Необычайно мощное сотрясение швырнуло молодую женщину на место, пригвоздило к постели её центр тяжести, и вся её воля к сопротивлению рухнула под напором неодолимого желания узнать, что такое эти оранжевые звуки и невидимые шары, ожидающие её по ту сторону смерти. Она едва успела протянуть руку, найти ощупью полотенце и закусить его зубами, чтобы не дать вырваться на волю пронзительным кошачьим воплям, которые раздирали её внутренности.

Лиза захлопнула книгу и, повернувшись в кровати, положила её на пол, затем, приподнявшись на локте, выключила бра, утопив комнату в ночи.

Натянув одеяло до подбородка, она закрыла глаза и, решительно намереваясь уснуть, пролежала так некоторое время. Сон не шёл.

Они познакомились случайно. Что в нашей жизни не случайно? А может быть к этому всё и шло?

Она ехала на частнике от Госпрома домой. Был дождь. Кажется, ранняя весна. Водитель увидел его где-то по дороге на обочине, сигналя, сделал крутой вираж, остановился и потянулся было открыть переднюю дверь, но он сел сзади, к ней, и, кажется, случайно.

— Ты домой? — водитель уже давил на газ.

— Угу, — ответил он и, уже Лизе, — Серж.

— Лиза, — собственно, а почему бы и нет.

Он был шумный и мокрый.

— Вы ему не верьте, — кивал Серж на водителя, — он мою сестру обманул.

— Я и не верю.

— Куда же Вы с таким?

— Серж, отвали, — повернулся к ним водитель, — это мой пассажир.

— Так ты таксуешь?

Он был шумный и, кажется, старался ей понравиться. И, может быть, он действительно ей понравился.

У «Тополька» она вышла.

Пожалуй, это и знакомством назвать нельзя, так, случайная мимолётная встреча, которую можно было бы тут же и позабыть. Она и позабыла. По крайней мере, попыталась.

Сюжет этой небольшой повести на редкость банален. Я, честно говоря, даже и не знаю, что меня привлекает. Действующие лица? Ситуация? Короче, это просто небольшая история.

Сюжет прост.

Он — 26/176/82. Холост. Высшее. В настоящее время живет случайными заработками. Дальняя Алексеевка. Однокомнатная малогабаритная квартира (26/14/7, 2/9, тел., лоджия, лифт, без ремонта).

Она — 30/165/54. Замужем. Высшее. Ребенку 8 лет, мальчик. Трёхкомнатная квартира в районе «Тополька» (60/45/8, 6/12, балкон застекл., лоджия, тел., лифт, паркет, кап. ремонт). Домохозяйка. Муж — коммерсант-челночник, «купи-продай». Короче, постоянно в разъездах.

Познакомились.

Она ничего так, симпатичная, можно даже сказать — красивая. Но на улице вряд ли обратишь на неё внимание. Да дело не в этом. Немного устала. Муж. Быт. Одиночество. И тут как бы случайно… И она вроде бы не стремится… Но так получилось.

Может быть, меня интересует именно она. Но мужа она тоже любит. Ситуация банальна. Она любит обоих… Она разрывается между… Где одна любовь — долг, а другая — безумие.

Это длится недолго. Месяца четыре, чуть больше.

И она выбирает долг.

В конце сентября они расстаются.

После той встречи прошёл месяц. Может меньше, может больше. Это потом она стала считать каждый день. Они столкнулись на лестничной площадке. Как-то по-глупому, опять же случайно. Она в халате, с мусорным ведром. Он, пьяный, из квартиры напротив.

— Привет, — он смотрел на неё во все глаза, опешив.

— Привет, — она удивилась не меньше него.

— О… Так вы здесь… оказывается, вы здесь живёте. А у нас… это… да нет, не просто пьянка, у нас день рождения. Может быть вы… Лиза… вот, пойдёмте-ка к нам, а?

— Нет, нет. Спасибо.

— А давайте я вам помогу, а? — сказал Серж и, покачиваясь, опустился на ступеньки.

Лиза улыбнулась и пошла к мусоропроводу.

Через полчаса он осторожно постучал в её дверь. Она сидела на кухне, смотрела в окно, в пустую темень позднего вечера. Чуть слышный стук гулким эхом отозвался в ее сердце.

— Привет, — он стоял на пороге немного смущённый, но уже несколько протрезвевший.

— Я… — он не нашёлся что сказать.

— Входи, — тихо сказала она.

«ВХОДИ» — оборвалось в груди.

— Тихо, — прошептала она, — ребёнок спит.

Они пили кокосовый ликёр и крепкий чай на кухне, слабоосвещённой лишь одной свечой, а курить ходили на балкон через тёмные комнаты, не включая свет.

Они передвигались на ощупь. Они не искали друг друга в темноте. Движения их были случайны. Они бродили в темноте комнат, пили кокосовый ликёр и крепкий чай на кухне, курили на балконе. Лишь иногда, случайно, он касался её руки или плеча. И вновь они теряли друг друга в темноте. Вновь бродили в бесконечном лабиринте тёмных комнат, чёрных комнат, ночных комнат. И вдруг столкнулись, случайно, в дверях кухни, там, где коридор поуже, и она оказалась в его объятьях.

Если она что-то и видела, то лишь звёзды ночного неба за окном и луну — яркую, полную, стремительно разрастающуюся и заполнившую уже половину небосклона.

Если она что-то и слышала, то лишь шум дождя, того весеннего, соединившего, столкнувшего их дождя за стеклом автомобиля.

Сердце взорвалось и осколками билось в истомившемся теле. Она ощутила изнуряющую жажду и искала горящими губами его лицо в темноте.

И он её выебал.

Кому-то, очевидно, это может не понравиться.

Я имею в виду не его, собственно, поступок (который сам по себе, без дополнительных деталей, каких-либо штрихов, в общем-то, ничего особенного и не значит, я подчеркиваю: без дополнительных деталей), а то, как я об этом говорю.

Можно было бы, конечно, употребить нечто вроде… какое-нибудь…

Нет. Он её выебал. Без суетливости и лишней спешки. Без позёрства. Без оглядки. Не без мастерства. Основательно. Как дерево посадил.

Впрочем, любое другое слово на этом месте было бы пошлостью.

И именно это было ей необходимо.

Он был небрит. Это было, наверное, самое неприятное. И на ногах у него были колючие волосы. Пахло от него как-то… непривычно. И он был какой-то… другой на вкус.

