Есть истории, которые меня не оставляют равнодушным — а напротив, вытягивают сердце, как вытягивает паук кровь из жертвы…

Правда, таких историй — мало, и все они имеют непосредственное отношение ко мне, но все равно — они есть, и проживать их каждый раз в воспоминаниях все больнее и больнее…

А начало этой истории было очень веселым, не сказать бы бесшабашным…

Мне было 15 лет, из школы меня выгнали за антисоветскую агитацию — правда, сказали, что в КГБ не сообщат — а это по тем временам было очень смело и даже неправдоподобно свободомысленно…

Думаю, они мне соврали и в этом, потому что следователь КГБ потом уже, когда он занимался моим дутым делом, что-то говорил про мои школьные проделки и выговаривал за антисоветский ход мыслей в моей — некогда — полудетской голове…

Но, если следовать упрямым фактам, а не пустым умозаключениям и догадкам — меня выперли из математической школы № 444 и я, совершенно случайно, как это и бывает всегда, оказался в Школе рабочей молодежи № 139, что на Проспекте Мира. И не просто там в какой-то школе, каких сотни были разбросаны по Москве, а — в единственной и неповторимой Школе заочного обучения…

Потом уже — мой приятель на год, а так — учитель химии из этой школы, Иосиф со звучной фамилией Ебецкевич — объяснил мне мистический смысл создания данной школы: она была нужна для тех сотрудников милиции и прокуратуры, которые работали на незаметных должностях, не имели среднего образования и были готовы потратить несколько лет на его получение…

То есть, трюк был в том, что в этой школе можно было учиться вечно, и в конце — все равно получить заветный аттестат зрелости…

Система заочного обучения не давала ощутить себя человеку второгодником или третьегодником — там была система зачетов, которые были неограниченны во времени… То есть — у кого-то на зачет уходил год. У кого-то — пятилетка, разницы особой не было… Хотя, для меня разница была — я хотел закончить, выгнанным из 9 класса, все это обязательное среднее обучение за несколько месяцев — что, впрочем, у меня потом и получилось…

Но тогда, когда я попал в эту школу — откуда мне было знать о благополучном окончании данной авантюры? Не всякий человек — Кассандра, и не всякий — может заглянуть в будущее… Что, кстати, мне всегда и нравилось в человечестве. И это — почти все, что мне в нем нравилось…

* * *

Что такое компания?

Не знаю…

Ожегова открывать — лень, а так вот сразу сказать, что — «Компания — это общность людей, связанных одним социальным статусом и общими интересами» — как-то язык не поворачивается, слишком уж суконно получается…

Хотя вот — насчет социального статуса…

Был Вячик — сын генерального Прокурора СССР, живший на Калинском проспекте, в башне. И носивший солдатский дубленый полушубок… Да, гнида он был редкая, однако, в компании должны же быть свои гниды — без этого нельзя…

Был Гена — сын дипломатши из МИДа. Гена, который, собственно, меня в эту компанию и затащил — человек восторженный настолько, что лет через 10 после описываемых событий он сошел с ума.

Был еще Сережа Фещенко, Фе — сын генерала и ткачихи… Его мама верно поняла пользу для себя от такого брака. А потому быстренько, словно опасаясь, что ее муж-генерал помрет, поступила в МИМО, закончила его и стала работать в МИД, как и мама Гены…

Кстати, мама Фе оказалась прозорливой — только она успела поступить на работу в МИД, как тут ее муж-генерал и помер…

Еще был Панфилыч — внук легендарного генерала Панфилова, жуткий алкаш и противник армейской службы. Я ему потом самолично резал вены на руке, чтобы от армии откосить… Ну, и наставления давал — как и что надо делать в дурдоме… Результат не превзошел ожиданий, но полностью им соответствовал — от армии Панфилыча освободили.

