Наверное, у каждого из нас есть мечта…

Я не о тех мечтах — ну, вроде как купить другою машину или заиметь себе молодую стервозную любовницу…

Нет…

Я о мечтах, которые идут изнутри, как отрыжка или солнечный свет…

У меня — если честно — таких вот мечтаний, заповедных — не так и много… А если проще говорить? Раз, два и обчелся…

У меня вообще теория есть, что Богу можно молиться — тем паче, если этого ужасно хочется — но только вот не надо никогда у него ничего просить…

Это как я, например, стал бы большим начальником — и не худшего толка — а тут ко мне секретарша приходит и говорит:

— Слушай… Я тебя очень прошу — сделай то-то и то…

Сделать мне при моей власти — не проблема, да и потрафить секретарше хочется: каждый из нас хочет всегда казаться милым и добрым…

Но…

Сделаю я то, о чем она просит — вроде, даже хорошее совершу… Но это хорошее обернется вскоре настолько плохим, что просто невыносимо об этом думать…

И что — я?

Должен творить зло ради сиюминутного удовольствия своей секретарши?

Не знаю, как кто — а я бы приотворился глухим, взял бы рожок, воткнул бы его в ухо и заорал бы:

— Что? Что Вы там говорите? Я не слышу…

Мне кажется, Бог придерживается моей точки зрения — а потому и поступает точно так же: не слышит молитв, ибо — не хочет их слышать… Не хочет… Потому что от них — сплошное расстройство — а Бог, как и я, не хочет расстраиваться…

* * *

Биография моего дедушки — Константина /отчества не помню/ — очень странная и наполнена тайнами, как чемодан с двойным дном…

Но даже сквозь тайны можно разглядеть его лицо и характер: это был человек, которых больше нет и не будет…

Хорошо это или нет — не знаю, несмотря на всю свою любовь к нему, которую я храню в своем сердце…

* * *

На деле — есть две его истории, которые отличаются не слишком многим, но все же отличаются…

После революции он постоянно говорил, что родился в деревне Константиновка Рязанской губернии — и происходит от крепостных крестьян, которые именно в той деревне ломали свои кости на барщине…

Поверить можно — отчего ж и не поверить?

Ну, крестьяне, ломают свои кости, потом — реформа, потом — свобода…

Тут — родился Костя — и все пошло иначе: миллионы, тройки, особняки…

Главное, где эта самая Константиновка — его родина — дедушка мой не знал, а тыкал в карту наугад, пытаясь попасть пальцем если и не в небо, то — в мнимую Родину…

На эти темы, кстати — ни о Родине, ни о чем таком — мы с дедушкой никогда и не говорили: он был настолько суров, что и заговаривать с ним было страшно…

А вот что интересно — мой папа, родившийся в 1910 году, еще до революции и в особняке — рассказывал мне совсем иную версию дедушкиной родословной…

— Понимаешь… — говорил папа. — Дедушка твой — он понимает, что с волками жить — по-волчьи выть… Вот он и воет про свою, якобы, деревню — а все было совершенно не так…

— А как?

— Слушай — я тебе расскажу, что он сам мне еще до революции рассказывал…

Ну, тогда я был примерно таким же маленьким, как и ты сейчас…

* * *

— Не было никогда Константина Дмитриева… — начал папа. — А был Коста Димитров, болгарин из довольно состоятельной семьи, который поступил в Университет и — практически на втором курсе — стал делать революцию… Инсаров такой…

— Кто такой Инсаров?

— Ты еще прочитаешь… — отвечал папа. — А и не прочитаешь — то и так тоже проживешь. Короче, Коста пошел в революцию, не уходя из Университета, и его быстро заметила болгарская полиция, которая стала бегать за ним, как кошка за конфетным фантиком… Более старшие и трусливые товарищи посоветовали Коста бежать — что он и сделал: не без их помощи и не без денег своих родителей, которые в сердцах его прокляли, хоть денег и дали…

— Это ты про дедушку говоришь?

— Про него, про него…

— Так он же из деревни…

— Ну, если Софию считать деревней — то дедушка у тебя не просто деревенский, а — чистый пахарь получается… Ты слушать будешь — или вопросы задавать?

— Слушать…

— Приехал Коста в Россию… Он знал несколько европейских языков, был отлично воспитан — ну, не считая революционного идиотизма, который с переездом прошел — а потому его сразу же взяли в рыбный магазин — приказчиком… В Одессе… Ну, а потом — ты сам знаешь, как это получается…

— Не знаю…

— Ну, узнаешь… Богатый хозяин, дочка на выданье, приказчик с манерами — и? Ну, как ты думаешь?

— Если там дочка была, то дедушка на ней женился…

— Верно… А ты не такой дурак, каким кажешься… Все точно угадал! Дедушка твой женился на дочке хозяина магазина — и поехал в Лондон, возглавлять только что отрывшийся там магазин…

— Это в Англии… — уточнил я…

— А ты и точно не такой дурак… Ладно. Англия — хорошая страна, а Лондон — лучше, чем вся Англия… Дедушка там года 3 прожил — но тут его жена и померла от чахотки… Ну, чего ты хочешь? Климат там — влажный, она была девушка — слабая… А? Чего ты хочешь?

— Продолжения…

— Ладно… — сказал папа. — Продолжение — будет…

Короче, дедушка твой ушел от хозяина — и открыл пару магазинов в Москве — и столько же в Лондоне… Рыбных магазинов…

Вернулся он в Россию — и сразу переехал в Москву: снял дом, открыл свои магазины — и ищет новых путей для обогащения…

Сначала дом он снял — а потом вот выстроил особняк на Малой Молчановке: кстати, по собственному проекту… Талант… Это в 1905 г. было…

Кстати, он особняк строил для женитьбы… Ну, все ж куда-то молодую жену надо привести…

— А… Он старую жену забыл и решил жениться на новой?

— Конечно… Он же — молодой еще, и довольно видный — чего ж по волосам плакать, если лысина не пришла?

— Он лысый стал?

— Нет, это я так — образно… Короче, задумал он жениться на бедной аристократке.. Через свах искал и нашел — девице 16 лет, стройна как кипарис, красива — ну, все есть при ней, кроме ума… А кому он, этот ум, нужен? Ее звали Кэтхен и была она баронессой из очень обедневшего немецкого рода — настолько обедневшего, что они и сами не знали, куда бы эту Кэтхен сбагрить…

Ну, и сбагрили твоему дедушке — а он им слегка заплатил…

— Это ты про бабушку?