Она, сжавшись в комочек, прижав руки к груди, уткнулась в его объятья. Она искала горящими губами его лицо в темноте. Она хотела тепла. Немного тепла. Она уже решилась. Или придумала себе это.

После она бы уже не смогла объяснить: была ли это нечаянная слабость или минута, полная отчаянной решимости, сдалась она или, наоборот, отдалась. Или, может быть, и это она себе придумала. Но это было именно то, что было ей необходимо. Она искала горящими губами его небритого, сильного. Она уткнулась в его объятья и почувствовала его сильное, крепкое тело.

Впрочем, не знаю, какое там у него тело: сильное, крепкое или, может быть, заплывшее жиром? Чем там от него пахло? Каков он на вкус? Мне, в общем-то, все равно. Но вот у Лизы тело действительно крепкое, не мускулистое именно, а крепкое, ни в коем случае не худое, но и без жира. Плавные линии, стройные ноги, плоский живот, красивые точёные груди, ровная спина — и всё без напряжения, что немаловажно. Ноги. Наверное, нельзя назвать её ноги длинными, в том смысле, что «от ушей», «из-под мышек», нет, но пропорциональные, стройные. Пропорциональная ступня. Ничего необычного в подъёме. Хорошие икры: не худые, как палки, не толстые; плавный переход от ахиллесова сухожилия в икроножную мышцу. Бедра, я бы сказал, развитые. Плавной волной. Упругая, не дряблая кожа. Приятные ягодицы. Лобок с мягкой темной журавой. Немного торчащий, или лучше сказать, выделяющийся клитор, не теряющийся где-то там в губах, не ускользающий, а выраженный, упругий. Вход во влагалище несколько низковат, но часто это даже удобнее. Плоский, как я уже сказал, живот, без рельефа, боже упаси, все в меру. Грудь. Сказать: второй размер, и как будто все. Но не размер главное. Конечно, не скажешь «упругая девичья грудь», но для рожавшей-кормившей женщины довольно хорошая, действительно упругая, а не водянистая или отвисшая, хорошей формы, соски торчком, и приятного, удобного размера — под руку. Прямая спина, не плоская, а прямая. Пропорциональные плечи, руки. Пальцы длинные, это можно отметить, и вообще кисть изящная, так сказать. А ногти не совсем, не такие, как хотелось бы, мягкие, но красивой формы — такой вытянутой узкой трапецией. Нежные, чувствительные пальцы. Ладонь сухая. Тонкое запястье. Плавных линий предплечье; впрочем, это как обычно: если икры пропорциональные, то и предплечье тоже хорошей формы. В меру развитые, крепкие плечи. Шея довольно длинная, но не вытянутая и не худая. Прямые, до плеч, тяжёлые волосы. Чёлка. Густые тёмные брови. Карие глаза с хорошими густыми, хотя и не очень длинными ресницами. Небольшой прямой нос. Хорошо прорисованные губы, уголки рта чуть опущены, но это не портит. Чуть заметные морщины у глаз.

Ну вот, как будто и вылепил.

Ранним утром Серж ушёл.

Обычно утром всё меняется. Утром всё несколько иначе. Утром резче проступают морщинки. И глаза, пожалуй, чересчур глубоко посажены или близко к переносице, но взгляд её был уже не таким. Да и второй размер ей как будто несколько великоват. А икры, на самом деле, немного толстоваты. Потом волосы на ногах. Хотя я, может, уж слишком придирчив. Но совершенно бесцветными их тоже не назовёшь.

Впрочем, качество изображения не столь уж важно, всё ж таки, главное, нечто другое… может быть запах.

Я назвал это повестью. Хотя мог бы назвать рассказом или романом. Ведь это больше всего роман, но маленький. Впрочем, это настолько всё условно. Как и, вообще, искусство. Может быть картина, скульптура в силу их вещественности являются предметами мира, элементами жизни. Или музыка, играющая нашими душами напрямую, есть жизнь. Но слово на бумаге — симуляция. И симуляция даже не жизни, а, вообще, чего-то жизнеобразного, жизнеподобного. Можно, конечно, представить это как обращение мимолётного в вечное, а на самом деле это превращение живого в мёртвое, да ещё и выдаваемое за живое, даже более живое, чем сама жизнь.

На бабочку, пролетающую мимо, никто и внимания не обратит.

Убей её. Наколи на булавочку.

Лиза великолепная женщина. Внешне сдержанная и как будто ничем не выказывающая своей чувственности и эмоциональности, но дай ей тепло, и она оказывается страстной и безудержной. Хотя это может быть сказано о любом из нас, любом ещё живом. А чтобы действительно сказать хоть что-нибудь именно о Лизе, надо взять, пожалуй, самую незначительную деталь, мимолётный штрих: как она рукой проводит по волосам, как она ладонью убирает чёлку с глаз, как она пьёт чай, слушает тебя и чуть-чуть наклоняет при этом голову влево, как она улыбается еле уловимой, ускользающей улыбкой.

Вот я уже что-то и убил.

Впрочем, всё это действительно условно.

Или, к примеру, за один день я встречаю от двадцати до, может, пятидесяти человек, и это люди, которые вовлечены в мою деятельность, люди, с которыми я, по крайней мере, перекинулся парой слов, а ведь существуют ещё тысячи две, с которыми я иду по улице, еду в троллейбусе, толкаюсь в метро. Моя же повесть настолько облегчённая конструкция, что можно подумать, Серж и Лиза живут в лесу или в пустыне, и кроме них вообще никого не существует. Я даже не говорю о каких-то малозначительных для сюжета, речь идет о людях главных ролей. К примеру, я как-то позабыл о соседе Лизы напротив, о том, у которого был день рождения, а это ведь поворотный пункт, точка отсчёта, без этого эпизода не случилось бы ни жизни, ни повести. Я ни словом не вспомнил соседку Лизы, чья дверь рядом, а квартира через стенку. Я хотел сказать, что она сыграла некую роль в нашей небольшой повести, но не вспомнил какую, а вот в жизни Лизы она была почти злым гением, отравляющим самоё существо: подслушивая за стеной, таясь на балконе, подсматривая в дверной глазок. Роль её не была явной, но как магнит, отклоняющий стрелку компаса, она давила на Лизу одним лишь своим свербящим взглядом и несомненно влияла на её поступки.

А муж Лизы? Нет, надо будет непременно, как-нибудь о нём рассказать подробнее. Конечно, происходит-то всё в его отсутствие. Но даже не упомянуть?.. Тем более что действо разворачивается большей частью на его деньги.