Еще был Колеся — гениальный математик, но он уже столько лет в могиле, что как-то трудно о нем говорить, а то кажется сразу, что держу я в руке череп бедного Йорика…

Ну, и еще — Леша Виноградов — кстати, сын покойного генерала, которого в 40 лет то ли пушка переехала, то ли БТР: учения шли, а он куда-то там сдуру не вовремя сунулся… Ну, вот и помер — оставив вдову при приличной пенсии, а сына — без отца…

* * *

Пишу вот сейчас, вспоминаю, и только теперь доходит, насколько милитаризованной — по родителям — была моя компания: тогда я вообще об этом не думал… Ну, куда не плюнь — сплошные умершие генералы…

* * *

Итак, был январь, меня успели выпереть из одной школы и я, всем назло, усапел записаться в другую, ту самую. Заочную, и даже несколько зачетов за девятый класс успел здать. Как — раздался телефонный звонок.

— С-с-старик!

Это звонил восторженный Гена — он заикался и — по восторженности — даже гордился этим, оттого несколько заикание и утрируя… Ну, да — в те времена хотелось хоть чем-то отличаться от общей массы.

— С-с-старик! Мы тут в клизьме, полная халява — так что, приезжай…

* * *

Есть переводчики с английского на китайский — даже таких я видел…

Есть простые и туповатые ребята — переводчики с китайского на русский…

А я вот — как получается теперь — переводчик с тогдашнего сленга на русский язык, чем особо не горжусь. Но чего — очень сильно — и не избегаю по стыдливости… Ну, я как бы мост между двумя реальностями одной страны, которая — если подумать — уже превратилась в две, как Англия и Китай, скажем… И потому я даже ощущаю теперь себя значимым, как переводчик с китайского на английский…

Клизьма…

Так называли в те времена Клязьменский пансионат…

Вообще, на Клязьме тогда было 2 пансионата — Клязьменский и «Березка»…

Ну, «Березка» пользовалась дурной славой — там отдыхали только богатые или очень богатые… Вот, мой старший брат — кандидат наук — туда поехал и познакомился с парикмахершей, которая его потом года два содержала, пока ее с моим братом ее муж не застукал… Брат — кандидат в мастера по боксу — неверно понял ситуацию, и на желание — резонное — ее мужа избить его, отреагировал очень грубо: сам избил его…

Ну, там страсти, слезы, кровь, сопли — как подтверждение расхожей бразильской истины, что богатые тоже плачут…

Но это все — «Березка», а клизьма — это был демократический бордель…

Там не было богатых парикмахерш — а очень нищие студентки, в глазах которых стыл ужас от происходящего и такое же желание, как у диких шакалов в период случки…

Теперь — второй резонный вопрос: откуда в клизьме появлялась халява?

Ну, это очень просто…

Комната была на двух, скажем, человек. И многие — по глупости — покупали вдвоем путевки на срок студенческих каникул…

То есть, для них халява халявой не являлась…

Чего нельзя сказать про остальных — их приятелей и полузнакомых, которые как мухи на мед летели в эту клизьму, быстро заполняли своими телами и храпом маленькую комнату и делали жизнь законных ее обитателей — невыносимой…

Собственно, Гена мне и сказал об этом — это я уже перевожу с китайского на английский… То есть, прямым текстом он мне сказал: «Приезжай. Всем тут хватит добра и света под веткой сакуры…»

* * *

Мне даже маму уговаривать долго не пришлось — она и самого Гену знала. И знала о том, что он — отличник мехмата МГУ…

— Думаю… — сказал я ей задумчиво, наполнив глаза поволокой. — Думаю я, что не так просто мне сдать математику в этой заочной школе…

— Что же делать? — всполошилась мама. Недавно оправившаяся от первого инсульта.

— Ну, тут репетитор нужен…

— А где его взять? И потом — где денег на него взять?

Ну, этих вопросов я и ждал, а потому сразу и ответил:

— А Гена тебе чем плох? И деньги он большие не возьмет — ибо их ему никто и не даст…

— А где ж ты с ним заниматься будешь?

Тут я все маме и объяснил, и — после недолгого благословения — был отпущен на Клязьму для занятий с Геной математикой…

И пусть никто не говорит, что моя наглость не имела границ — границы она имела. А вот наивность моей мамы…

* * *

Я всегда считал — да и теперь считаю — что совесть нужно иметь… небольшую, может — но иметь ее нужно…

Именно поэтому я безропотно взял дрова, которые именовались лыжами исключительно по недоразумению… Ну, эдакие обтесанные пни, на которых мама сдавала ГТО в каком-то неясном году и которые с тех пор стояли на балконе…

Крепления там были замечательные.

