в цирке клоуны не постоянно, а в перерывах между номерами: если бы были одни клоуны, то цирк пришлось бы закрыть…

— Я вам так скажу… — сказал мой сосед, доедая последнюю конфету и наклоняясь все ближе и ближе в мою сторону. — Я вам скажу… Принципы АА — священны. Но что такое святость без греха в виде алкоголя?

После этого он душно вздохнул и рухнул на меня, как срубленный серпом колос…

* * *

Я ненавижу однообразие — иначе, конечно, я бы тут описал происходящее на собрании как некий протокол: чинно, постепенно, действие за действием.

Но — ощущение заезженной пластинки в голове нашего благодетеля, как я понял — было не столько ложным, сколько верным наитием: и люди, окружавшие меня, и сами ситуации — все это было наезженно, заезжено — и постоянно срывалась игла, чтобы — дав мелодии прозвучать два тусклых такта, снова вернуться на свое знакомое место…

Да, Мишель возвращался еще несколько раз, он пытался устроить скандал — но сил не было, да и скандала не получалось: все его понимали, как родного, а потому не били морду и были более чем сердечны…

Толстяк хлебал из своей бутылки, Кэт, забыв о приличиях, задрала свою длинную юбку, накинула ее на голову и начала рассказывать о достоинствах паранджи…

А мне было уже скучно и я только и думал о том, как бы поскорее попасть домой… То есть, не домой, а в клинику — там меня ждала кровать и спелая груша, запрятанная мною после обеда под подушку…

* * *

Заметив, что заседание уже начинает принимать хаотические формы, председатель цепкой рукой схватил цилиндр и провозгласил:

— Встреча окончена, можно делать добровольные пожертвования.

Народ с безысходностью, передавая цилиндр из рук в руки — начал кидать и класть в цилиндр нечто, зажатое в кулаках…

Кулаки разжимались, что-то падало на дно цилиндра: то звеня, то шелестя…

Денег у меня, конечно, не было — и я повернулся к Колет — на ее ладони лежали две монеты по 2 евро.

— Можно, я у тебя займу?

— Конечно… — ответила она. — А то мне и самой жалко было класть 4 евро. Но — два. Вроде — мало. А трех у меня нет…

— Два — в самый раз… — сказал я, беря с ее ладони одну монетку. — Мы тут минералки даже на 50 центов не выпили…

* * *

Мишель — наш гид в царство АА — очень нервничал всю дорогу до клиники… Он вел себя так, будто десять минут тому назад заболел чесоткой…

— Вам понравилось у нас? — поминутно спрашивал он.

— Очень… — лживо блеяли мы с Колет в ответ.

— Так понравилось?

— Не то слово…

У клиники мы ждали долго: заходить надо было с черного хода, но отчего-то перестал работать звонок…

Стуча в дверь, Мишель вдруг взахлеб заговорил:

— У нас сейчас вторая часть собрания… Да… Для совсем не пьющих и особенно стойких… В пивной.

— В пивной? — удивилась Колет.

— В ней… — ответил Мишель. — Но там не только пиво — там и виски подают…

Вскоре дверь нам открыл плечистый санитар, и мы пошли к лифту, а Мишель поскакал к своей машине: было видно, что он истинный энтузиаст этих скромных собраний для посвященных.

* * *

— Ну, как? Понравилось? — спросил меня на ходу доктор Де Руа, скача по коридору на одной ноге, а на другой, при этом завязывая шнурки на ботинке.

— Очень душевно… — ответил я.

— И люди милые, да?

Я вспомнил Мишеля, который пребывал в белой горячке.

— Не вопрос, что милые… Главное — непьющие…

— Вот… Вам надо найти себе такую же группу АА, но неподалеку от вас… — крикнул мне доктор Де Руа, все так же — только с большей скоростью — скачущий на одной ноге по коридору к своему кабинету…

* * *

— Да… — думал я, неторопливая направляясь в сторону курилки — нашего Гайден Парка, площади свободы и всемирного парламента одновременно. — Вот я и приобщился к мировому движению…

Навстречу мне шла Колет.

— А… — вспомнил я. — Я тебе еще 2 евро не отдал…

— Ну, когда-нибудь отдашь… — ответила она. — Лучше — сегодня. А я к Де Руа. Ты его не видел?

— Видел.

— И как он?

— На одной ноге скакал.

— Значит, все в порядке: больше он нас в АА не пошлет…

— А куда пошлет?

Колет на мгновенье задумалась…

— Ну, куда? Конечно, заниматься гимнастикой…

* * *

И был вечер…

И было утро…

И народ пил в бистро, в кафе и дома…

И все алкоголики были анонимны.

И солнце светило так, будто вчера вечером его не закрывали дождевые тучи…