* * *

Пока мы с Володей ехали в ту Тмутаракань, где проходило новоселье — и о чем мы с ним только не говорили…

Облегчало дело то, что мы знали очень много народа — то есть, общую тему найти было для нас даже не игрой, а развлечением…

— В метро… — сказал Володя, когда мы с ним встретились у магазина «Детский мир» на пл. Дзержинского, — лучше всего говорить о политике, но — не кричать…

Мы оба улыбнулись…

Он — потому что сказал нечто, что я должен был понять, а я — оттого, что сразу понял и оценил его тонкий юмор…

* * *

Ну, да… Был такой недавно случай — двое ребят из диссидентов ехали в метро на 1 мая… Пьяные, что понятно… И начали они хаять советскую власть…

Главное, все тут ясно: кто ее, эту советскую власть не хаял? Все — даже политработники на Пленумах, тогда как остальной народ — на кухнях…

Ну, все хаяли Советскую власть — но ведь шепотом… А эти взялись орать, да не просто — а кто кого перекричит…

А потом и песни стали петь — что-то из белогвардейского репертуара: короче, невинно все это было, но до чрезвычайности громко…

А в вагоне с ними — один человечек был… Такой вот — маленький, в шляпе и пальто, незаметный весьма…

Главное, и вышел он на «Водном стадионе» — даже не вышел, а просто растворился на перроне, будто его никогда в вагоне и не бывало…

Тогда ребята еще громче песни стали петь…

Вышли они на «Речном», пошли к выходу — тут их и взяли…

Потом уже выяснилось, что человечек был не просто так и сам по себе — а полковник КГБ… Сошел он на «Водном» и сообщил в милицию о безобразиях, которые в метро — в их, скажем так, ведомстве — чинят разные там недобитые диссиденты…

Менты, конечно, скривились, как от рвотного запаха — но отреагировали: позвонили на «Речной» и приказали коллегам диссидентов арестовать — как пьяных и нарушающих общественный порядок…

А мужичок тот — он не ленивый оказался: целый рапорт накропал, с подробностями и цитатами…

Главное, и доказать ничего нельзя — сам он те цитаты выдумал, или и впрямь ребята по пьяни такое несли?

Но — тогда как было? Полковнику КГБ поверят даже тогда, когда его только что выпустили с Канатчиковой дачи с безнадежным диагнозом: «Шизофрения»…

А вот диссиденту — даже если он простой советский студент, но ходит в польских джинсах и редко моется — не поверят никогда…

История закончилась скверно — но насколько, об этом уже узналось позже, лет пять спустя…

А тогда — ну, взяли ребят, судили закрытым судом на основании рапорта того полковника — и дали им по каким-то уголовным статьям года по три…

Политику им клепать не стали — новые веянья начались, типа того, что — у нас нет политических, а одни уголовники и тунеядцы — такие, как Бродский, тунеядствовавший в ожидании Нобелевской премии по литературе…

Короче, мы открывали свое лицо Западу — как мусульманская женщина из гарема: показывали, что лицо — есть, но в то же время — что оно состоит все из не слишком хорошо вычищенных зубов…

Сережа… Так звали одного из тех диссидентов — к нему они и ехали домой на «Речной» — продолжать пьянку…

А я тоже в те времена жил на «Речном»- и мама того Сережи ко мне приходила, плакала, просила денег на посылку и подпись под коллективным письмом…

Денег я ей не дал — не было, зато вот подпись — поставил: ручка была — ее, чернила — тоже, а что до подписей — я их не ставил только под доносами… А так — была возможность, всегда ставил — хотя и справедливо не верил в действенность всяких этих подписей…

Ну, вот — от мамы Сережи я потом и узнал — случайно встретились в «Булочной» у метро, она мне и рассказала…

— Сереженьку под Иркутск отправили, а у него характер — совестливый, честный… Он там с кем-то подрался — заступался за слабого… Ну, и дали ему новый срок — только уже в строгом режиме сидеть… Он бы и сидел — но вот язва открылась, а врача там и не было — умер Сереженька от прободной язвы, да… Девушка его — она осталась… Но — за другого замуж вышла… Впрочем, меня иногда навещает… А вот детей — нет, не осталось их от Сереженьки… А ведь он был у меня — единственный…

* * *

Это потом уже — в 90-е, все будут срочно сдавать свои партбилеты и говорить, что они — ни сном, ни духом, что — ах, они ничего даже и не предполагали такого — а уж что не видели…

Забавная такая игра получилась: половину страны посадили и расстреляли — а вторая половина не только ничего не видела, но даже — ни сном, ни духом…

Отпилили от меня половину тупой пилой — и без наркоза… И я тебе скажу, что ничегошеньки не заметил… Ты мне поверишь?