Ну, они были замечательными не самим креплением, сколько названием — «Ротафеллы»… Тут сразу и рот с тефтелями вспоминался, и собаки ротвейлеры — порода, которая только-только начинала входить в моду, и летчик Гастелло, и много всего неприличного, что начинается со слова «в рот»…

Главное, под эти крепления нужны были ботинки — и не простые, а лыжные, и не просто лыжные, а с четырьмя дырками у мыска…

Ботинки-то были. Но — размеров на 5 меньше, чем того хотелось бы, и размеров на 7 меньше, чем было реально просунуть хоть один мой мизинец…

Мама просто даже и не знала, что делать…

— Ну, как ты с лыжами без ботинок поедешь? — чуть не плакала она. — На новые ботинки у нас денег нет, может — ты походишь по комиссионкам?

Плохой бы сын так и поступил — заморочил бы родной маме голову, пошел бы по комиссионкам и купил бы редкое барахло, в качестве ботинок, да еще и с четырьмя дырками…

Но я всегда был хорошим сыном, а потому и ответил тогда:

— Мама! Я как в пансионат приеду — тут же и ботинки найду… Там же все на лыжах ходят, и у всех крепления — «Ротафеллы»…

В одном я не врал — тогда других креплений лыжных и не было…

Мама меня отпустила — отварив синюшную курицу и дав мне денег на то, чтобы я заплатил Гене на репетиторство…

Так я и уехал — с лыжами, курицей и деньгами…

Если честно, то только обладание последними и грело мою — тогда еще очень дерзкую и равнодушную — душу…

* * *

«Мама — светлая королева…»

Это из Булгакова, из «Дней Турбинных»…

То есть, из «Белой гвардии»…

У меня был один знакомый — старше меня лет на 15… Детдомовец, кстати… Так вот, он когда напивался, то хватался за голову руками, как подстреленный, и выл:

«Мама… Светлая королева…»

Тогда я считал его припадочным.

Теперь я его — как мне кажется — слабо начал понимать…

* * *

Я ввалился в номер пансионата — с лыжами наперевес — и мне даже здороваться не пришлось: гомерический хохот забил мне уши…

— Лыжи… — стонали все, кто был еще что-то в состоянии говорить…

— Он… Он… Ах… Он будет тут кататься… — дергая ляжками, кричал Виноградов. — Ну… Он спортсмен…

И — новый взрыв хохота…

— Зд… Зд… Здоровый образ жизни он тут… Б… Б… Будет вести… — разрыдался Гена.

Я только к Гене и обратился — ведь это он меня сюда пригласил.

— Гена… — сказал я. — Меня мама отпустила сюда, чтобы я занимался с тобой математикой. И лыжи она мне тоже всучила. Ты б на моем месте что, отказался?

Это потом уже — много лет спустя, когда Гена сойдет с ума, его мама — которая была очень милой и приятной женщиной — будет звонить мне и плакать в трубку:

— Алексис… Что мне делать? Он бегает по комнате и онанирует у меня на глазах…

Я чуть подумаю тогда и отвечу — скорбно и очень жалея ее:

— Вы не огорчайтесь так… Просто — отведите глаза в другую сторону…

Но тогда, на Клязьме — Гена был еще почти что в себе, а потому он как-то сразу успокоился и честно ответил:

— Д…д… Мама мне две пары лыж д.. дала бы — я бы их тоже взял…

И смех вообще увял. В комнате стало тихо…

— Алексис, — сказал Панфилыч. — Как я понял, у тебя есть деньги. Пойдем в буфет и купим ящик пива.

— Пойдем… — ответил я, протягивая ему лыжи.

Он бережно поставил их в угол.

— Выстави их на балкон! — закричал Виноградов.

— Дех… — сказал Панфилыч, который дружил с Виноградовым с детского сада. — Если надо — я тебя на балкон выставлю, а не лыжи. Умей ты уважать чужую любовь…

Потом он мрачно сплюнул на пол и сказал:

— Так чего, Алексис? Идем за пивом?