Хотя в представлении Сержа муж Лизы был кем-то вроде её отца и собственно никаких душевных движений не вызывал. Но все-таки.

Когда Лиза познакомилась со своим будущим мужем, Ей было 20, ему 24, оба они учились в универе: она на втором курсе иняза, он на четвёртом истфака. Через год он закончил универ, они поженились, ещё через год она родила. Отучившись, он… Я вот думаю: и что же он?.. Что? что?.. отучился. Поставил точку в своём образовании, получил синие корки и забросил их на полку. Её родители заняли им несколько сотен зелёных, и он поехал в Москву.

Жили они у неё. Конечно, это не её квартира, а её родителей, но те уехали в Воронеж и, по всей видимости, надолго. Папа защитил там докторскую на русском, чего в Харькове сделать уже не смог бы. Лиза родила после четвёртого курса, просидела год с ребёнком, а затем ещё год училась. Это время её мама жила с ними. Муж Лизы мотался по польшам-турциям. Трудно сказать, был ли он удачлив в своём бизнесе, но семью он кормил. В конце концов, это просто труд: не спеша, баксик к баксику, летом и зимой. После трёх-четырёх суток на колёсах, ночей без сна на баулах, уик-эндов на рынках, измотавшись, промёрзнув или прокоптившись на солнце, это уж от времени года, он несколько дней бухал, а затем начиналось всё сначала. Существование тяжелейшее, хотя с виду так… ряху отъел, одет был по харьковскому стандарту: кожаная куртка, спортивный костюм, норковая шапка. Да и деньги он зарабатывал, деньги хорошие. Он чётко понимал необходимость этого, ради ребёнка, ради жены. И не жалел себя. Он мотался, обрывая руки баулами, по поездам и автобусам, сутками стоял на рынках и уже не смотрел по сторонам, пробивался через толпу локтями, совершая головой бесконечные арифметические действия, а в истерзанном беспощадным существованием теле исподволь, незаметно копилась, наполняя, переполняя, захлёстывая, глухая злоба на людей вполне конкретных, ради которых и приходилось ему претерпевать всё это, на неё и, что было, пожалуй, ещё более неприятно, на ребёнка.

Я был бы несправедлив к нему, если бы решил, что уже всё о нём сказал, и оставил бы его наедине с его злобой; растущая внутри, вытеснившая, подменившая собой любовь, она не развилась в ненависть; он просто вовремя остановился, почуяв неладное; но в груди стало теперь несколько пусто.

Ранним утром Серж ушёл.

Он оставил телефон, и она позвонила во вторник.

— Серж? Привет. Это Лиза, — произнесла она в трубку с некоторой осторожностью.

— Наконец-то! — выдохнул Серж.

— Что «наконец-то»?

— Я рад тебя слышать.

— Сегодня вечером мои приезжают.

— Надолго?

— Ты понял?

— Да. Надолго?

— На неделю. Я позвоню, — она как будто спешила закончить разговор.

— Я буду ждать. Очень!

— Мне приятно. Я позвоню. Я…

Она действительно спешила закончить разговор. И не оттого, что вот-вот приезжает муж и необходимо, вдруг в последний момент что-то доделать-приготовить. Нет. Она боялась. Вряд ли разоблачения (по смыслу слово точное, но весь этот пафос ни к чему), не того, что муж узнает: расскажет ли соседка (а эта старая сучка всегда под дверью скребёт), или она сама вдруг ляпнет что-нибудь, оговорится. Этого Она, конечно, опасалась. Но это не страх. Она пугалась неизвестности в себе, как ребёнок боится темноты. Она пыталась понять себя, вслушивалась в себя — сердце стучало ровно.

Муж приехал около шести. Она услышала, как у подъезда хлопают двери машины. Она смотрела вниз, прижавшись щекой к прохладному стеклу. Внизу стояло такси. Он склонился над открытым багажником, доставал сумки. Рядом стоял таксист и придерживал… люк, дверцу, крышку багажника?.. Она не знала, как это называется, она смотрела вниз на такси, на него, и как-то невзначай увидела ветви, полные зелёной листвы, что тянул к Её окну тополь, тянул, но не доставал, качая верхушкой где-то у её ног. И она поняла, вдруг, что наступило лето, простое зелёное лето.

— Жень, — негромко позвала она, — папа приехал.

Потом сын, не дождавшись лифта, побежал, перепрыгивая через ступеньки, вниз.

Потом внизу хлопнула дверь.

Потом Женька схватил какую-то сумку и поволок к подъезду, они смеялись, а она смотрела на них сверху, прижавшись щекой к прохладному стеклу.

Потом был спокойный вечер: ужин, телевизор. Потом они пили «Амаретто» и кофе, ели конфеты — вишню в шоколаде.

Она не позвонила ни через неделю, ни через две. Серж несколько дней не отходил от телефона, срываясь на каждый звонок, но со временем Их ночь стала вспоминаться как нечто нереальное, иллюзорное, как сон, тело которого утром распадается мозаикой на отдельные фрагменты, не связанные между собой обрывки.

Серж стал уже терять надежду на дальнейшее, как вдруг однажды встретил Лизу в метро. Он спускался на «Советской» со стороны «Детского мира», опустил жетон и, уже подходя к эскалатору, увидел Лизу чуть впереди в толпе. Протолкавшись, он догнал её и хотел обнять сзади, но вдруг не смог.

— Лиза, — тихо позвал он.

Они вместе поехали вниз.

— Я рада тебя видеть, — она действительно была рада его видеть, это светилось в её глазах.

— Я жду твоего звонка.

— Я звонила.

Она как будто оправдывалась, но этого и не требовалось, Серж простил бы ей, наверное, целую вечность молчания.

— Ладно. Когда же?

Она привстала на носках, потянулась и поцеловала его в щёку, ткнулась тёплыми влажными губами в колючую щетину. Это действительно было неожиданно, и Серж не смог придумать, что сказать. Лиза переложила сумочку в левую руку, а правой стала оттирать с щеки Сержа помаду:

— Ты хоть вспоминал меня?

— Я?.. да ты не представляешь… я скоро дёргаться буду от телефонных…

— Поцелуй меня, — негромко попросила Она.

Они стояли на эскалаторе, который, плавно скользя, опускал их вниз. Их поцелуй длился долго — очень, насколько это возможно в многолюдном метро.

— Я позвоню, — после сказала Лиза, — обязательно позвоню.

— Когда?

— На неделе.

Они сошли с эскалатора в тело метро.

— Мне пора.