Мама Сережи была учительница литературы в школе…

Ну, плакала над Есениным, гневно презирала Наталью Гончарову за ее прохладное отношение к великому мужу и классику…

Семи пядей в мозгах она не имела — а так, жила в девических мечтах, где на месте Анны Каренины была она, а на месте Паровоза с поездом — не они, а молодой и влюбчивый Вронский…

Но вот пошла она в райком и швырнула свой партбилет — типа, берите и подавитесь этой кровавой бумажкой…

Ясно, что за такой антиобщественный и некультурный поступок из партии ее исключили, с работы — уволили, но приятели ее сына помогли ей устроиться в сторожа…

А что?

Ей все равно, делать дома было нечего — так что, можно было служить сразу на трех постах… 210 рублей в месяц, если дома вовсе не ночевать… Но и быт не совсем отсталый — и кровать всегда есть, и чайник — не учительская, все же, а — сторожка…

А зарплата — тоже не учительская: ну, хорошая такая зарплата для матери бывшего зэка, которая помогает другим зэкам посылками…

Говоря с ней о Сереже — я сказал что-то весьма неопределенное:

— Понимаете… Вот у японцев — есть бусидо… И сын Ваш — хоть и не японец — но мне кажется, что бусидо у него было…

— Бусидо? — удивилась бывшая учительница русского. — А как это слово переводится на русский?

— Никак… — Ответил я, пару минут честно подумав… — Бусидо — оно и в России — бусидо…

* * *

Короче, ехали мы на метро с Володей и мыли кости общим знакомым…

Вообще, мы с ним уже заочно были знакомы — я через его сестру Валю Малюкову покупал антисоветские книжки, которые данный Володя ксерокопировал на рабочем месте и в рабочее время: приработок такой был у него, и довольно не маленький — особо, если сравнить с официальной зарплатой…

А Валя — ну, это отдельная история…

Ясно, что я с ней познакомился не просто так, а через очередного приятеля, который по совместительству оказался ее очередным мужем…

Приятеля звали Ростислав, у него были стальные глаза, пшеничные усы и атлетическая фигура…

Природа дала ему неожиданно много — но была сурова, в то же время: все это — дала, а вот об уме — как-то забыла… Или — умышленно не дала ничего такого? Пойди, пойми эту самую природу…

Ростислава все завали сокращенно — Рост, и ему это даже нравилось, что ли… Ну, он такой — все пигмеи, а он вот — Рост… Звучит — гордо…

Рост — как я понял уже при знакомстве с Валей — был безнадежным подкаблучником…

Впрочем, подкаблучники тоже разные бывают… Ну, есть такие, что постоянно дергаются, нервничают, доказывают всем, что они — не подкаблучники, а просто порядочные мужчины и мужья…

Эти — самые тяжелые в общении: им надо говорить, что — да, конечно же, они — главы своих семей, но очень тайные, скрытные и невидимые — как истинные Боги…

Рост к этой категории не относился — он был совершенным, в своем роде, типом счастливого подкаблучника…

* * *

Некогда был у меня один приятель — так он рассказывал /а слушать же всегда интересно и поучительно/ за что его жена пилила…

А пилила его жена — за все, сил ей было не жалко…

Так вот — этот приятель рассказывал, как теща была у них в гостях, а он с какой-то левой работы приехал и выложил деньги на стол… Много денег…

Жена сначала как-то даже обрадовалась, а потом посмотрела на свою хмурую мать — и тут же сама нахмурилась…

Приятель даже оторопел…

— Вы чего? — спросил он. — Я ж вкалывал, студентов-абитуриентов учил, денег много заработал и все их — даже без заначки — до копеечки принес… А у вас все равно на лицах, будто вы уксусу выпили… В чем же дело, милые дамы?