* * *

Сказать, что жизнь в пансионате бурлила — значит, вообще ничего не сказать…

Спали мы часа по два в сутки — и то, не уверен…

На второй день, придя в себя после страшнейшего похмелья и опохмелившись — я познакомился с девушкой Ларисой…

Она была настолько же красива, насколько и глупа…

Для оправдания — повторю, что мне было тогда 15 лет — и потому я верил в разные идеалы — впрочем, как верю в них и теперь — лишь с той разницей, что тогда я верил слепо, а теперь, набравшись опыта, я верю вопреки…

Она училась на первом курсе МАИ, а я — по изначальной своей версии — был на третьем курсе Литературного института…

Изначальная версия? Закон вранья: если уж начал врать, то ври, но — одно и то же…

Итак. Лариса…

Помню, в холле пансионата, мы сидели, и я ее охмурял…

Как охмуряют? Ну, таких, как Лариса никак, они сами охмуряются…

Я не знаю, что у них в головах, но такое впечатление — что сквозняк и проходной двор…

— А над чем ты сейчас работает? — кокетливо спрашивала она.

Проблема была в том, что я постоянно забывал, на каком отделении я учусь — на прозе или поэзии… Надо было б сразу сказать — я учусь на драматургии, у Арбузова — но так некстати все вышло, что я этого не сказал… А надо… Ну, после драки…

— Над поэмой… — ответил я, хватая ее острое колено… — Да вот, так…

— Но ты же писатель?

Голубые глаза — красивы. Когда они умные. Но когда они глупые — они похожи на изжеванную промокашку.

— Эх… Я и есть писатель. Но вот Пушкин — он писал романы в стихах. А я пишу — стихи в романах…

— А название уже есть?

— Есть… — ответил я. Подумал с минуту и продекламировал: «Хиппи — не волки, а люди!»

… Ясно, что она была дурой — но даже она тут же заметила:

— Этого не напечатают…

— Да… — легко согласился я. — Но это я для души пишу. А для славы — роман про чекистов, примерное название — «Чистые руки — холодный взгляд!»

— Да… — уважительно протянула она. — Ты очень талантливый…

* * *

Я уже давно заметил — не тогда, в 15 лет, но много после — что после таких признаний, что я талантливый — тут все и начинает приобретать сексуальный смысл…

Не скажу, как это связано в женских головах — талант и секс — но что связано, это точно…

Я даже спрашивал у знакомого горбуна, который занимался фотографированием порнографических открыток. — Ну, что? Когда тебя признают талантом — тут все и меняется?

— Точно… — удивился горбун. — А ты что, за мной подглядывал?

И он тут же начал рассказывать разные похабные истории из его жизни — так что, я уже и не рад был, что навязался с расспросами…

Но что я понял в свои 15 лет — это то, что женщины любят таланты…

Главное, у талантов по определению — характеры так себе, самомнение — выше крыши, что они таланты — тоже сказать никак нельзя, пока они живы, а уж как померли — о них забыли, а потому оценить талант уж никак невозможно…

— Но как же все это происходит, почему? — спрашивал я тогда у горбуна, который был меня старше лет на 40 и по моему мнению уже пережил возраст пророка Мафусаила. — Почему?

— Женщины любят ушами! — ответил он мне…

Я взглянул на него очень косо и злобно — и он тут же понял, что я читал «Хамара хасия виака», то есть — «Три ветви персика», эдакий сексуальный трактат, который мне давал когда-то Гена, и мы с ним, как два первоклассника, открывшие букварь, удивлялись даже не тому, что буквы есть, но что они иногда стоят совершенно в неожиданных позах…

— Я не о том… — чихнул горбун. — В ухо можно только по любви, да и то, если ничего другого у нее нет. Я тебе говорю философски! И — в принципе… Женщины любят ушами, потому что им чем чаще врут, тем чаще они и любят…

Горбуна звали Исай, он был похож на нахохленного воробья, постоянно платил алименты на бесчисленных детей и был при этом очень гордым человеком — именно потому, наверное, и умер от обширного инфаркта…