— Но…

— Серж… Я не могу… Пока… Я позвоню…

Честно говоря, имя «Лиза» кажется мне каким-то сладко-кислым, что ли. Конечно, «Елизавета» звучит величественно и, в самом деле, по-царски. Но в сокращённом своем виде… Ведь Лизу Елизаветой никто не называет. Нет, когда-то, после универа, когда она год работала в школе училкой английского, её называли Елизаветой Михайловной. Но это, как говорится, было давно и неправда.

А сейчас она — Лиза.

Честно говоря, если б моя воля, сменил бы я ей имя на что-нибудь попроще: Наташа, Света, Вера… да мало ли. Но я уже решил в действо не вмешиваться даже малым, а тут имя — незримая человечья упаковка. Лиза, так Лиза. Имя не выбирают.

Она действительно позвонила в пятницу. Несколько раз было занято. Она прижимала трубку к уху левой рукой, а правой крутила диск, набирая номер Сержа, и когда, наконец, зазвучали длинные гудки, положила правую руку на столешницу ладонью вниз, а левой крепче сжала повлажневшую вдруг трубку, и услышала голос Сержа:

— Алло.

Она молчала, и голос повторил:

— Алло.

— Серж, — сказала Лиза, и ей стало спокойно, — здравствуй.

— Лиза, наконец-то! — Серж прижал трубку плечом, достал из лежащей тут же пачки сигарету, — привет, как дела? — и прикурил от зажигалки.

— Ты разве не ждал? — она правой рукой взяла шнур и намотала несколько витков на указательный палец.

— Я жду всегда.

— Не обманывай.

— Правда.

— Ну, я завтра, наверное, буду одна, — последняя фаланга перетянутого шнуром пальца, налившись кровью, покраснела. Она хотела сказать «приди», но не сказала.

— Да? — Серж затянулся, он хотел спросить «во сколько я могу прийти?», но выдохнулся дымом и сбился, растерявшись.

— Да.

— Так… во сколько я…

— Я перезвоню завтра, — Лиза смотала с пальца шнур, на коже остались рубцы.

— Лиза, во сколько ты позвонишь? — Он стряхнул пепел в пепельницу.

— А когда ты дома?

— Когда скажешь, тогда и буду, — он поднёс ко рту сигарету.

— Я перезвоню в одиннадцать, — кровь отлила, и палец стал, как все, нормального цвета.

— Хорошо, я буду дома, — он снова стряхнул пепел и подумал, что проще договориться сейчас, а не перезваниваться завтра.

— Хорошо, — она постучала ногтем по полированной поверхности стола.

— Лиза, я буду ждать, — он вновь подумал, что проще договориться сейчас.

— Ну всё. Пока, — она уже занесла руку над рычагом.

— Лиза… — он хотел ей сказать, что проще договориться сейчас.

— Серж, пока.

— Целую.

— И я.

— Что «я»?

— Целую.

— А…

— Ну, ладно, пока.

— Пока.

Она нажала на рычаг, в трубке раздались короткие, резкие гудки. Она положила трубку и откинулась на спинку кресла, только сейчас заметив, что сидела на протяжении всего разговора на краешке, выпрямившись. Она встала, прошла на кухню, взяла из лежащей на холодильнике открытой пачки «Президента» сигарету, хотела уже выйти, вернулась, встряхнула пачку, сбив образовавшуюся пустоту (муж уезжал только вечером), и пошла на балкон, где украдкой курила, сидя на корточках, чтоб не было заметно с улицы.

Вечером произошли короткие проводы. Муж уехал.

Если раньше Лиза не могла по вполне объективным причинам позволить себе желаемое, то сейчас, стоя перед открытой дверью, она колебалась. Освобождённая от внешних препятствий, она вдруг обнаружила препятствие внутри себя. Это была не нерешительность, а, скорее, нерешённость. То, что она могла сделать спонтанно, по воле случая или в отчаянье, как оказалось, в нормальной ситуации, действуя осознанно и признаваясь себе в этом, она совершить не могла.

На кухне после ужина находилась гора грязной посуды, и руки искали действий. После она подмела и вымыла полы в прихожей и на кухне. Не найдя другого занятия, она подмела и комнаты, кроме детской, где уже спал Женька.

Так кончился вечер, остатки которого она пролежала в постели, слишком широкой для одной. Часов до трёх смотрела телевизор, фильмы один за одним.

Следующий день прошёл, как и не было. Женька болтался на улице. Лиза выдумала ехать по магазинам, потом затеяла что-то на кухне, ближе к вечеру, наконец, сказала слово «всё», набрала номер Сержа, услышав короткие гудки, тут же положила трубку, как будто с облегчением, и на сегодня попыток больше не делала, видимо «всё» прозвучало не достаточно убедительно.

Серж целый день провёл у телефона.

Я размышлял над тем, почему так затянулся весь этот процесс. Ведь с первой их встречи прошло уже пятьдесят два дня, а с, так сказать, более близкого знакомства — двадцать один. Конечно, что эти дни? Кто их считает? Но им отпущено всего лишь сто сорок два дня, так что осталось только девяносто. А после второй их встречи, по существу, не произошло никаких сдвигов. Я размышлял над этим. Видимо, всё дело в том, что обычно предполагается более активное мужское сексуальное поведение. А в данном случае все поставлено с ног на голову. Инициатива находится в руках Лизы. Не потому, что ей так хочется, а просто в силу обстоятельств. Серж вынужден ждать её звонка, и не потому, что он не знает её телефона, а потому, что у неё муж, семья. Хотя, честно говоря, здесь они недодумали. Ведь стоило ввести в игру ещё одну женщину, занимающую благосклонную к Сержу позицию, представить её как подругу Лизы, она бы иногда заходила к ней в гости, даже не на чашечку чая, а так на пару минут, иногда бы звонила. Нет, лучше даже не так. Она бы шила. Шила бы там что-то, я знаю, мерки бы снимала, какой-то женский трёп. Да, именно так им и надо было. Я бы, наверное, так и поступил.

Но для этого надо хотя бы договориться. А у них происходит одна спонтанность. Хотя, в принципе, всё движется в нужном направлении, может, не так стремительно, как могло бы или как хотелось бы.

В среду поздно вечером она позвонила.

Целый день она решалась. А скорее всего она решилась ещё раньше, но не призналась себе в этом. Как бы там ни было, день у неё был заполнен то одним, то другим, то кухней, то уборкой, и этим она отвлекала себя. Но когда-то любые отвлечения кончаются. И тогда она думала уже только о Серже. Нет, даже не так. Она не могла уже думать ни о ком, кроме Сержа. Трудно сказать, что она вспоминала, может какие-то отрывки их… Она, скорее, представляла… В таких случаях представить, наверное, легче, чем вспомнить.