Ну, дочь еще глупой была — она свою мать слепо копировала, без понимания… Ну, она и глянула на маму свою — в каждом глазу по вопросительному знаку…

Мама вальяжно потянулась на стуле — но выражение ее лица стало еще суровее…

— Ты… — сказала она зятю. — Ты — деньги заработал, верно… И принес домой — верно… Но ты их как принес? — вдруг рыкнула она.

— Как? — опешил мой знакомый. — Ну, как их носят? В карманах… В штанах… Ну, в руках… А как еще?

— Вот! — довольно улыбнулась его теща… — Вот! Ты их просто так принес — без радостного блеска в глазах! А радостный блеск в глазах — это поважнее денег будет!

* * *

Это у нас вскоре стало любимой фразой: «И — радостный блеск в глазах…»

Когда я рассказал эту байку Росту он очень оживился и сказал:

— Хорошая у твоего приятеля была теща… Она жизнь понимала. Умная и проникновенная женщина — правильно она про глаза и блеск… Очень правильно…

Ну, тут я и понял — что Рост из тех, кто всегда — с радостным блеском в глазах, то есть — не просто подкаблучник, а человек, который звучит гордо…

А вот жена его, Валя Малюкова — была женщиной очень стервозной… НО ее стервозность распространялась только на Роста — с остальными она была крайне проста, скромна и даже угодлива…

А работала данная Валя не где-то и не кем-то, а — директором ЦДРИ, носила красные платья, красные колготки на бутылочных ногах и черные туфли — размера, примерно, 43-го, если не больше… Наверное, по-своему она была красива…

Мы с приятелями часто к ней в ЦДРИ таскались — там ресторан такой был, для личного пользования — «Кукушка»… В штате — один сонный официант пенсионного возраста и водка по номиналу, без всяких там наценок и прочего безобразия… Правда — закуску надо было тащить с собой — но это уже мелочи, нет?

* * *

Перемыли мы кости и Вале с Ростом: Володя ж, хоть и являлся родней им, но был человеком высоких взглядов, я бы даже сказал — почти космополитических…

— Валька… Ну… — задумался Володя. — Она, конечно, не совсем дура. Но воображает о себе — что очень умная…

То есть — лучше бы была дурой — и такой бы себя понимала, всем было бы проще…

— А она не стерва? — нежно так, сладенько поинтересовался я.

— Валька? Нет, конечно… А что с Ростом она стервозина — ничего не доказывает… Это у них, вроде игры в садо-мазохизм…

Тогда это было очень новое и модное слово — вроде, как компьютер или машина «Порш»…

Впрочем, толком смысла никто этого садо ли, мазо и не знал: ну, все знать — скоро состаришься…

— Понял… — соврал я. — У них, короче, высокие отношения…

— Типа того… — неуверенно подтвердил Володя. — Но только Вальку считать за стерву — это в грех впадать большой…

Тогда я уже начал сильно увлекаться историей: разные пыльные книжки, будившие аллергию и жалость к человечеству, какие-то записи в тетрадке, написанные спьяну — так, что с трезва и не прочитать…

— Ты не волнуйся… — сказал я Володе… — Понимаешь — у Роста просто нет бусидо, а у Вали есть — хотя и очень индивидуальное…

— Супер… — подхватил Володя. — Бусидо у Вальки — точно есть, у нас оно семейственное — от папы-генерала…

* * *

Потом мы скакали по пересадкам, втискивались в вагон…

— Ты вот про Марию-Антуанету много знаешь? — спросил я.

— Имя — знаю, а так — ничего… — честно ответил Володя. — И еще у нее родинки по всему телу были… — задумчиво добавил он.

— Мушки — а не родинки. И не Марии-Антуанеты — а у Помпидурихи… Хотя, и неважно…

— Неважно… — согласился со мной Володя. — Так чего ты про эту… Антуанету говорил?