— Ну, да — про маму… Ты ж бабушку любишь?

— Не знаю… — честно ответил я…

— Вот, и я не знаю… — сказал папа и — будто от мороза — пожал плечами…

* * *

А вскоре — в 1914 — война…

Армию кормить надо? Надо… А чем? Ну, мясом — хотя, и рыбой иногда…

И тут твой дедушка стал поставщиком российской армии — то есть, я плохого не скажу, но на таких поставках только дураки не зарабатывали миллионов… А дедушка твой был далеко не дурак…

И стал он тут — не просто так, а — купцом первой гильдии с уставным капиталом в несколько миллионов рублей… Это так всегда: для одних война — смерть и раны, а для других — обогащение…

— Дедушка был из других?

— Да уж… Я был чуть больше, чем ты — но и теперь помню, что прислуги у нас было, и лакеев, и капельдинеров, и мажандормов…

— Как у нас на кухне — тараканов?

— Ну… — задумался папа… — Нет, все же: тараканов у нас на кухне несколько больше…

* * *

К деду с бабкой меня привозили либо на семейные праздники, что случалось пару раз в году — либо, когда уж совсем девать меня было некуда…

Большая комната, печь с изразцами — синими, голландскими — и дед всегда в кресле, смотрящий в пустоту…

Бабку я никогда не называл бабушкой — она меня сама попросила…

— Я — Катенька, Катенька… — пела она. — Я не бабушка — я девочка…

— Молчать! — гаркал дед.

— Он очень злой. Алешенька… — шептала мне на ухо Катенька. — Но ты ему не верь — он очень, очень добрый…

Когда я туда приезжал, меня кормили пирогами — правда, сильно подгоревшими — и дед меня брал к себе на колени…

Он щекотал мне сталинскими усами правое ухо, а потом говорил:

— Помни, что ты мужчина — и не имей стыда…

Чего он хотел этим сказать? До сих пор не знаю…

Но говорил он это очень четко и внятно…

Хотя, мне там нравилось… Ну, в гостях…

Катя меня раздражала, конечно — но дед меня потрясал…

Он сидел, как идол на своем кресле — и иногда глядел злобно — или сочувственно — на окружающий его мир…

Как говорят теперь — была в деде харизматичность на несколько диктаторов, это точно…

* * *

— Ну, а после революции, — продолжал папа… — Сам знаешь…

— Нет…

— Революция, сынок — это хорошо… Но только для тех, для кого она хороша… А для нас это было очень плохо…

— Но мы ж поем в детсаду песни? — удивился я. — И в них сказано: Кто был ничем — тот станет всем…

— Все верно… — быстро согласился папа. — Просто там одна строчка пропущена: «Кто был всем — тот стал ничем…»

— А… Надо сказать воспитательнице…

— Не надо, не говори… — обнял меня папа. — Это такая вот тайная строчка, о которой говорить никому не надо. Понял?

— Да…

— Вот, и не говори… Тебе еще интересно про дедушку?

— Еще бы… Очень…

— Ну, вот… Дедушка твой после Революции понял, что надо бежать — и все оставшиеся деньги обратил в бриллианты…

— Во что?

— Ну, в такие камушки, что очень дорого стоят. Там их было миллиона на 2… Это я говорю о старых, золотых еще рублях…

— А новые — не золотые?

— Нет… — скривился папа. — Они бумажные… Но я не о том: твой дедушка спрятал эти бриллианты — а летом мы поехали на дачу, в Клязьму…

Вообще, у нас в Клязьме поместье было раньше — но после революции все отняли и оставили маленький дом для прислуги… Короче, нам даже повезло… Что — что-то оставили…

Правда, дедушка тогда работал вторым помощником министра СССР по рыбным заготовкам: оттого нам и оставили так много…

Папа говорил, говорил…

А я думал про себя: странно все как-то… У тебя было — и тут отняли… У нас в детсаду кто у меня игрушку отобрал — я на того сразу с кулаками… И он отдаст — никуда не денется… А что ж такой мой суровый дедушка не смог кулаки показать? Да и папа — тоже хорош, он же был тогда уже большой — чуть ли не 10 лет ему было… И в этом возрасте не стыдно оставаться трусом?

* * *

— Мы были на даче — все лето… А ближе к переезду твой дедушка отправил нашу домработницу — ну, последнюю из тех, что были раньше, но которая осталась — в Москву: протопить дом к нашему переезду…

Она и протопила…

Твой дедушка приехал в Москву, схватился за сердце — и кинулся к основной печке, с изразцами…

— К той, что теперь в их комнате?

— Да…

— И?

— Он именно в ней и прятал бриллианты…

— И он их нашел?

— Нет, конечно — этим камни не выносят огня… Или их с золой домработница куда-то высыпала… Короче, так твой дедушка потерял все, что у него было…

— Ну… — не согласился я… — У него была семья, все-таки…

— Да… — грустно согласился папа. — Но мне кажется, что ему всегда бриллианты были дороже…

* * *

Катенька потом умирала у нас на даче — я ее запомнил такой вот, маленькой девочкой…

Ей привозила моя мама водку — из Москвы… По чекушке в день…

Это надо было знать мою маму, чтобы понять: она ненавидела все спиртные напитки, и пуще всех водку…

Папа сказал моей маме:

— Ты зачем мою маму спаиваешь?

— Дай ей жить так, как она хочет — ну, хоть ее последние дни… Она ж всю жизнь прожила не так, как хотела…

И папа мой осекся сразу — замолчал и уставился в потолок: я сразу вспомнил своего дедушку, сидящего в кресле…

А Катенька как выпьет рюмку — сразу песенки петь…

И все песенки — по-немецки…

Так я и выучил, кстати, «О, таненбаум… О Таненбаум…»

А иначе — где бы я этой странности и научился?

— Витенька… — говорила она моему папе, уже сильно хмельная — верно, очень похожая на девочку. — Потанцуй со мной, дружок!

Папа мой жутко смущался, опускал голову и говорил, ни и на кого не глядя:

— Я занят сейчас — у меня работы много…

И — уходил с террасы в ночной сад, чтобы остаться наедине со своими мыслями и переживаниями…

* * *

Но это меня опять вперед унесло — Катенька пережила дедушка года на 3, хотя и моложе его была лет на 17, если не более…

* * *

— Итак, бриллианты все сгорели, дедушку из министерства уволили — хотя и дали значительный пост: сделали его директором рыбного магазина на Арбате, которые ранее принадлежал ему самому… — продолжал папа.