Вечером, когда Женька смотрел телевизор, она, притворив дверь в спальню, села на кровать, поставила телефон на колени и, наклонившись к трубке, набрала номер Сержа. В ответ получились короткие гудки. Но это значило, что он дома. Лиза отставила телефон. Он был дома.

В дверь позвонили. Лиза сидела, не шелохнувшись.

Женька пробежал в прихожую и уже оттуда крикнул:

— Мам!

Дёрнув плечами, она, будто и в самом деле застигнутая врасплох, взяла зачем-то телефон на колени и, не придумав, что с ним сделать, поставила на пол под кровать и попыталась задвинуть его ногой подальше, но тот не шёл, удерживаясь резинкой о паркет.

Лиза выскочила в прихожую.

— Ларочка! — с чего-то вдруг раскрасневшаяся радовалась приходу подруги Лиза.

— Привет! Как дела? Я на минутку!

Около десяти Лиза закрыла дверь, повернулась к ней спиной, положила лицо в ладони. «Минутка» закончилась.

Лиза просидела на корточках некоторое время, затем встала, прошла в детскую, некоторое время постояла возле кровати, в которой спал сын, поправила на нём одеяло, вышла, плотно прикрыв за собой дверь, вернулась в спальню, вытащила из-под кровати телефон, набрала номер Сержа и сказала только одно слово: «приезжай».

Вернее, она сказала два раза слово «алло», один раз слово «хорошо», один раз слово «приезжай», два раза слово «сейчас» и три раза слово «да». Затем положила трубку и легла, закинув руки под голову, спиной на постель, поперек двух вместе составленных кроватей.

Серж положил трубку, закурил сигарету, выключил свет, вышел и с лестницы ключом запер дверь.

Я думаю, что так и было. Ведь гораздо приятнее думать, что он каждую минуту был готов к этому, чем представлять себе, как он наспех бреется, чистит зубы, ищет какие-нибудь более-менее носки, на ходу натягивает брюки, обувается, закуривает сигарету, трёт тряпкой обувь, роняя при этом пепел на пол, выключает свет и т.д.

Он просто должен быть готовым к этому постоянно. Всегда.

Под утро пошёл дождь. Крупные редкие капли падали на пыльный асфальт, в траву, дробью сыпались в тёмную листву, бились о подоконник. Серж распахнул настежь окно и снова лёг в постель. Комната наполнилась сырой свежестью.

Лиза лежала на плече Сержа, положив руку ему на грудь. Она смотрела на его профиль и, в общем-то, ни о чем не думала; ей казалось, что это как-то нереально, что не может быть реальностью этот сон. Она коснулась пальцем его переносицы, чуть слышно спустилась до кончика носа, не отрываясь, очертила его профиль по губам и подбородку, словно пытаясь осязанием проверить реальность ситуации. Это слишком хорошо, чтобы быть не сном. Она провела по Его бровям, поправляя их, коснулась лба и, дотронувшись до волос, пустила в них свои пальцы. Волосы были густыми, мягкими, короткими.

Все было именно так, как она себе представляла, как она себе намечтала, видимо, именно поэтому она и не могла в это поверить.

И вдруг она пальцем в уголке лба наткнулась на какую-то шероховатость, может на почти незаметный прыщик или родинку или мелкий шрамик. И этот совершенно не предусмотренный в её мечтаниях, непредсказуемый момент отрезвил её от опьянения происшедшей ночи. Потрясенная этим откровением, она приподнялась на локте и как будто заново увидела всё вокруг: комнату, окно настежь, себя и рядом с собой Сержа. Она каждой клеточкой тела почувствовала реальность лежащего рядом с нею мужчины. Проведя ладонью по его щеке, повернула его лицо к своему лицу, приблизилась и поцеловала в губы.

За окном шёл дождь. Светало. Что-то в ней произошло сейчас, и именно с этого момента то, что до этого она лишь допускала, позволяла ему, то, что можно назвать скользким проникновением, с этого момента они совершали вместе.

Серж ушёл потихоньку, стараясь не разбудить Женьку.

У них оставалось ещё восемьдесят шесть дней.

К концу недели приехал её муж. Лето было в разгаре, дни стояли не просто жаркие, а знойные, вязкие, как горячий сироп. Они поехали к его родителям в Старый Салтов, где обычно проводили пару недель на берегу Печенежского водохранилища. Через неделю её муж уехал в Грецию на полтора месяца. Два дня она провалялась в песке на берегу. Женька носился вокруг, нырял до одури, возился машинками, и, сидя на кромке воды, строил из песка какие-то крепости, города. — Жень, и что это? Крепость? — Головоломка. — ? — Ну, принц должен здесь пройти, потом вот здесь ключ, потом надо пройти сюда, открыть дверь, потом сюда, а здесь секрет, свеча. — Какая еще свеча? — Золотая. — Лиза лежала в песке. Песок был мелким, пыльным, иногда в нем попадались маленькие стеклышки, щепки, кусочки коры. Через два дня она, сочиняя на ходу всевозможные причины, сбежала в Харьков, оставив Женьку свекрови.

Она позвонила Сержу сразу же, с автовокзала. У них ещё было семьдесят два дня.

Летнее солнечное утро врывалось в окно, почти не встречая сопротивления легких занавесок и светящегося в лучах солнца белоснежного тюля.

Серж ещё спал. Полуобнажённый, полуприкрытый простынёй он выглядел несколько помятым, вялым.

Лиза негромко, чтобы не разбудить Сержа, разговаривала по телефону.

— Тань, так можно что-нибудь сделать?..

Она некоторое время слушала в трубку, иногда кивая.

— А когда снимают бронь?..

Она сидела на краю кровати, спустив босые ноги на прохладный пол, и слушала в трубку. Утреннее свежее солнце оттеняло складки простыни, накинутой на колени Лизы; плечи и спина Её были обнажены.

— Тань… Да… Если можно… Я подъеду через час-полтора…

Когда Серж открыл глаза, сонно потянулся всем телом, Лиза стояла перед ним свежая, красивая, одетая.

— Ты куда?

— Ты спи, я через час вернусь.

— Угу.

— Стучать я не буду, открою ключом. Трубку не поднимай, дверь не открывай, в окнах не маячь.

