Это не фантастика. Это фантастическая быль

Ася стояла, одетая в халатик, прижав руки к груди, вопрошала:

— Марк Григорьевич, миленький, только честно — что с ним?

Вирейский поднял свои большие слезящиеся глаза к потолку, вздохнул, потом перевел взгляд на Асино лицо. Страх собрал кожу на ее лбу в гармошку. Ася стала похожа на плачущего циркового клоуна, из глаз которого вот-вот брызнут фонтанчиком искусственные слёзы. Чтоб не засмеяться — это было бы, ох как, не к месту — он быстро отвёл взгляд в сторону, куда-то в угол, на стул с ворохом неглаженного белья.

— Вы знаете, что с ним, — всё ещё уставясь в одну точку, проговорил Вирейский, делая ударение на второе слово.

— Боже мой, откуда?!

— Вы знаете, — твердил свое врач, не глядя на Асю.

Лицо его оставалось спокойным. Всё ясно. Уникальный случай. Кто бы мог подумать, что он — старый врач с богатейшим опытом, прибавит в свою научную копилку еще один факт о непонятном явлении в человеческом организме, более того, что он ничего не сможет сделать для устранения этого явления. Единственное, что он мог порекомендовать, — терпение.

— Может быть, в играх с ребятами… — продолжала предпологать Ася.

— Вам лучше знать, — строго перебил ее Вирейский.

Ася почувствовала невыносимое раздражение. Откуда ей знать, почему вдруг появилась острая боль в спине у сына? Она терзала не только мальчика, но и Асю, когда слышались несмолкаемые стоны сына, вопли, приглушённые подушкой. Его страдания и собственное бессилие против боли, а теперь вот ещё и нежелание врача что-либо предпринять для избавления от мучений, — всё это изводило ее, истощало, лишало покоя. Напряжение не отпускало, Ася становилась всё более нервной и настолько чувствительной, словно с нее живьем содрали кожу.

— А! Я вспомнила! Он упал! Я помню!… Упал! — молнией пронеслось у неё в голове, и незаметно для себя она выкрикнула спасительные слова.

— Мама!!! Я не падал! Не па-а-ада-а-ал! — это из-за двери — хрипло, на грани истерики.

Тоже нервы сдают. В его-то возрасте такое терпеть! Господи, дай ему силы!

Марк Григорьевич Вирейский подошел к столу, закрыл саквояж, щёлкнул замком.

— Думаю, что я вам больше не понадоблюсь, — вместо прощания проговорил он.

Ася рванулась к двери:

— Не пущу!… Не пущу! Не смейте! Не смейте скрывать! Скажите!

— Что сказать, детка? — простодушно спросил Марк Григорьевич. Глаза его еще больше заслезились, — Зябко у тебя. Сквозняк.

— Пожалейте! — сложив бровки домиком и склонив голову набок, упрашивала Ася.

— Куда мой платок запропастился?

— Я — мать. Я должна знать, должна помочь… — умоляя, зашептала Ася.

— Ах вот он! — Марк Григорьевич вытер носовым платком влажные углы глаз, сморкнулся раз-другой. — Платочек-то дамский. Вишь, кружевцами обвязан. Жена, покойница, старалась…

Ася готова была дать ему по лбу, уже и руку занесла, но удержала. Ничем этого старикана не прошибить. Зачем он упрямится? Это же так просто: сказать что-нибудь, хотя бы что-нибудь! Он что, забыл о своём врачебном долге?

Марк Григорьевич всё ещё стоял на пороге, посапывал, не поднимая глаз, мял в руках женин платочек. Что в них, в глазах его? Тоска по прошлому? Может, и слёзы от того, что открылось ему в мальчике тайное, несбывшееся в нём самом?

— Ты не дрожи от злости, не дёргайся, — наконец, расщедрился словами он, — Жди утра. Мальчика не тревожь. Пусть поплачет. И не пытай меня более. Идти мне надо. Где саквояж?

— Да вот же, у ваших ног.

— Ах да! Так вот, мать… Раз уж ты — мать, так будь ею до конца.

С тем и пошёл. Старый, сутулый, зашаркал ботинками по цементированной лестничной площадке. Воротник поднял — сквозняка боится. А ведь знает что-то такое, о чём сказать не осмелился. И в недоговоренном будет теперь чудиться самое худшее, страшное. Что ждать от предстоящей ночи? Что явит утро?