— И особняк наш на Молчанове — он стал постепенно сужаться…

— Это как же может что-то сужаться — если оно уже построено?

— Все не просто… — сказал папа. — Все очень непросто… Мы живем в мире, который совершенно не подчиняется общепринятым законам… Пока у нас жил Бубенец — особняк был наш, а вот уехал он — и все… Началось уплотнение…

— А при чем тут бубенец? Они есть на лошадях и на бубнах, эти бубенцы — но как бубенец мог где-то жить, а потом — еще куда-то и уехать?

— Бубенец это не предмет, а фамилия… — объяснил папа. — И он был мужем твоей двоюродной бабушки, а моей родной тети — Лизы…

— Да? А кто она такая?

— Спасение и позор нашей семьи… — грустно ответил папа. — Младшая сестра твоей бабушки, то есть — Катеньки, которую некогда звали Лизхен — и именно в то время, когда она решила с головой окунуться в революцию…

— И она окунулась?

— Можешь мне поверить… — сказал мне доверительно папа. — Уж если она во что и окунулась с головой, то только в эту самую революцию…

— А бубенец тут при чем?

— А при том, что у легендарного Чапаева была два заместителя — один Фурманов. А другой — Бубенец, начальник штаба, или чего-то типа этого…

А поскольку Лиза была пулеметчицей именно в отряде Чапаева — она там сошлась с этим Бубенцом и после гражданской войны привезла его в Москву…

И они поселились во втором этаже нашего особняка — таким образом, сколько разные комиссии к нам ни ходили — но уплотнять не смели, боясь гнева большого военачальника…

— Бубенца?

— Точно… Ты все верно понял…

— Так, чего — этому Бубенцу не понравилось жить в особняке? Отчего он уехал?

— История темная и кровавая даже… — сказал папа… — Вот, когда мы на Молчановке будем — я тебе там следы покажу… На стене…

— Следы от чего?

— От пуль…

— Да… — согласился я. — Ты покажи — а то я никогда следов от пуль не видел…

* * *

Так разговор и закончился — на многоточии…

А через несколько недель мы поехали к деду на какой-то его юбилей, и папа за руку довел меня по лестнице на второй этаж и там очень осторожно и вежливо постучал в одну из дверей.

Открыл какой-то пузатый мужчина в майке — и тут же начал улыбаться…

— Витя! Ну, как ты?

— Это мой сын, — сказал папа, глянув на меня мимолетом, как на пролетевшую неподалеку муху. — Я ему обещал следы пуль показать — они еще здесь?

— А куда им деться? — еще радостнее заулыбался мужчина. — Ну, я ж на стены ковров не вешаю… Так что — вы заходите, только не обращайте внимания на беспорядок: я вчера затеял делать генеральную уборку, но вот — не осилил…

И он опять улыбнулся — но теперь уже, отчего-то виновато…

Комната была довольно просторной, но очень темной — то ли от обилия старых вещей, валявшихся, где и как попало, то ли — от того, что венецианское окно не мылось уже десятилетиями…

— Вот… — указал мне папа на 3 дырки в стене. — Видишь?

— Да…

— Ну, тогда пошли… Спасибо, Саш, за то, что дал просветить подрастающее поколение…

— Не, погоди. Витя — ты только не говори, что вы уже уходите! Это не по-русски! Вот рюмку выпьешь — и пойдешь. А так — ни-ни…

— Ну, мне ж к отцу надо идти — ты ж его знаешь…

— Я его знаю — а тебя вот так просто тоже не отпущу! — сказал пузатый и закрыл своей тушей дверь… — В кои-то веки зашел!

* * *

Насчет рюмки — этот пузатый пошутил, наверное: я не считал этих самых рюмок, но сидели мы у него час, если не больше…

Водки мне не наливали, конечно — но дали сушек с маком, вот я и сидел: сначала сосал их, а потом — раскусывал и жевал…

— А ты помнешь, как Бобер, тогда — ну, он мне еще сказал… Говорит…

— Ну, да… А когда мы тогда продули «Крылышкам»?

/это тянулось час, что в детстве — особо таком раннем — означает 3 вечности…/

А потом мы вышли от этого пузатого, начали спускаться по лестнице…

— Этот Саша… — сказал шепотом папа. — Мы с ним играли в футбол вместе, а потом он стал судьей… И не просто — а судьей международного класса по футболу… Даже — еще заслуженным, вроде заслуженного артиста…

— А потом?

— А что — потом? Вышел на пенсию в 42 года и начал спиваться — обидно ему, что прошлое — закончилось, а будущее — не началось… И — не начнется… Эх…

* * *

Мы с папой спустились, папа опять постучал в дверь — и нам ее тут же открыла Катенька, которая уже была навеселе…

— А где ж вы пропадали? — спросила она. — А то гости уж заждались…

Судя по тому, что гости и вовсе не обратили внимания на наше появление, если они и ждали — то очень в тайне от себя и окружающих, а проще говоря — и вовсе нас не ждали…

— Я Алеше показывал следы от пуль… — сказал папа. — Ну, это ж часть семейной истории…

— Ты зачем Алексею глупости показываешь? — вдруг сотряс комнату тихий еще, но очень низкий голос дедушки… — Ты зачем ребенка всяким глупостям учишь? Зачем ему неправильные примеры для жизни даешь?