— Слушаюсь, — буркнул Серж.

Лиза присела и чмокнула его в щёку.

— Я тебя люблю.

— И я.

— Спи.

Когда вернулась Лиза, Серж уже собственно и не спал, а так, дремал; в комнату залетела муха и изредка принималась донимать его. Он окончательно проснулся, услышав скрежет ключей в замке, и подумал, что, вот, вернулась Лиза, и тут же подумал, что это может быть и не Лиза, и от этой мысли проснулся как отрезвел, когда же услышал стук Её каблуков в прихожей, успокоился.

— Ты ещё дрыхнешь?

Лиза села к нему на постель. Серж был теплый и мягкий.

— Держи.

— Что?

— Да… Вот… Сюрприз.

Она протянула ему сложенные листки серой бумаги. Серж развернул. Это были два билета до Симферополя.

— Что это?

— Маленькое романтическое путешествие.

— А как же… ну, твой муж и…

— …

— Действительно сюрприз. Куда же мы едем?

— Куда хочешь. Хочешь — выйдем в Новоалексеевке и потом в Геническ. Хочешь — до Джанкоя и там в Феодосию или Керчь. А можно прямо до Симферополя, а там уже посмотрим.

— Хорошо, как скажешь. Я и представить не мог, что ты такая авантюристка.

— Да, уж такая.

У Них было два боковых плацкартных места: верхнее и нижнее. Поезд отходил поздно вечером. После того, как проводница собрала билеты, пассажиры, переодевшись в спортивные костюмы или халаты, стали стелиться.

Лиза и Серж посидели ещё некоторое время напротив друг друга. Проводница выключила свет, и теперь вагон освещался еле-еле; кто-то ещё не спал, откуда-то уже доносился храп, в проход с верхних полок свешивались голые ступни, на них лился бледный мерцающий свет с потолка. Лиза и Серж прошли через вагон в тамбур, покурили, посмотрели в темное окно. Затем вернулись, Лиза постелила на нижней полке и легла, а Серж устроился у неё в ногах. Лиза уснула, а он сидел и смотрел в окно на тёмные силуэты проплывающих мимо столбов, деревьев, домов. Размерено стучали колеса. Бледный серп луны плыл по небу вровень с поездом.

Покачиваясь, поезд шёл под конвоем луны по черным полям мимо деревушек с ясно различимыми на фоне фиолетового неба колодезными журавлями.

Серж ходил курить в тамбур, возвращался и снова усаживался в ногах Лизы. Он то смотрел на неё, спящую, то на чёрно-фиолетовые контуры за окном. Лиза спала как младенец, улыбаясь во сне. Серж сидел и думал, как это всё удивительно, что она любит его, что на неделю, только на неделю, хотя бы на неделю они будут принадлежать друг другу. Он думал и о том, что из-за поездки он залез в долги, к тому же ему пришлось отложить работу, а потом придется наверстывать. А за окном июль. Жаркий июль.

Под утро показалась чёрная гладь моря, то приближающаяся к полотну дороги, то отступающая. Серж всматривался в темноту окна. Было плохо видно, лишь блестела вода. Он представлял себе, что поезд мчится по берегу моря, но за окном были какие-то насыпи, то там, то здесь среди воды торчали чёрные кусты, а сама вода была разделена какими-то земляными валами на прямоугольники, как китайские рисовые поля.

Серж постелил на верхней полке и лёг. Надо было поспать хоть пару часов. Впереди их ждало солнце, море, песок и сто семьдесят часов любви.

Они очень удачно сняли жилье, чуть ли не на самом берегу. В Их распоряжении была часть флигелька: маленькая комнатка, в которой только что и помещались старый диван да достаточно большой желтого дерева шкаф.

Это было сумасшедшее время, было совершенно непонятно — день за окном или ночь, как они сменяют друг друга, в какой последовательности, и сколько длятся сутки в таком случае.

Волны докатывались до порога, и солёный ветер раскачивал флигель, врывался в единственное окно и впутывал, вплетал в Её волосы запах моря.

В эти дни их жизнь меньше всего напоминала жизнь нормальных людей. Они выходили купаться ночью или днем или под утро, иногда пройтись, купить сигарет или перекусить, но всё остальное время, большую часть времени, самую-самую часть времени Они проводили в постели.

Но как это чудесно ни было, длилось это недолго — сорок восемь часов.

Через двое суток, утром третьего дня у Лизы начались месячные.

У них впереди было ещё шестьдесят семь дней.

Месячные не такая уж большая проблема. Зато у них появилось больше времени для водных процедур и хождений по кафе и барам. Лиза меньше проводила времени на берегу, от солнца ей становилось плохо, а Серж стал больше пить.

Конечно, денег у него надолго не хватило. Между тем оказалось, что у Лизы их несколько больше, впрочем, это не было секретом с самого начала. Когда же Серж остался совершенно на нуле, Лиза взяла все расходы. Серж принял такой оборот дела неожиданно смирно, а иногда и уныло, но с точки зрения Лизы, ситуация выглядела следующим образом: два искренне любящих друг друга человека тратят деньги третьего, имеющего с одним из них сейчас совершенно не принципиальную связь. Несколько поколебавшись, Серж склонился к данной формулировке, как к некоторому обтекаемому и вполне удобному варианту. К вопросу о деньгах они больше не возвращались.

Я взялся за небольшую повесть о Лизе, о женщине тридцати лет, у которой довольно большой уже сын, у которой все-таки есть муж, к которому она в конце концов возвращается, и у которой случилась любовь, пусть ненадолго, любовь всегда ненадолго.

Я старался не вмешиваться в ход событий, а пытался просто списать их.

А Лиза выходит другая.

Я пытался не отходить от истины ни на йоту, а получилось у меня несколько однобоко, лишь так, как понял это я, или лучше сказать: с той стороны, с которой я смотрю на Лизу и оцениваю Её поступки. А я думаю, что делаю это далеко не блестяще, и вообще, вряд ли мужчина может понять женщину или посмотреть на мир её глазами. Я же оцениваю поступки Лизы. Я делаю некоторые выводы, пытаюсь рассуждать об устройстве Её головы, души и тела. Женской головы, души и тела. Я приписываю ей такие-то и такие-то душевные порывы. Я вдруг обнаруживаю некоторую целесообразность её импульсивных поступков. Порою просто наделяю её чисто мужскими качествами. А это уже ложь. Впрочем, не я один, очевидно, допускаю подобные ошибки. Или даже не так? А может ли, вообще, мужчина сказать что-нибудь путное о женщине, о её мире? Ведь это действительно разные миры.