— Ну… — покраснел я. — У нее бусидо было — в полный рост…

— А как ты это понял? — искренне заинтересовался Володя. — У нее тоже папа генералом был?

— Ну, я не знаю, кем у нее был папа — а про мужа знаю, что он был Людовиком 16… И ему голову отрубили… В 1793 году, если не путаю…

— Страсти… — признался Володя.

— У мужа, кстати — тоже с бусидо все было в порядке… — поспешил успокоить его я. — Он письмо написал, предсмертное… Типа — завещаю своих детей жене, а у нее прошу прощения за те невольные огорчения, которые я ей мог принести против своей воли…

— Красиво…

— Нет, это еще не так красиво, как сама история смерти Марии-Антуанеты… Хотя — история довольно куцая… Мужу — голову отрезали, саму ее — взяли под суд… И навешали на нее столько всего — прямо, как на Сократа, в его времена…

— А чего на него там навешали? — с интересом спросил Володя.

— Ну, был такой драматург — Аристофан… И он пьесу написал — как бы про Сократа… На том и строилось обвинение — дескать, вот она — пьеса, а теперь докажи всем нам, что ты не мавр из Люксембурга…

— Конец я знаю… Да… Его приговорили к отравлению цикутой…

— Ну, это если узко понимать — то да, приговорили… А так — он сам себя приговорил — больно уж на судей тявкал… Понимаешь, судьи ж не хотели чего такого, в виде смертной казни… Они пожурить хотели — типа, хоть ты и Сократ, но не выпендривайся слишком и чересчур…

Там шли, как бы, душевные отношения…

А Сократ взял — и сразу все разрушил: и судей начал поливать, и обвинение… Он провокатор был, тот самый Сократ… Уцепился за возможность всех дерьмом намазать — ну, вот и мазал, пока к смерти его не приговорили… Или — что точнее — он сам себя приговорил…

— А Мария?

— Антуанета? Ну, с ней дело — особое…

* * *

Двое детей у нее было: девочка — старшая, мальчик — младший…

Ей всего 37, с мужем 20 лет отжила — но все равно, такая она была дама, сочная и румяная…

Заперли ее в темницу, детей отобрали — и она слышала, как сын под окном поет революционные песни, которым его научила пьяная матросня…

— Кто научил?

— Ну, эти… Не матросня, нет… А просто — французские люмпены из бывших гусаров. Дела это не меняет…

— А…

— Вот я и говорю — дело было шитое, дутое — и заранее, как бы, приговор уже был: смертная казнь…

А судов тогда закрытых не было… Ну, не Сталинские времена, все же… И на суд там всех желающих пускали — главное только, будь пролетарского происхождения…

И судили ее как-то… Ну, даже не наспех — а стыдливо… Все в суде знали — приговор уже есть, но надо ж и видимость создать? Ну, видимость — для видимости?

Суд длился сутки и 1 ночь… Без перерыва. Закончился в 4 утра…

— А в чем ее обвиняли?

— Ну, в чем? В государственной измене, например… Привели 34 свидетеля, которые стали говорить, что она — эта самая Мария, что Антуанетта — иногда голубей кормила в Версале — типа, подрывала экономику малоимущей страны Франции… Разбазаривала хлеб, который был предназначен для трудящихся… Ерунду несли эти свидетели — даже судьям их было стыдно слушать…

— И?

— Ну, по измене она полностью оправдалась. А потом пошла другая тема: она растлевала своего сына, принуждая его к сексуальным играм…

— О как… — опешил Володя. — А она точно его принуждала — или он сам такой шустрый был?

— Судьи там много чего говорили… Обвиняли… Орали… А Мария-Антуанетта — в ответ ни слова…

Это судей даже как-то обозлило…

— Вы чего, гражданка? — закричали они. — Вы чего тут молчите и на наши обвинения не отвечаете?

— Точно… — признался Володя. — Чего она деталей не дает? Интересно же…

— Ну, Мария-Антуанетта им ответила так: — Знаете… Я не могу отвечать на обвинения, которые противоречат материнской любви и женскому отношению к детям… Я не могу оправдываться в том, чего не может существовать изначально…

— Загнула она…

— Ну… Она просто римское право читала…

— А ты тоже читал?