…Я уже потом понял, что мой дедушка был актером по системе Станиславского и очень верил в силу предлагаемых обстоятельств: ну, вот он себе придумал легенду про крестьянского отпрыска из деревни Константиновки — и ее держался столько лет, что ничего в нем почти от Косты Димитрова и не осталось…

Ну, что он иногда говорил с Катенькой на французиком и немецком — английский Катенька знала довольно слабо, видимо…

Но это, кстати, ни о чем не говорит…

Главное — вот эта самая мужицкая манера разговора — с заранее заготовленными неверными оборотами и грубыми, примитивными построениями фраз…

И эта манера в нем была именно от веры в то, что он — из крестьян, а не из каких-то там плюгавых болгарских недокормышей…

* * *

— Бубенец… — потом, уже дома и дни спустя, рассказывал мне папа… — Он очень ревнивый был — вот и ревновал тетю Лизу даже к фонарному столбу…

Я и вообще с трудом представлял, что такое ревность — хотя, конечно, маму к папе ревновал очень сильно и до истерик, что — как пояснял маме папа в ночных беседах, которые я подслушивал — все это происходило от очень сильного во мне Эдипового комплекса…

Но — ревновать маму к папе — это одно, а ревновать свою жену к фонарному столбу? Это уже извращение…

— Да… Хотя, конечно… — слегка задумался папа… — Хотя… Ну, я камень не стану бросать в родную тетку — но скажу честно, что поводы у Бубенца были… И не один, и не два… И — вообще…

Потом он подумал — или нет, повспомиал о прошлом еще одну минуту — и сказал убежденно:

— А вообще, он правильно делал, что ревновал ее ко всем — и я бы на его месте так же делал…

Мне все это было не слишком понятно, а потому я тянул папу за штанину:

— Так откуда на стене от пуль?

— Да погоди ты про пули… — раздраженно крикнул папа. — Я как-то раз к ним прихожу, они в кровати лежат, везде — шелковые покрывала, даже на полу, хрустальные бокалы, недоеденный молочный поросенок на серебряном блюде — и бутылки: разных форм, цветов, пустые, порожние… И этот Бубенец в исподнем — с револьвером в руке…

Я уж не помню, зачем я туда и потащился — но явно не по своей инициативе: то ли надо было что-то передать на словах, то ли — просто так передать, в виде банки паюсной икры или прочей снеди.

А тут этот Бубенец глаза вытаращил и говорит мне:

— Виктор! Сколько тебе лет?

— 19, — отвечаю…

Бубенец встает с кровати, слегка пошатываясь, берет бутылку водки и наливает полный стакан.

— Пей… — говорит он, протягивая его мне. — Пей!

Если я до того дня что и пил — так это вишневую наливку по праздникам, и — ничего больше… А тут — стакан водки!

— Оробел я… — признался папа. — И начал отказываться: ну, дескать, я не пью, и водки даже еще не пробывал, и вообще…

Бубенец вдруг жутко побледнел и начал рвать у себя рубаху на груди:

— Суки! До чего дожили? Ему — 19 лет, а он водки не пьет? Изведу контру под корень! Из своего верного револьвера всю эту быдлу покончу…

— А тут я вижу — Лиза мне жестами показывает — ну, чтобы я пил, от греха подальше… Я и выпил…

Бубенец хлопнул меня по плечу своим револьвером, закачался — и полез на кровать, сонно повторяя:

— Мы ж за них кровь проливали… А они теперь — и водки не пьют? Тогда пусть мне объяснят: за что же мы боролись?

* * *

— Ну… — Когда тебе он стучал по плечу — тогда револьвер и выстрелил, да? И пули попали в стену?

— Нет, конечно… Ну, я тебе рассказывал о важном моменте жизни — когда я в первый раз выпил, и это был важный момент, потому что водка мне понравилась, и врожденный страх перед ней исчез, и с тех пор я стал ее пить: иногда чуть меньше положенного, но очень часто — намного больше…

Если честно, меня все это мало волновало — а вот следы от пуль на стене…

— Так откуда пули-то были?

— Из револьвера… — вдруг как-то взбодрился папа, выплыв из не самых лучших воспоминаний на свет, где он был уже главным инженером крупного московского НИИ, лауреатом Сталинской премии и кавалером некоторых орденов…

— Понимаешь, опять у них там была пьянка, и этот Бубенец — хотя, повторяю, может и не без причин — приревновал тетю Лизу.

— К фонарному столбу?

— Ну, если это был псевдоним — то, и к нему, наверное… Но он не думал об именах и псевдонимах: взял свой револьвер и трижды выстрелил в тетю Лизу в упор…

— И…

— Все три пули были навылет: они пробили легкие и, вылетев, застряли в стене — следы ты видел…

…Тетю Лизу лично я не знал, но слышал от того же папы не так мало о ней — ныне живущей — чтобы поверить в эти сказки…

— И что? Она умерла после этого? — не без иронии, спросил я.

Ну, я ж знал, что она жива — а так приятно уличать собственных родителей во лжи, задавая им провокационно-риторические вопросы…

— Она выжила! — сердито сказал папа. — И не делай из меня идиота — ты ж знаешь, что она жива до сего дня.

— Да, знаю… — смутился я. — Но вот лично я ее никогда не видел — так что, судить о ее пребывании на нашем свете, мне не дано…

…Да-да… Свои детские монологи, которые вспоминаются десятки лет спустя — звучат как наши монологи в том самом возрасте, в котором они и вспоминаются…

Но я уверен: пусть слова и были более детскими, но суть-то была все равно — та же…

— Так что? Бубенец стрелял в тетю Лизу из револьвера — и настолько плохо, что не убил?

А еще — красный командир…

— Алеша… — сказал укоризненно папа… — Ну, что такое красный командир? Невежа без специального образования… Они все хороши шашками на плакатах махать, а как до дела — даже любимой женщины пристрелить грамотно не могут… Ну, что ты себе ложных кумиров возводишь? Окстись!

…И я понял, что судьба занесла меня в довольно снобскую семейку, и что снобизм — как и проказа — передается, видимо, по наследству:…

«Быть и мне снобом»… — с горечью подумал я…

И горечь была тем сильней, чем сильнее и откровеннее было мое понимание того, что я снобом не столько стану, сколько — уже им родился…

— А что было потом?

— Потом тетю Лизу увезли всю в крови, Бубенца забрали в МУР часа на два — но тут же и отпустили, суда — не было, просто Бубенец уехал с Молчановки, чтобы быть расстрелянным уже потом, в конце 30-х…

Ну, а бронь с нашего особняка была снята вскоре после его отъезда — и нас уплотнили до одной комнаты…

— Как это — уплотнили? — не понял я.

— Заселили особняк новыми жильцами, которых привозили на грузовиках с мебелью и посудой… И Сашку тогда привезли — их вселили на второй этаж: его, родителей его и его сестру… А потом мы с ним начали ходить вместе на тренировки, начали играть в футбол… Начали…

— У тебя не было ненависти к Сашке?

Папа непонимающе поглядел на меня.

— Ну, что он как бы приехал к тебе домой без спроса и расположился навсегда?