Мужчина живёт в замкнутом, логическом мире. Он действует в обстановке не просто предметности среды. Он слишком уж уяснил законы сохранения: материи, энергии, чего угодно — здесь прибавилось, там убавилось. Всё! Он знает основы экономической теории и согласно им действует. Чтобы получить — надо дать. Он воспринимает мир как жёстко детерминированную систему и действует согласно законам логики, по жёстким алгоритмам. Для достижения целей он выстраивает сложные цепочки, включающие в себя множество связей, посылок. Он видит эти цепочки неизменными, а связи жёсткими или, во всяком случае, однозначными. Если то, следовательно то. Импликация, отрицание, конъюнкция… Продуманность до мелочей ставит под сомнение достижимость цели, стоит нарушиться хотя бы одному звену, хотя бы одной заранее обусловленной связи. Но законы не обманешь, они таковы, что ж поделать. Он создал их такими. Более того, он создал философию, основанную на этих законах, науку, основанную на этих законах, культуру… Он, в конце концов, создал целый мир, основанный на этих законах. И он живет в этом мире, наделяя его логикой, смыслом, целью. Целеполагание — главное в мужчине. Цель необходима ему, без неё ему труба, кранты, он хиреет, жиреет, спивается, стреляется. Цель — его воздух, а целеполагание — единственное, на что он способен. Мало того, он наделяет жаждой целеполагания весь мир, всё, действующее в нём, в том числе, конечно, и женщину. Он ей приписывает свои черты и думает, что она живет в его мире, если она уже здесь, рядом. А женщина говорит «дай». Какое ей дело до этих мужских игр в сохранение, детерминацию. Ей нужна энергия и тепло — она говорит «дай». Ей нужен секс — она говорит «дай». Ей нужны уважение и приключение — она говорит «дай». Ей надо! И вообще, мир женщины представляется чем-то огромным, бездонным, бесконечным, и горизонт теряется где-то в дымке, а она просто использует этот огромный ресурс помаленьку. Или помногу. Это уж как повёзет. Но надо признать честно, по крайней мере, её мир — это открытая система. Конечно, и среди женщин есть выродки. С целеполаганием. Но я в этом не уверен. Впрочем, может сложиться впечатление, что я как-то недооцениваю, что ли, мир женщины, осуждаю… Впечатление это ложно. Я их люблю. Они хорошие, хоть и без целеполагания. А представление их о мире, пожалуй, гораздо ближе к истине.

Получается, Лиза другая. Совершенно другая или немного другая — это уже непринципиально.

Так что, пожалуй, всё было не так, или не всё так.

Впереди у Них ещё шестьдесят семь дней.

Зачем я напоминаю об оставшихся днях?

Просто обычно об этом не думаешь, не обращаешь на это внимание, как будто время бесконечно. А если знать? Вот именно, если б знать: впереди ещё шестьдесят семь дней. Да, всё кончится. Но есть эти дни. А потом? Пустота. Или дикая пустота. По крайней мере, есть выбор.

И дни эти прошли. Они расстались.

С Лизой не случилось глобальных изменений, что обычно происходят с женщинами в подобных ситуациях. Она не стала беременна; и можно сказать, что она осталась без наказания за своё отступничество и без награды за любовь. Она осталась всё той же.., а может и не той, а может она и была совсем другой, просто я слеп. Но одно я могу сказать твердо: пожалуй, она действительно способна на Истинное Грубое Чувство.

И повесть эта задумывалась как повесть о чувствах.

О чувствах

Женщина не чувствует ничего, кроме себя. Но себя она чувствует хорошо: свою осанку, свою походку, свои движущиеся в такт шагам груди, свою мимическую мускулатуру, крытые лаком поверхности ногтей, локон где-то сзади на ветру, вес низа живота. И это неисчезающее ежесекундное чувство. Она чувствует своё движение сквозь пространство. Асфальт тротуара стуком каблучков, стены домов отражением ветра на обнажённую шею, летящие мимо автомобили бликами стёкол; в её движение включено всё доступное чувствам пространство. Она несёт себя сквозь него. Она несёт себя, чувствует себя, себя в мире и мир вокруг себя.

Мужчина чувствует сразу весь мир: отношения и соотношения вещей, динамические изменения условий, ситуативность среды, причины и следствия. Чувство это глубинно и абстрактно, существует единственно где-то внутри головы, подозрительно схоже на мысль, обманывая иллюзией познания мира, глобально заполняя сознание мужчины, отгораживает его от всего. От всего в себе. От всего себя. От всего вокруг себя.

А вот о главном-то я и не сказал.

О главном

Главное для мужчины — стать великим и бессмертным. Это цель его жизни, всего, что он делает. Причём «великим» и «бессмертным» не есть равные цели, да это вообще не есть две цели, это как две ступени, следующие одна за другой: через «великим» к «бессмертным». И я бы обратил ваше внимание на глагол «стать», т.е. достигнуть, стремиться к чему-либо. Как стать? Кем быть всё то время, пока ещё не стал? Как жить это время, пока ещё не стал? Это не вопросы для мужчины. Главное стать, а остальное дело второе.

Женщина. Главное для неё — быть любимой и счастливой (звучит несколько романтично, но спросите женщину, любая ответит именно так: «быть любимой и счастливой»; в конце концов, это распадается на более прозаические вещи: тепло, защита, секс). И в данном случае я даже не могу сказать, что это её цель или, может быть, смысл жизни. «Быть» — это не значит стремиться, это просто быть, быть сейчас, быть и вчера, и завтра. Так что в женском «быть любимой», «быть счастливой» цели нет, это просто заполнение. Для неё не существует глагола «стать». Её глагол — «быть».

Если говорить о проблеме достижения, то с первого взгляда может показаться, что это, вообще, мужская проблема. Да, в том виде, в котором мы её себе представляем, да. Но нельзя говорить, что для женщины не существует этой проблемы. Существует; и разница минимальная, в ударении. Для мужчины: достигать, чтобы стать; для женщины: достигнуть, чтобы быть. Разные акценты, в первом случае на «достигать», а во втором на «быть». А жизнь проходит. У мужчины в «достигать». У женщины в «быть». И чьё же представление о мире ближе к истине? Кто более объективен, если вообще можно говорить об объективности? Конечно, можно представить мир, людей, мир людей как нечто, состоящее из двух половинок, двух сторон, двух разных, но неразделимых составляющих. И как же они живут в одном мире? Как же они рядом живут? Более того, как же они вместе живут? А вот так. Вот так и живут. И только так и живут. Не касаясь главного друг в друге, не конкурируя, ссорясь иногда, как, впрочем, и все, но по-семейному, но не конкурируя в главном. Живут, живут и умирают. Иногда (или всегда?) не достигнув (мужчины), иногда (или всегда?) не получая (женщины). Но то, что мужчина не достигает — это не беда: он стремится (и в этом смысл его жизни) всю жизнь, а не достигает уже после смерти, когда уже, вообще-то говоря, всё равно. А вот женщина давно знает, что после смерти всё равно, а не получает всю жизнь.