— Все не читал… — успокоил я его. — Но вот частями — приходилось, да… И — там вот есть статья за матереубийство… Казнь, кстати, за это дело — гнусная: сажают тебя в мешок, туда бросают крысу, ядовитую змею и ежа — и выкидывают данный мешок в Тигр… Или еще в какую речку, протекающую поблизости…

— Бррр…… — передернул плечами Володя.

— А ты вот мать не убивай — и не надо тебе никакого тогда такого «бррр»… Вот. НО я не о том… У древних римлян не было статьи об отцеубийстве… Не было вообще… И один законодатель ответил на вопрос — отчего такой статьи нет…

— Наличие статьи говорит о реальной возможности данного преступления… — сказал он. — Мы не ставили эту статью по одной причине: чтобы не давать идей детям убивать их собственных отцов… Лучше жить в невежестве, но с моралью, чем в знании — и без всякой морали…

— И он круто загнул… — проникся Володя…

— Это ж наши предки… Пойми — они умели не только жить, но и говорить умели тоже…

— А чувствовать?

— Ну… — задумался я… — По мере сил, наверное… Но в них главное было…

— Бусидо? — Спросил Володя.

— Оно! — подтвердил я…

* * *

— Понимаешь… — сказал я минуты через 3… — Марию-Антуанетту приговорили к казни… Это — да… Но даже самая желтая пресса Парижа того времени писала: «Эта шлюха вела себя с достоинством»…

То есть — шлюхой ее было возможно назвать, а вот отнять достоинство — невозможно…

В 4-10 она начала писать письмо своей снохе… Ну, сестре ныне уже тогда убиенного мужа…

Величавое письмо, доложу я тебе…

Там нет слез — есть понимание судьбы и смирение, как у агнца, идущего на заклание…

И — вдруг письмо прерывается на полуслове: так и видишь, как ей крутят руки и ведут на телегу — которая, кстати, поедет по Парижу только через 3 часа, не ранее…

Это ж — 3 часа еще стоять на вонючей телеге… И дописывать в уме письмо, которое ты не успела дописать…

Потом ее повезли…

Тысячи солдат охраняли ее от ублюдков, которые бросали в нее комья грязи и орали в след самые оскорбительные слова из тех, которые успели выучить за свою убогую жизнь…

Или — если иначе взглянуть…

Тысячи солдат охраняли ублюдков от ее святости?

Это — реально…

Уже на эшафоте — она случайно наступила на ногу одному из палачей…

— Прошу у Вас извиненья, месье… Я сделала это не нарочно… — сказала Мария- Антуанета…

И потом — положила голову на гильотину…

* * *

Какое-то время мы искали автобус, какое-то время его ждали, потом долго и неопределенно куда-то ехали, сошли не на той остановке — и потом шамкали по грязи то ли назад, то ли вперед…

Новоселье оказалось очень скучным: ну, водки — полно, девицы все — либо замужние, либо уродины, на кухне — старый жирный кот, что писает под себя и писает…

— Вов… — сказал я своему новому приятелю. — Пойду я, позвоню паре знакомых девушек… Тоска меня тут что-то заедает…

— А ты ж женат. Мне Валька говорила! — вдруг сказал Вова.

— Ну… — не смутился я. — Женат… Но я ж не замуж девушек зову — а так, развеяться…

* * *

Телефонная будка была далеко — до нее мы долго шли, останавливая старушек в рваных зипунах и пугливых девушек в джинсовых юбках…

НО нашли мы ту кабину, нашли…

Отстояли очередь — ну, новый микрорайон, все понятно… Человек перед нами было много — но мы с Вовой уже выпили, так что нам все было хорошо — и 6, и 10…

Впрочем — только я решил зайти в кабину, как меня Володя за рукав схватил…

— Я ее люблю… — сказал он.

— Кого? — не понял я.