Ася прошла в комнату сына. Комната полыхала. Предзакатное солнце заполнило ее красным цветом. Теперь она не казалась пустой, хотя в ней, кроме стола, стула и кровати, на которой лежал занемогший сын, больше ничего не было.

— Родной мой, — Ася неслышно подошла к нему, чуть коснулась русых волос, — Бедный мой мальчик.

И снилось Асе всякое в эту ночь.

Марк Григорьевич принимал у неё роды. В лесу, на поляне, средь цветов и высокой травы. Родился сын. Как лягушонок, растопырив ручки и ножки, судорожно вздрагивая ими, кричал на весь лес, далеко возвещая о своем рождении. А молодая мама смеялась от счастья, от того, что солнце — в лицо, что синее-синее небо над головой, что можно лежать вот так, нагой, не стесняясь, свободно и легко, что грудь щекочет нежными усиками налитой колосок, что старый дедок Марк Григорьевич заправски пеленает крикливого младенца:

— Хорош малыш?! Хорош! Ах, хорош!

Первые рисунки сына: лошадки с квадратными туловищами и ножками-палками, танки с тонюсенькими длинными пушечками, дома с громадными трубами на крышах, словно эскадра на море, человечки зубастые и глазастые, цветы небывалых размеров и красот невероятных — всё кружилось, кружилось… Как осенние листья в городском парке — подул ветерок, и полетели с дерев, прохожим на головы. А сынок, озорничая, снова ручками подбрасывает акварельки вверх, вверх. И снова — кому на кепку, кому на плечи, кому на нос падают и падают, устилая цветастым ковром землю, дракончики, чудишки, самолётики с кривыми красными звёздами на крыльях, портреты мамы Аси, дяди Соседа…

Незадолго до пробуждения приснился Асе сын взрослым. Шли они через ромашковый луг. Сын впереди, высокий и крепкий. Жадно всматривалась Ася в его фигуру, будто хотела взглядом к себе приковать. Хотелось догнать, обнять, наклонить его голову, уткнуться носом в макушку и вдыхать без конца едва уловимый, но всё ещё сохранившийся, запах грудного младенца и не надышаться… Протягивает руку, а сын исчезает.

— Не уходи, мой мальчик.

Проснулась Ася от неясного шума. Он доносился из комнаты сына. Лежала не шевелясь, прислушивалась, пыталась сообразить, что это за звуки. Они напоминали что-то давно знакомое, далёкое, будто из детства. Совсем, как дома, у отца с матерью. По весне, когда, устав от долгого зимнего плена за оградкой в сарайчике, выбегали во двор на свободу друг за другом большие белые гуси, на бегу расправляя свои сильные, красивые… Что?!!!

Ася вскочила с кровати и, как есть, в одной сорочке, бросилась к двери, распахнула её.

— Мама! Мама!

— Сынок!

— Мама! Они выросли! — кричал в сумашедшем удивлении сын. — Я думал, мне мерещится, а они на самом деле выросли! Мама! Мама!

Сын, пролетая над Асиной головой, хлопая беспорядочно крыльями, уронил с ноги носочек вязаный шерстяной. Ася подхватила его, прижала к щекам, зажала им крепко рот, чтоб не закричать дико. Что делается-то!! Почему?! Зачем?! А-а-а!!!… Спина! Болела спина!… Мелькнуло видением лицо старого врача, Вирейского Марка Григорьевича. Усмехается, чёртов провидец!… Нет, показалось…

Как же теперь быть? Что это — наказание для ребёнка или же — счастье неслыханное?

— Эге-гей! Аха-ха! Ква-ква-ква!

Почему ему так весело?… Да разве можно кружить в таком тесном замкнутом пространстве? На волю!

— Эге-гей!

Какую волю?! Асе казалось, что она сошла с ума. Но вот же носочек! А там, под потолком, сбивая побелку, неуклюже и несуразно взмахивая самыми настоящими крыльями, резвился её сынок! Теперь ему было радостно. Непостижимо — но радостно.

— Мама! Мама! Это — я?!

Рассказ написан в конце ХХ столетия.