Впрочем, то, что стремление для мужчины есть смысл жизни, я, пожалуй, погорячился. Если говорить о смысле жизни, то это скорее оплодотворение, то есть чисто женские вещи. А для мужчины, пожалуй, важнее смысл смерти. Он готов отдать и жизнь, и смысл её за несколько слов на камне его могилы.

Они провели у моря восемь дней. Можно было бы и больше, но Лиза засобиралась… как-то всё немножко неудачно получилось, комкано: месячные, то-сё, к тому же Лиза боялась загореть, а загар к Ней прилипал очень легко, и это её могло выдать совсем некстати. Впрочем, основной причиной её спешки был ребёнок.

— Да, он здоровый уже пацан, Лиза, — не то чтобы Серж хотел её остановить, нет, но как-то снять лишнее беспокойство.

— Серж, пойми, я, всё таки, женщина.

Серж честно пытался понять значение этой фразы, но сама по себе она, вроде как, ничего и не значила, исходя же из ситуации… но Он слышал это от Лизы не раз и в настолько разных случаях, что казалось «я — женщина» должно объяснять всё.

В августе они виделись редко. Почти сразу по возвращению в Харьков Лиза уехала в Старый Салтов, потом она вернулась с сыном, и это было не совсем удобно. Несколько раз Серж приходил к ней, но уже поздно ночью, а уходил на рассвете, и в этом было что-то отчаянное, какая-то невероятная смесь безвольного отчаянья и безудержного авантюризма. Двойственность чувства раздражала.

К концу августа приехал муж Лизы.

Начало сентября — маленькие семейные радости в жизни женщины. Женька пошёл в 3-й класс.

В сентябре Они стали видеться чаще. Пока Женька в школе Лиза могла прийти к Сержу домой. А на обратном пути зайти в «Универсам» прикупить что-нибудь для маскировки.

Был конец сентября, когда Лиза вот так вот шла от Сержа домой. Простояв на конечной 38-го минут сорок, Она, не дождавшись троллейбуса, пошла пешком. Четыре остановки — немного, но погода не располагала: было холодно, пасмурно, серо, нудно моросил дождь. Капли дождя (которые и каплями то назвать нельзя, скорее какая-то дождевая пыль) ложились на свинцовые плоские лужи, нисколько не волнуя водной поверхности. Лиза шла под зонтиком, хотя потребность в нём была сомнительна. Она чувствовала усталость и какое-то одиночество, или точнее, одинокость. По дороге от «Универсама» до «Кооператора» и в солнечный день встретишь не так уж много людей, а сейчас тем более. Лиза шла одна. Она как-то не имела привычки смотреть по сторонам, шла о чём-то-ни-о-чём задумавшись, и, может быть, именно в силу пустынности, безлюдности улицы, одинокости своей она и заметила невзрачную птицу, сидевшую на рябине. Это была горлица, птица, похожая на голубя, но какая-то более изящная и благородная, не копающаяся как обрюзгшие голуби в отбросах, а питающаяся травкой да листочками. Лиза несколько замедлила шаг, проводила горлицу поворотом головы и пошла дальше. На душе стало радостнее и немного веселее. Лиза подумала, что, вот, сидит красивая птица на веточке рябины, не пугается холодного дождя, а весной появится у неё друг, совьют они гнездо, вот так и она спешит по мокрому асфальту в своё тёплое семейное гнёздышко.

Вообще, это какой-то приятный, красивый эпизод: безлюдная улица, женщина под ярким зонтиком и красивая птица на ветке рябины.

У «Кооператора» на остановке стояло несколько человек, и дальше у «Тополька» тоже были люди, но это не нарушило приятного, светлого чувства одиночества. Всё испортили две собаки. Немного не дойдя до «Тополька», Лиза свернула под арку во двор и чуть было не налетела на собак. Она отскочила в сторону. Собаки, вцепившись в какую-то тряпку (Лиза сначала не поняла во что), с глухим, злобным рычанием рвали её остервенело друг у друга, то, упираясь лапами, резкими рывками головы старались вырвать добычу из пасти соперника, то бросались вперёд, клацая зубами, перехватывали поудобнее, поцепче. Лапы скользили по асфальту, шерсть дыбом, слепящий оскал жёлтых зубов. Лиза в ужасе, осторожно, сторонкой, опустив зонтик в ноги, обходила… и тут она увидела Что рвут собаки. Это был действительно похожий на тряпку или старую детскую плюшевую игрушку замызганный трупик дохлого голубя.

Она побежала, оглянулась, запнулась каблуком, чуть не упала, пошла шагом, оглянулась, пошла быстрее, свернула за угол, побежала, у подъезда остановилась, сложила зонт, вошла и нажала кнопку лифта.

1994-95 гг.

От автора

Называется эта повесть очень просто: «Блюда из птицы». Но иногда оказывается, что, по неизвестным для автора причинам, название бывает не понято. Конечно, под птицей в данном случае подразумевается Лиза, и автор настоятельно просит никак иначе название не толковать.

Взгляды персонажей на искусство, измышления физиологического, психологического и философского толка, а также литературные пристрастия не обязательно совпадают с авторскими.

Некоторые слова, встречающиеся в тексте, в быту автором не употребляются.

Автор выражает искреннюю признательность всем, кто личным примером, обсуждением и текста, и околотекстовых вещей, а также критическими замечаниями способствовал написанию этой повести. К сожалению, автор просто не в состоянии поблагодарить каждого из вас в отдельности.

Все права защищены. Настоящий текст (ни полностью, ни частично) ни в каких целях не может быть воспроизведен в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, будь то электронные или механическими, включая фотокопирование и запись на магнитный носитель, если на это нет письменного разрешения автора.

Да, кстати, о copyright'е. Как-то один мой корефан купил у каких-то американских миссионеров библию, на одной из страниц которой было отпечатано: © All Rights Reserved.

Все. Абзац.