— Нет… — ответил папа. — Конечно, нет… К нам могли подселить кого угодно — но подселили Сашку. Так что — я ему даже благодарен…

* * *

Тягостное было застолье тогда, когда мы вернулись с папой со второго этажа, от его бывшего друга-футболиста.

— Виктор! — зарычал дедушка. — Посади Алексея на стул — а сам уходи, ты мне тут не нужен!

— Отец… — постарался возразить папа.

— Цыть! Ты с кем разговариваешь и кто тут у тебя отец? Уходи — я сказал, а малого оставь, он мне лучше гость, чем ты…

Моя мама постаралась смягчить ситуацию…

— Мы с Витей и правда, пойдем, — сказала она. — А Алеша у вас переночует — завтра я за ним приеду…

— Фирочка… — сказал дед маме. — Ты — желанный гость, ты мне душу греешь — так что сиди и не прекословь. А Витька дорогу знает — сам уйдет, ты только мне не перечь.

— Витька! — гаркнул он. — Ты дорогу знаешь?

Папе моему уже сколько было? Ну, если я родился в его 47, мне — почти 5, значит, ему было примерно 51 год, 52…

Он уже и Лауреат, и орденоносец, и начальник… И седой уже весь…

Мама захотела подняться со стула — но папа ее рукой остановил..

— Ладно. Все правильно: я ухожу — а все остальные пусть остаются…

— Тебя не спросили, сопляк! — загремел дедушка. — Кто тут остается — не твоего ума дело, а моего… А ты, знай, уходи!!!!

* * *

Вообще-то, это был юбилей дедушки — ему стукнуло 80 лет: оттуда и такое застолье…

Кто-то поставил на стол — частично освобожденный от бутылок и закусок — магнитофон, с подключенным к нему микрофоном, дедушка откашлялся и начал говорить…

Он сказал, что жизнь его не всегда была складной, но всегда интересной, и что он умрет в своем доме — хотя, лишь в одной комнате, которая осталось лично ему от того особняка, который он, лично, когда-то строил…

Ясно, я не помню многого из сказанного — но что-то я все же запомнил…

— Да… — сказал дедушка… — Многим может показаться, что это трагедия: построить свой дом и потом умереть в одной из его комнат, которую лишь тебе и оставили…

Да… Многим может показаться, что закончить карьеру в должности директора магазина, которым некогда владел ты сам — грустно…

А уж если совместить данные два факта — то тут можно просто повеситься от тоски… Так?

Все молчали…

— Не так… — Потому что, как я теперь понимаю, мне выпало великое счастье: умереть не на лагерной Колыме, а в комнате. И не просто — а — в одой из комнат моего — пусть, и некогда — дома…

Пусть, он и бывший мой дом — но все равно он навсегда останется моим, как ребенок, рожденный от этого отца, а не от другого…

То есть, не от Советской власти, а — от меня…

И про магазины я скажу… Там — то же самое… Я их создал, родил — так мне повезло довести одно из своих детищ до конца — то есть, до моей пенсии…

…Да… Жить в комнате — ранее имея весь особняк? Стать директором — ранее быв хозяином? Наверное, со стороны покажется это очень убогим…

Но — я смог прожить свою жизнь, я смог пережить все эти унижения — и теперь я счастлив, что унижений никогда и не было в моей жизни — они мне просто казались…

— Он умрет скоро… — услышал я чутким ухом чей-то шепот… — Тш… Ша… Ши…

— Ну… — сказал дедушка довольно. — Если магнитофон работает, то я могу повторить все вышесказанное по-английски и по-французски: — думаю, это понравится истории…

— Да… — загалдели все. — Конечно. Истории это просто необходимо!!!!

— Раз, вы так считаете — я начинаю свою речь заново, но на других языках — довольно сказал дедушка и затараторил…

Ну, любил он выделяться…

* * *

Магнитофон был, ясное дело, не чей-то, а папин — сам дедушка к технике относился недоверчиво и даже чай всегда пил не из чайника, а из самовара…

Магнитофон был папин — а потому на следующий день меня отвезли к нам домой от дедушки на такси… Магнитофоны тогда были здоровенные, я — сонный, так что было нас проще вести домой именно на такси…

А потом наступило лето — ну, не сразу, не вдруг — но наступило, освободившись от злого марта и громких первомайских демонстраций, как цыпленок от скорлупы…

И мы уехали на дачу — то есть, мы… Мы — уехали вместе, хотя я жил там практически один, потому что родители — работали, приезжали поздно вечером, если приезжали — короче, наступила обычная для меня приятная летняя жизнь…

И тут однажды папа на работу не поехал — что бывало, когда накануне он приезжал с важных банкетов…

Как я начал понимать в детстве — чем банкет важнее был, тем папа приезжал на дачу более пьяный…

И важных банкетов становилось в его жизни все больше и больше…

Ночью я просыпался — а спал я на террасе — и слышал, как мама и папа разговаривали в комнате…

— Я тебе клянусь, что я — трезвый… — умильно говорил папа и слышно было, что рот у него растянут до ушей…

— Ну, хочешь — я по половице пройду?

— Кто мне сам объяснял, что если тебе предлагают пройти по половице — значит, он пьяный? Раз предлагает — значит, пьяный. Ну, кто?

— Я… — радовался папа. — Но я это тебе это трезвый объяснял… И потом — на меня не распростр… Не распротр… Короче, я не о себе говорил — а о других. Так что, мне пройти по половице?

И он радостно хихикал, что приводило маму в полное бешенство…

…Главное, я свою маму не только бешеной — но и сердитой не видел, а тут — ну, как мне кажется — она впадала в ярость и начинала моего папу колотить…

То, что она его колотила — это было слышно: он даже падал на кровать, судя по стону ее пружинного тела, а по папе — мамины кулаки как дождь по цинковой крыше…

— Не бей меня… — давясь от смеха, умолял папа. — Мне щекотно…

Потом он засыпал, наверное — или просто мама его бить уставала — но в комнате воцарялась тишина…

…Утром папа всегда ходил довольно виноватый, а мама подходила ко мне и спрашивала:

— Ты что ночью слышал?

— Ничего… — врал я, отводя глаза в сторону.