* * *

Когда мы шли к Ларисе в номер, она все допытывалась, как я пишу романы…

Я вяло отмалчивался, делая вид, что не собираюсь ни с кем делиться профессиональными тайнами…

Потом она очень ловко выставила подружку, с которой я даже поговорил — она была из города Черновцы и пахла солнцем и маслинами… Запах солнца мне в ней понравился. Хотя вот запах маслин — не очень…

— Я тоже жил в Черновцах… — соврал я подружке…

Вот, говорят, что есть время разбрасывать камни, есть время их собирать…

Тогда я, скорее. Их разбрасывал — но почему-то в виде вранья…

— А ты где жил?

Наивный вопрос… У меня даже и сомнений в ответе не было:

— На улице Ленина…

Ну, а в каком городе тогда, да даже и сейчас, нет улицы с таким названием?

Подружка поверила и заголосила:

— Так, это ты рядом с райкомом жил?

— Да… — подтвердил я. — У меня папа там был — второй секретарь…

Еще правило. Если врешь — ври так, чтобы не проверили… Имя первого секретаря — всегда на слуху, а вот имени второго — никто не знает…

— Ой, а у меня папа — первый секретарь… Как здорово…

— А мой папа теперь работает в разведке — так что своему папе даже о нем и не говори. Иначе всех нас расстреляют…

— Ой…

Солнце ушло — остались одни маслины…

И папа мой — физик. Который умер год назад — думаю, что как человек с юмором, посмеялся над этим разговором…

Ну, если он взирал с небес — на что я тогда еще сильно надеялся…

— Алексис! — приоткрыла дверь Лариса. — Заходи, я тебя жду…

— Идите, конечно… — залепетала подружка, отчего-то перейдя на вы…

Думаю, она очень испугалась слова «расстрел»…

* * *

Один мой приятель говорил, что любит кривоногих женщин…

Ну, застолье, баб нет, водка и килька без томата с вытаращенными глазами…

То есть, атмосфера тихого семейного праздника, когда никто никому не врет…

Вот…

И этот приятель ту со своей, как бы, формулой любви:

— Кривоногие — легче отдаются… И чем кревоножее — тем легче…

— Вальтер… — схватил его кто-то за рукав замшевого пиджака…

Да… Пиджак был куплен в комиссионке, имел поносный неприличный цвет, но зато сразу делал из Вальтера не просто бабника и алкаша, а кинорежиссера…

— Валь… Но кривые ноги — это ж… Ну, нонсенс… Посмотри вот у Венеры Милосской — рук нет, зато ноги есть, и прямые…

— С безрукими, — оживился Вальтер. — Тоже все быстро и просто происходит… Но я не о том… Я о кривоногих… И вообще, снобы, вы просто поймите — ноги всегда за ушами… Их просто не видно…

Чудаков — это фамилие, а не кличка — знаток женщин — сказал задумчиво:

— Все зависит от позы. Впрочем, если кривизна ног раздражает — она всегда будет за ушами: позы тоже нам не аргумент… Позы — это наитие и подсказка, но никак не жесткая рекомендация…

Все знали, что Чудаков сидел по делу о публичном доме, в котором он был главным… Ну, сидел и сидел… Трепали злые языки, что в лагере его опустили, да так — что по 100 минетов в день… И это возможно… От тюрьмы, да от сумы… Только вот, когда я слышал подобные разговоры, мне просто хотелось умереть и отключиться от этого мира — раз и навсегда…

* * *

Любовь к ближнему — это не просто в Библии, это — свет изнутри…

Да, я был циничен уже в 15, но — как же я любил этот мир…

Любил, его не зная совсем…

Самое странное — я продолжаю его любить… Зная теперь слишком многое о нем…

Нет, мы не любим мир за то, что он хорош или плох…

Мы любим или не любим его лишь за одно — за факт его существования…

* * *

Лариса была податлива, я был неопытен, все происходило, как в мультфильме — модном тогда — «Ну, погоди»…

— Ну, погоди… — шептала Лариса.