— Ты и не поймешь… — горько вздохнул он. — Не понять тебе страсти… Вот, ты женат — а все по девкам бегаешь… Крокодил…

Я как-то задумался даже…

И смешно стало — ну, крокодил…

Это на новоселье были девушки-крокодилы, а мы — мужчины, даже под 60 будем игривы и приятны — если, конечно, доживем…

Короче, впрыгнул Володя в кабину — а выпито уже было — и давай тараторить своей какой-то очень далекой и очень непонятной любви разные ласковые слова…

Ясное дело — за минуту такие разговоры не ведутся… Ну, жизни хватит, а так, если без перебора — часа 3 тоже достаточно, хотя бы на первое время…

И тут меня за плечо какой-тип взял.

— Молодой человек… — сказал он. — Мы с супругой… — он кивком головы указал на некую тетку без возраста, пола, но с шубой и усами.. — Так вот… Мы с супругой торопимся. А ваш приятель нас задерживает…

Я даже отреагировать не успел на подобную наглость — как он уже и в будку залез, и начал нудным голосом что-то долдонить Володе…

Да, я знал, что Володя уже за драку сидел — но как-то об этом не думал, а то б и сам полез в кабину…

Но — не полез…

Володя дал типу пару раз по морде — и очень грамотно, кстати… Два хука: один — с правой, второй — с левой…

Тип выпал из кабинки, а потом куда-то совсем исчез со своей усатой женой…

Минут через 10 нас взяли менты в газик — ну, руки заломили, настучали слегка — но без злости — и отвезли в отделение…

Думаю, у них там настолько пусто было, что посадили нас с Володей в разные камеры…

Типа — свято место пусто не бывает, а если и бывает — значит, дело совсем плохо…

* * *

Выдернули меня на допрос через час примерно…

Следователь был молодым, с испитым лицом, при погонах старшего лейтенанта…

— Так… — сказал он деловито, наморщив лоб… — И что мы с вами будем делать?

Я откровенно вспомнил Марию-Антуанету — и потому промолчал…

— А делать… — уточнил следак. — С вами что-то надо…

— Да? — искренне удивился я. — А что именно и в какой плоскости?

— Именно… Именно — это от вас будет зависеть, уважаемый Алексей Викторович.

Я — вздрогнул: он уже и имя мое узнал.

— Я не очень вас понимаю… — признался я. — Ничего со мной делать не надо — просто отпустите на улицу, а до дома я и сам доберусь…

Мент был невозмутим — он листал тощую папку и пытался выглядеть Зевсом, только что покорившим Геру.

— Ну… Это от вас зависит… — сказал он. — Вот, тут… — он постучал желтым пальцем по папке… — Тут — все написано. Человек вы усмешливый, учитесь на кинорежиссера… Женаты — не в первый раз. Дети есть…

— Ну… — согласился я. — А это имеет значение?

— Все… — ухмыльнулся мент. — Все, Алексей Викторович, имеет свое значение. Кстати, вы знаете, что оказались в компании с Владимиром Малюковым, уже однажды осужденном за драку?

— Ну… Про драку он мне не рассказывал — а так, я знаю, что год он сидел, потом — был на химии тоже год… И что?

— А то, что он сегодня побил Прокурора… Не нашего района, правда — но Прокурора он побил… Ты, глиста — сядь смирно и отвечай на вопросы! Ты!

Он так быстро перешел не ультразвук… Что я… Очень сильно опешил…

— Ну… — сказал я. — Прокурор — тоже человек… Он и не прав бывает тоже… Володя к нему не лез — это я честно говорю…

— Не нужна мне ваша честность, Алексей Викторович! — заорал следак. — Не нужна она мне…

Потом он устал от своего крика, упал на стол и будничным голосом сказал:

— Короче, так… За твоим приятелем — уже есть судимость. У тебя есть будущее. Ты даешь показания на приятеля — и выходишь через 10 минут… Без всякого дела — просто ушел, и все…

Сердце забилось… Очень сильно оно забилось…

— Мне подумать надо… — сказал я…

— Думай… — ответил следак. — Только минут 15 — больше я тебе не дам…

-. Только я в камере подумаю, ладно?