— Твой папа вчера очень усталый приехал с работы… — Говорила мама. — У него очень работы много — вот, он и устает…

На участке мне было скучно — я на нем знал каждую кочку, каждый бугорок я по нему болтался целыми днями, да и в течении скольких лет? А потому я шел в гости — это обычный мой ритуал, ходить в гости — потому что мне нравилось, что в гостях меня чем-нибудь угощают, пусть и не всегда — и очень почтительно интересуются о моих делах…

На сей раз, я пошел в гости слева — на дачу оператора Косенко, который не вылезал из разных секретных командировок, ибо он был очень важный оператор по космической программе СССР, а уже шел 1961 год, и если он до сего времени снимал секретные спутники — то начал уже даже снимать совсем не секретные ракеты…

Этот дядя Гриша Косенко, как я теперь понимаю — он был жутко красив и жутко несчастен…

Красив? Ну, потом уже начали у нас показывать фильмы с главным югославским индейцем Гойко Митичем — и этот дядя Гриша был если и не его братом, то близнецом — точно… Сходство какое-то феноменальное…

Дядя Гриша вставал рано — и начинал обходить свой — довольно большой, участок — Совсем не 5 и не 12 соток — по периметру…

А еще — у них собака была, Дик, который был похож на дикую собаку динго…

И ему по всему периметру участка навесили на столбах стальной канат, к которому и прикрепили цепь, чтобы он мог запросто передвигаться по всему периметру…

Вот так они и ходили: дядя Гриша Косенко шел вдоль забора — а на несколько шагов, отставая от него, двигался лениво Дик…

Индеец в резервации с личным волком… Да, таким я вижу в памяти дядю Гришу Косенко…

Я с ним всегда здоровался — хотя он никогда мне не отвечал… Он просто смотрел на меня как на комара или ящерку, и шел дальше, а за ним гремела цепь его пса Дика…

Жена его — тетя Бетти — была родом из Одессы, работала всю жизнь в торговле — и ее даже раз посадили при Сталине: правда, не за политику, а за растрату…

Оттого и быстро выпустили…

Она любила об этом рассказывать и говорила часто, с глухой ненавистью в сторону Запада /как ей казалось, компаса ж не была, но — не суть и в этом/:

— По мне лучше в родной тюрьме баланду есть, чем жить там, на Западе, в разврате и с миллионами!

Ну, насчет разврата — я так понимал, что это у нее мечты о сладкой и иррациональной западной жизни… Но — как мне кажется — говорила она довольно искренне: нет, не хотелось ей на Запад, она была патриотом своей страны…

Потом уже, когда я читал Бабеля — я видел тетю Бэтти, потому что она была даже в чем-то ярче и сочней его персонажей… Эдакий Беня Крик с Привоза, в женском теле торгующий семечками…

Впрочем, что до тела — тут сказать трудно… Было ли оно вообще?

* * *

Если теперь, как я понимаю, бывшие подмосковные деревни заполнены миллионерами — по 100 штук на 1 гектар — и появиться на своем же участке не в костюме от Кардена и не в платье от Пако Рабана уже попросту невозможно, ибо по рангу нельзя — то в те времена была иная крайность в одежды: носили на даче не то, что уже нельзя было носить в Москве, чтобы тебя не забрали за нищенство — но носили то, что уж и вовсе, как бы, носить было нельзя в принципе…

Именно так: первой процедурой по приезде на дачу являлось — переодевание, и не главное, на чем там приехал — на «Волге» с оленем, на «Москвиче» или на электричке: распорядок такой негласный был: раз приехал на дачу, то сразу же переодевайся из человеческого в дачное…

А дачное — это было что-то из конца 40-х, с раздутыми коленями, цвета — уже почти непонятного, на плечах — облезлого и с заплатами в разных местах, как у огородного пугала…

Тетя Бетти носила на себе некогда ситцевый халат, из-под которого были видны ватные шаровары, какую-то жилетку в дырах и — поверху, кацавейку, настольно побитую молью, что она казалась почти кружевной…

Это не считая калош и шарфа, который ей заматывал голову, как у больного флюсом…

Я мало чего тогда в женщинах понимал, но отчего-то мне казалось, что будь я дядей Гришей Косенко, я бы тоже лучше ходил вдоль забора, стиснув зубы — ну, чтобы не ругаться на свою пропащую семейную жизнь и глядел бы вдаль — лишь бы не видеть своей драгоценной половины…

* * *

Я приходил на участок к Косенкам — сам открывал калитку, шел к их огромной даче — и там меня всегда встречала тетя Бетти.

Она всегда сидела с тазами, в которых она перебирала то клубнику, то крыжовник, то еще что…

Я вежливо здоровался.

— А… — говорила тетя Бетти. — Ну, чего дома нового?

— Все хорошо… — отвечал я. — Вчера папа опять приехал — такой усталый, такой усталый, что — совсем пьяный…

Тетя Бетти — ну, то, что было у нее там на лице под шарфом — покрывалась багровыми пятнами…

— Ах… Ах… Ах … — задыхалась она. — Смешной же ты парень…

Потом брала в одном из тазов ягоду — или малину, или клубнику, но обязательно уже слегка гнилую — и, давая мне, говорила:

— Ты трепач — так трепач, просто находка для шпиона…

* * *

Но вот как-то папа проснулся не самым ранним утром, встал, походил, подумал и вдруг сказал:

— Знаешь, что? Поедем-ка мы в Челюскинскую… На дачу к дедушке.

Я был очень удивлен — раньше я много раз просил, чтобы меня туда отвезли, но мне всегда отвечали, что — у нас и своя дача есть, и вообще…

Что — «вообще» — никто не пояснял, но я понимал, что это значит — ну, чтобы я отвязался и не канючил лишний раз…

Мы быстро собрались и пошли к станции…

Главное, вся дорога заняла минут 40, не больше: это вместе с дорогой нашей до станции и ожиданием электрички…

Я привык к нашей станции — «Заветы Ильича»…

Ну, что там есть косогор, и после него — поворот направо, а там уже до дачи — и рукой подать…

А на «Челюскинской» не было никакого косогора, все было плоское — как тарелка с манной кашей, и вообще — пыль, никаких тропинок в траве — а сплошные дороги без асфальта…

Правда, как оказалось — дедушкина дача была рядом с сосновым бором…

Это его папа так назвал — «Бор»…

А по мне — 10 сосен на бугорке, стиснутых дачами — никакого бора там и не было…

* * *

Дача у дедушки оказалась даже не столько степенной, сколько до неприличия новой — все 2 этажа сверкали сосновыми досками, совсем недавно покрытыми лаком…

То есть, это не дача была в моем понимании — а магазин, как у нас в поселке: тот тоже лаком сверкал и имел совершенно невыразительный вид, будто человек без лица…

Встретили нас там не то что хмуро — но настороженно как-то, да и вообще выяснилось быстро, что дедушки — нети… То есть, он есть — но сидит у себя, как сыч — и никого видеть не хочет…

Моему папе стало неловко передо мной…

Ну, все ж это тоже, как никак, его папа, а он — как сыч…

— А где он? В каком этаже? — спросил папа у тети Лизы, бывшей пулеметчицы у Чапаева. — Ну, где это у него «у себя?»

