Пригласили соседа — повесить гардину. Пришёл молодой улыбчивый Серёжа, пожужжал перфоратором.

Мама мне:

— Сбегай за чекушкой.

— А почему я? Дам ему полтинник — и всех делов.

— Да не может он! Надо домой заходить. Одеваться. Его Ира арестует.

Пришлось идти. А потом — самое страшное — сидеть с ним на кухне. И всё доброта моя — ну что мужик в одного пить будет.

Я не пил. Я временно вышел из литпроцесса и обещал вернуться. Я присутствовал при человеке с перфоратором. Изображал публику.

Развлекался пролетарий Серёжа сам, разматывая передо мной длинные бессюжетные сопли, ни малейшего интереса не представлявшие. Кто-то к кому-то пришёл, что-то взял. Ирина — молодец. Она меня старше, но я её люблю. Я из города Новая Ляля, Свердловской области. И река у нас — Ляля. Платят мало. Из столярки ушел. Перфоратор друг дал. Пиво «Таранов» — уважаю. Путин — презерватив и пассивный гомосексуалист.

Всё бы ничего, но я столько раз это слышал! И про Лялю, и про Путина. А сижу, поддакиваю, характер мягкий.

«И что характерно, — думаю, — уйдёт на покой гарант конституции, историки-политологи коренные зубы сточат, анализируя, что да как. И не знают, милые, что история устами столяра Серёжи уже вынесла эпохе свой сердитый приговор…»

Чекушка — не литр, вот уж и водка кончилась. Сидит Серёжа. К Ирине ему явно неохота.

Ксюша налила чай, поставила конфеты и печенье (конфеты и печенье! МОИ конфеты и печенье!).

Монолог утомил гостя, и он попытался организовать дуэт. Бодро пересказав городские теленовости, Серёжа тормознулся на борьбе с преступностью. Кругом воруют и преступают. Стрелять и вешать. В исключительных случаях — тюрьма.

И опять мне крыть нечем. Дело в том, что на этой неделе я давал взятку и лжесвидетельствовал в суде. Не знает Серёжа, живого бы меня закопал…

Я пересёк две сплошные на пустом утреннем шоссе, и вот они, родненькие.

— Прости, командир. Виноват, исправлюсь.

— Пройдёмте в машину.

Юный прапор, урядник у радара. Сонные.

— Дышите.– Это мне.

— А я что, не дышу, по-твоему?

— О… Что делать будем?

— Договариваться.

— В смысле?

— В смысле по сумме.

— Денег не беру. А сколько?

— У тебя в машине видеокамеры нет?

— Нет. А у вас?

— Нет. Пятьсот.

— Несерьёзно…

Разъехались, короче. А про суд в другой раз…

…Обличает Серёжа. Бьёт из крупнокалиберного по негодяям. Ксюша стоит, заслушалась.

И тут мохнорылый дёрнул меня сказать, что они — такие же, как мы.

— Нет! — сказал сосед, заметно обрадовавшись. — Нет! Они — преступники! Я сам служил младшим инспектором в охране! Я знаю!

Говорил ещё минут пять. Рассказывал страшные вещи. Про убийц, насильников, патологических садистов.

— Ты, — закончил, c горчинкой глядя на меня, — может быть, как они. А я — нет!

Вижу, конфет заметно поубавилось. И меня уже несёт:

— Серёжа, — говорю, — а когда мы с тобой мой гараж обшивали досками, спизженными на твоей работе, мы кто были?

Он взвился:

— Я что, плохо обшил?!

Логика! Потрясающая!

— Замечательно обшил! Ты же хороший столяр! И взял недорого. Но доски-то — ворованные!

— Они списанные были!

— А чего это мы списанные по-тихому, мимо охраны, вывозили? А чего их списали, если они были — белые, тёплые?

— Списанные! Списанные!

Он нервно скомкал конфетный фантик и ушёл.

Да кто ж я такой? Что же я такое?

Не дал отдохнуть человеку…

Сережа отнял у меня два часа жизни.

А я мог за это время «Я помню чудное мгновенье» написать.

Ну хотя бы попробовал…