— Ладно…

И потом он крикнул, пришел ментов в сержантских погонах — и увел меня в камеру… Но уже не в прежнюю, а в ту, где сидел несколько уже побитый мой приятель — Володя Малюков…

* * *

Я Володе сразу и без утайки все рассказал…

Наверное, в этом тоже заключался замысел следователя: свести нас с Володей, как на очной ставке — но без свидетелей…

— Давай на меня показания… — тут же сказал Володя, даже и, не дослушав меня толком. — Мне все равно сидеть — ты не думай, они уж не отцепятся. Так что будут твои показания, или нет — а посадят без вопросов…

— Ну, может, еще и не посадят? — неуверенно спросил я…

— Эх, ты… — глянул на меня Володя с сожалением… — Ну, мы ж здесь не у Марии-Антуанеты… А у наших, советских ментов. Так что — будь спокоен, мне они по 206 статье дело состряпают, а тебе все это ни к чему: давай на меня честные показания и тебя отпустят…

— Я бы дал… — согласился я. — Тем более, честные… Но у них же другой разговор: дай показания — тебя отпустим, а твоего приятеля — посадим…

— И в чем разница? — искренне удивился Володя.

— Ну, это уже как шантаж, что ли… И вообще — приглашение к предательству…

— Брось ты… — Ну, при чем тут шантаж? Они ж себе просто дело облегчить хотят, волокиты меньше со мной иметь — оттого и нужны им твои показания… Хотя — и без показаний они тоже обойдутся…

— Итак, что ты мне советуешь?

— Дурака не валять, идти и давать на меня показания: ты еще успеешь на новоселье, погуляешь — и за себя, и за меня — но уже в роли «того парня»…

Я нехотя постучал в дверь, потом пришел какой-то мордатый мент, и через несколько минут я уже стоял в кабинете испитого и несвежего следователя…

— Ну, что, Алексей Викторович? — довольно осклабился он. — Решили сделать официальное заявление по поводу избиения признанным уголовником Малюковым товарища Прокурора?

— Да… — ответил я, пряча глаза. — Решил…

* * *

Летчики-испытатели все в один голос говорят, что перед катапультированием — время совсем другое… Там — за сотую долю секунды проходят минуты, если — не десятки минут…

Зато вот — когда катапультировался уже, то время наоборот ускоряется — и минута кажется одной тысячной мгновения…

Наверное, и у меня так произошло — как перед катапультой: я ж пришел с желанием дать показания и быстренько освободиться из-под стражи…

А тут — как заклинило меня…

Как — кляп в рот запихнули…

— Сажайте… — прохрипел я. — Никаких показаний ни на кого давать я не буду…

* * *

Проще всего выставить себя эдаким героем…

Но — если подумать… Начни меня бить в том отделении — и не как Вс.Мейерхольда на цинковом листе ногами до полного кровавого месива — а так, легко, лениво и без озлобления?

Я б долго еще упирался?

Понятия не имею…

И — честно об этом говорю…

Ну, кто знает — какой такой непонятный и алогичный механизм во мне сработал бы, ведущий не к спасению бренной плоти, а — к не менее ее бренной части — души?

* * *

— Да… — недовольно заворчал следак…

И я так понял — что он не злился на меня даже, а просто — думал, что быстренько дело оформит и к жене поедет с веткой мимозы в руке, а тут… Тут — работать надо, писать всякую ерунду с умным видом…

— Эх… — закряхтел он…

И тут я как-то случайно глянул ему на значок…

Ну, на поплавок, что был приколот к милицейскому кителю…

Я не большой, конечно, знаток всех этих выпускных жестянок — но не показался мне поплавок ментовским…

Совсем не показался…

— А… Это… — указал я рукой менту на грудь.- Это не из Педа? Не из МГПИ?

— Точно… — удивился следак. — А ты откуда знаешь? Вроде, ты сам там не учился… В деле ничего эдакого нет…

— Ну… — улыбнулся я. — Эх, время молодое… Вы вот там Пинского знали? Алешу Виноградова?