— А… — протянула тетя Лиза, жуя папиросу… — Ты ж его последней блажи не знаешь… Он себе дом построил… Свой. Самостоятельный…

И она очень виртуозно сплюнула сквозь золотые и стальные зубы.

— Старый мудак!

Слово мне понравилось.

— А что такое мудак? — спросил я у папы.

— Человек со странностями… — ответил он.

— Мудак — он и есть мудак… — вздохнула тетя Лиза…

* * *

Короче, выяснилось, что мой дедушка, не будучи строителем и вообще, человеком далеким от строительных профессий, сам построил себе дом…

То есть, он его не очень и построил, а так — купил какой-то старый вагончик у бывшего железнодорожника, заменил очень гнилые доски в нем на не очень гнилые, а еще — приделал к дому 8 чугунных колес, которые ему достались уж не знаю, откуда, но — достались, судя по тому, что он их приделал к своей развалюхе…

Ну, мы с папой потащились куда-то в глубину обширного сада, где и стояло это нечто, похожее на грузовик, но украшенный крышей и со срезанными колесами…

Я сразу вспомнил книжку, которую не так давно прочитал — «Хижина дяди Тома»… Но там, вообще, был некий старый негр Том, а тут — мой дедушка, и оттого у меня нехорошо как-то защемило под ложечкой…

Папа долго стучал в дверь…

То есть, если бы он быстро и сильно стучал — дверь бы отвалилась. Но папа это понимал — а потому и стучал как-то медленно и очень грустно…

Наконец, открылась дверь, и на пороге показался дедушка…

Был он одет в косоворотку, которую тоже, видать, купил все у того же железнодорожника вместе с вагончиком… Ну, условие такое. Наверное, было: кто купил вагончик обязан купить и косоворотку…

Дедушка недобро посмотрел на нас с папой, будто подмечая подвох в наших лицах.

Подвоха не было — было сплошное удивление…

— Ладно, проходите… — сказал он. — Раз приехали…

Мы осторожно стали затискиваться в домик: он имел одну комнату с диваном и столом, в нем было сыро, пахло мышами, немытой посудой — хотя посуды в нем и не было, сухарями и гнилым деревом…

Уселись мы все на диван — как женихи на выданье, все — в ряд, хотя и очень разных поколений…

— Вот, Виктор… — сказал назидательно дедушка, обращаясь к моему папе. — Наконец и у меня теперь есть дом…

— А что? — удивился папа. — Ну, у тебя и особняк уже был, и не один… Ну, и дача тут… Это что, не дома?

— Молод ты… — ответил дедушка. — Неприлично молод… Каждый человек иметь свой дом должен, не со всеми вмести — а исключительно свой… И потом…

Он задумался…

— Особняк вот на Молчановке… Отняли же у меня большевики? А эту конуру — и брать никому не надо, и никогда не захочется… Но — в ней есть кое-что поважней, что в особняке…

— Что же? — удивились хором мы с папой…

— Колеса… — ответил дед. — Вот, если мне все тут надоест, то я возьму этот дом — а к нему ручка привязана и примотана — и пойду на все четыре стороны… Куда захочу — туда и пойду… И — никто мне не указ, а у меня везде — крыша над головой…

* * *

Потом меня спровадили — погулять…

Ну, это так называлось — гулять, просто я мешал папа и дедушке в их непростом разговоре, а потому — выперли, и выперли…

Пошел я к большому дому — к тому, новому и в лаке — и тетю Лизу встретил…

— А вы — героиня гражданской войны? — спросил я уважительно.

Она на миг задумалась.

— Конечно, героиня. Ты б побыл полковой блядью — тоже стал бы героем…

Я понял, что маленьких детей она не слишком любит — а потому пошел за калитку…

А там тележка была… И мужик сидел на козлах. И такая жульническая физиономия у мужика была, что сразу вызывала улыбку…

Я и улыбнулся.

— У тебя что-то старое есть?

— Ну… — замялся я. — И старого нет, да и нового мало… А что?

— Мы — старьевщики… — доверительно сказал мужик. — Ну, старое берем, новое крадем, тебе этого еще не понять… Зато я продаю пугачи с пробкой — 50 копеек штука…

— А посмотреть можно?

— Смотреть — бесплатно! — разрешил мужик и вытянул из-под рогожи настоящий пугач…

В руки мне его он не дал — но дал зато обозреть с близкого расстояния.

И точно, настоящий пугач, как в кино или книгах… Порох набиваешь, пробка вылетает… Но не навсегда вылетает — она на веревочке, ее искать потом не нужно…

Ну, знатный пугач…

— Да… — сказал я… — Вы подождите — я пойду деньги возьму… И вернусь… И — куплю…

Это у меня просто реальность сплелась с мечтами. Ну, откуда бы я взял 50 копеек? У папы с дедушкой? Там свои беседы, им не до меня…

У бабушки? Так она даже не особо со мной говорила: подожмет губы, скажет — Алексис — и все, план по нежности на пятилетку выполнен…

— Тетя Лиза… — начал клянчить я. — Вы ж бывший военный… Военная. А тут пугач всего за 50 копеек… Может, вы мне дадите недостающую сумму?

— А сколько не достает? — спросила она жестко.

— Ну, ерунду… Всего 50 копеек…

— Мне не денег жалко… — вдруг сказала тетя Лиза и в лице ее появились человеческие черты. — Просто, ненавижу я, когда мальчики играют в войну и всякое там подобное говно… Да и девочкам лучше учиться, а не шлындрать по всяким революционным бандам…

— А… — только и ответил я.

Мне было очень грустно — но я знал, что лучше помнить о том, чего не имел, чем забыть о том, что купил…

— Ясно…

* * *

За калитку я возвращаться не стал: ну, как взрослый же, обещал вернуться с деньгами, а денег и нет…

В большом доме бабушка варила варенье и слизывала пенку с огромного алюминиевого половника, явно не собираясь со мной этой пенкой делится…

Ну, и поплелся я к дедушкиному домику на колесах…

Решил не заходить в него — а так, подслушивать у окна: очень мне в ту пору нравились взрослые разговоры…

— Виктор… — говорил дед. — И ты пойми — сумасбродство никогда не бывает случайном, оно закономернее, чем унылое прозябание…

Да уж… Хитрец… Был великолепно образован, знал в совершенстве несколько языков, английский — так и не хуже русского — но только после революции резко опростился и стал рассказывать о своем деревенском происхождении, которого никогда и не было… Станиславский и ученики…

Но не это главное…

Дед был — как я потом понял — истинный философ… Не трепач, а именно тот, кто доводит свои идеи до конца в воплощении…

— Мой дом — моя крепость… — говорил он. — А зачем мне крепость, если я не могу с ней уйти в никуда? Ну, скажи…

— Да, все так, но… — мялся папа.

— Цыть! — зыркнул глазом дед — аж стекло помутнело. — Что в тебе есть?! — Ни духа, ни достоинства!

— Ну… — как-то смутился папа. — Я тоже… Я человек! И прошу это понимать!

— Человек… — горестно повторил дедушка… — Но — какой? Задумайся, Виктор, о душе!

Папа чуть не заплакал, а потом каким-то петушиным голосом прокричал:

— Да думаю я о душе! Думаю! Только вот — не надо меня оскорблять!

— Хм… — вдруг усмехнулся дед. — Да кто тебя оскорбляет? Шучу я так, шучу… Юмор у меня этот… Народный…

* * *

Потом мы с папой шли к станции — через сосновый бор, который и мне уже стал казаться бором, да и вообще — идти было долго…

— А тетя Лиза — очень мудак… — сказал я.

Папа даже остановился.

— Не смей так говорить о женщине! — сказал он.

— А что, она не странная?

— Нет! Она несчастная!

— Ладно… — ответил я и замолчал…

Мы долго так шли — молча…

— Знаешь… — вдруг сказал мне папа. — У тебя необыкновенный дед…

— Конечно… — подтвердил я. — Он же мудак…

— Нет… — ответил папа, скривившись. — Он очень гордый и достойный… Знаешь, я уверен — когда ему все надоест, он возьмет свой дом за ручку, как тележку — и уйдет, куда глаза глядят… Я его давно знаю, с рождения — он это сделает… Какой же он молодец…

* * *

Прошло с тех пор — почти 50 лет.

Дедушка мой умер на моих руках…

Он никогда никуда не ушел со своим домом — даже туда, куда глаза глядят…

Но не это важно…

Важно, что он мог это сделать в любой момент своей — такой непростой и довольно управляемой им самим — жизни…

Может, кто-то другой и не мог — а моему деду это было доступно…

ЭПИЛОГ

Умирал дедушка очень достойно…

Без истерик, драм, слез, речей…

Было 8 марта 1961 года… Меня привезли туда, на Молчановку.

Снега было много — я это запомнил…

Мы все — я, Катя, моя кузина Марина, старше меня на 20 лет, дед — сидели в комнате с голубой изразцовой печью… В единственной, оставшейся для нас…

— Устал я… — вдруг сказал дед и потянулся к кровати… — Пора умирать…

Он лег на кровать — и застыл…

— Я скорую вызову… — заверещала Катенька.

— Мы скорою… Дедушка… — заверещала Марина.

— Дуры… — скривился дед. — Им говорят, что умирать пора — а они Скорую хотят…

Пауза.

— Все бабы — на кухню! — приказал сильным голосом дед. — И — никакой Скорой, как я решил — тому и быть. А я с Алексеем хочу поговорить.

Ну, в том доме как-то возражать было не принято — оттого мы и остались с дедом один на один…

— Алексей! — сказал дед торжественно. — Я хочу тебе передать по наследству то, что у меня есть… Это — человеческое наследство, не денежное!

И он — начал говорить…

Вот ведь странность…

Начало я четко помню — и про наследство. И про человеческое…

А потом вот — ни слова, как вата через уши набилась… Умер он минут через 15…

Закончил фразу, поглядел на меня любяще — как никогда прежде и не смотрел — и откинул голову на подушку…

Я вышел из комнаты, доплелся до кухни, нашел там Катеньку и Марину.

— Дедушка умер… — сказал я. — Он больше не дышит…

Марина зарыдала…

— Цыть, дура! — хрипло сказал я в свои 5 лет. — Ну, не порть красивого момента…

— Я… Это! Я университет… Я! — забормотала Марина. — И на 20 лет старше… И у меня красный диплом…

Катенька на нее глянула строго.

— Сказано тебе — цыть? Ты чего, не слышишь, что тебе мужчина сказал?!

P.S.

Домик на колесах…

Мне всегда безумно нравилась эта идея — но воплотить в реальность мне. Конечно, не дано… Наверное, надо сначала построить свой огромный особняк, потом жениться на красивой и глупой… Короче, надо что-то сделать такое, чего я в своей жизни — трижды не смог…

Но вот какая получается тут игра теней…

Особняк моего дедушки — то есть, в какой-то степени и мой — стоит по сей день на Малой Молчановке…

Ровно напротив шестиэтажного черного дома с черными же львами, в котором теперь размещается консульство Бельгии…

Папа мой, в 1958 году был ведущим специалистом по ядерной энергетике на Всемирной выставке, которая тогда проходила в Брюсселе…

За год проживания там, он выучил французский язык, которого никак не мог освоить в свои гимназические и школьные годы…

И так получается, что живу я в своем доме, в Бельгии…

Случайность?

Не думаю…

Мне кажется, что тот дом, дом на колесах моего дедушки стронулся с места и поплыл через города и страны…

И — пришел ко мне уже не в виде особняка с Молчановки, а — маленького домика в Бельгии…

Через папу, через дедушку — он дошел как бы до меня…

И когда мне говорят приятели, что вот, я имею права наследство на тот самый особняк, который теперь стоит миллионы — и совсем уже не рублей, и что мне надо бороться за свои права — я лениво отвечаю:

— Не буду я… Мне намного дороже те дома, что на колесах, а не те, что на фундаментах…

Апрель-июль 2006