— Я? — просиял следак, сразу начиная походить даже внешне на человека. — Ну… Стишок еще был: «Резнековский, Минский, Пинский, Молохдин, Гвоздин, Пиздин…» Ха-ха… А Пиздина-то и не было, хотя все остальные — были…

— А Машу? Ты Машу знал? — уже на «ты» спросил я, заливаясь тихим смехом…

— Верно, верно… — заржал в ответ мент. — Ты ж знаешь, что даже ее фамилии никто не знал — а только вот Маша, да Маша…

— Хороша она была…

— Да… Не то слово… И доступна — тоже…

* * *

Минут 15 мы с лейтенантом предавались приятным воспоминаниям… Прерывали друг друга, хохотали, умилялись даже…

Потом он закрыл папку с моим делом…

— Думаешь, я чего в менты пошел? Квартиру обещали… А пока — кроме комнаты в общаге — ничего и нет… И работа паскудная…

Он замолчал… Подумал…

— А кто мне квартиру обещал? — спросил он меня дрожащим от обиды и гнева голосом… — Все эти, недобитки сталинские… Прокуроры, мать их…

Так что там было на самом деле?

Я все честно рассказал…

— Значит, это прокурор полез в кабину — а не наоборот?

Я подтвердил…

— Ну, тогда ерунда все это дело… Мы его теперь и закроем: а то прокурору тоже головная боль не нужна, чтобы разбирались — кто куда лез и был ли он сам до конца трезвым… Короче, приятеля твоего сейчас освободят, ты — уже свободен… Ну — и я тоже: хоть вечер дома проведу, как человек… Рад был вспомнить с тобой хорошие времена…

* * *

Вскоре мы с Володей уже пили водку, что-то орали, попытались даже сыграть котом в футбол — но кот в очередной раз описался и спрятался где-то на антресолях…

Вообще, это новоселье — которое как-то с самого начала мне не понравилось — оказалось самым веселым, радостным и шикарным в моей жизни…

Ну, хотя бы уже потому, что у меня было ощущение узника Замка Ив — которого выпустили на свободу, правда, забыв дать ему несколько сундуков с сокровищами…

А мне — что, разве сокровища нужны были?

Мне хотелось свободы…

И — по возможности — чтобы она покупалась чем угодно, но только не ценой собственного предательства…

* * *

Наверное, подкаблучники надоедают даже очень властным женам…

Вскоре Валя выгнала Роста из дома и вышла замуж за некого властного и хмурого типа, которого все с уважением называли — Квазимодо… Говорили, что он Валю поколачивает, однако у нее было всегда очень счастливое выражение лица — хотя, и лицо ее отсвечивало порой небольшими, но настоящими синяками…

Рост растерялся — а потом женился на одной очень известной композиторше, Губайдуллиной: она не умела готовить, стирать, убирать и рожать детей — то есть, Рост был ей просто необходим, потому что он умел делать все вышеперечисленное, и — без проблем…

Володя…

А Володя уехал из Москвы в начале 90-х…

В Германию…

Главное, каким образом он там попал в лагерь для перемещенных лиц — я того не знаю… Но вариантов мало: либо он проходил там как еврей, либо — как этнический немец… Хотя — возможно — поскольку ни евреем, ни немцем он не был — и проходил он там как некогда посаженный советской властью диссидент… Ну, отсидка ж у него реальная была…

Жил он в том лагере года полтора…

А потом — получил признание своего статуса, вид на постоянное жительство…

История — закончена и красива… А вот про Володю — надо дописать…

И должен был уже съезжать на свободные хлеба — но получил нечто вроде подъемных… А там все контролировала русская мафия — точнее, не мафия даже, а какая-то шпана, как всегда алчная и трусливая…

Но их было много, у них и финки были, и кастеты — вот все им и платили отступного…

А Володя — отказался платить…

Неделю они ему грозили, уговаривали…

А потом — просто убили: зарезали, да и ногами попинали для острастки всех потенциальных непокорных…

…Ах, да… Совсем забыл рассказать про детей Марии-Антуанеты…

Мальчик — наследник престола, что революционные песни пел — несостоявшийся Людовик 17 — он умер в 10 лет…

А вот дочка — та до взрослости доросла…

Не до преклонных лет — но до взрослости…

Жила она достаточно замкнуто — и никогда не имела детей…

Род Марии-Антуанеты — угас вместе со смертью дочки…

Декабрь 05

/*Бусидо — Кодекс чести самурая/