Я б и погодил, но — как? Те 15 секунд, предназначенные на секс — они просто уменьшались с космической быстротой, когда на старте ракеты считают:

— 15, 14, 13… 2, 1, пошел!

Вот этого самого «пошел» я и не хотел допустить — трусов запасных у меня с собой не было, да и вообще — что это такое, если девушка есть, а ты тут — хоть и все сделал, но — без постороннего участия?

Итак, годить я не мог — то есть боялся перегодить — а потому и взял ее бурно, как некогда русские боевые части крепость Измаил…

Впрочем, она так сильно и сопротивлялась, как крепость — думаю, все шло от неверного воспитания и мысли, что мужчине отдаваться можно только с боем…

Как в фильмах — и русских, и американских, эдакий шаблон — после нашего соития — а назвать его иначе и невозможно — я лежал и курил…

И я себя ощущал таким крутым, как американский актер О’Нил в фильме…

Ну, название я забыл — но все равно, чем же я хуже О’Нила?

Видать, она тоже разные фильмы видела — а потому лежала на моей правой руке, зараза, и чихала как сумасшедшая от табачного дыма…

Но лежала и делала вид, что ей все ужасно нравится…

Хотя, что там могло понравиться за 10 секунд? Ну, если только моя недовольная улыбка…

* * *

Когда я выхожу из запоя — я не сплю, но — пытаюсь спать…

Я пытаюсь, но мысли навязчиво лезут в голову, как пчелы в не так дано брошенный улей…

Эти мысли хаотичны — хотя, бывают ли мысли стройными и в строю.

Итак, я не сплю, хотя и лежу с закрытыми глазами…

И эти назойливые пчелы-мысли кусают меня в мозг с такой скоростью, что я даже и не понимаю, как это возможно…

Но я это я не понимаю — а им плевать: они кусают и кусают…

Обиднее всего то, что ничего хорошего не вспоминается — только плохое…

И не то, что мне сделали — а что сделал я…

Этот постоянный гул в голове, это постоянное сопение, как из пробитого пулей воздушного шарика…

И тут, совсем некстати — конечно — я вспоминаю из моего любимого писателя Чехова, из «Каштанки», которую я ненавижу…

Да, Каштанку — как роман — я ненавижу…

Но есть там замечательные фразы, которые достойны понимания…

Вот, я и вспоминаю одну такую фразу…

«Так жить нельзя… — подумала Каштанка. — Нужно застрелиться!»

* * *

В комнату, где мы лежали с Ларисой, ворвалась толпа моих приятелей.

Конечно, я очень удивился — но виду не подал…

А они все разом сразу к этой Ларисе бросились, будто меня там не было, и заорали:

— А ты знаешь, сколько ему лет? Тебя посадят и за изнасилование, и за совращение малолетних…

Лариса — дура была, но — достоинства у нее не отнять.

— А тебе сколько лет? — спросила она именно меня, как бы не обращая внимания на моих орущих приятелей.

Я не соврал — сказал правду.

— Ты хороший мальчик… — сказала она мне. — А мужчина плохой, потому что еще — мальчик…

Меня это обидела — хотя, если честно, она говорила мудрые вещи…

Но тогда они воспринимались оскорблением.

— А ты — дура. Самой-то сколько лет?

Вот…

Тут настал момент, которого никто не ждал…

Это — как молния, что падает в заданную точку… Или как мысль, которая пробивает стены незнания…

Это… Ну, как ее? Она ж была дура?

А тут вдруг и ответила, вопрошая:

— Дурачок. Отчего у женщин возраста не спрашивают? Не от того, что они стесняются своего возраста, а оттого — что его никогда нет. И я — женщина…

* * *

Стоп…

Тогда мне понравилась изящность формулировки…

Но я вообще не понял, о чем она говорит — просто поверил интуиции, что не врет…

Она и не врала…

А потом — многие годы — я вспоминал эту фразу…

И я все думал — ну как так, что у меня вот есть возраст, а у женщин возраста нет?

Впрочем, если честно — и своего возраста я никогда не ощущал…

Но не ощущение совсем не означает наличие отсутствия…

А если проще…

У женщины возраста нет, если она любима — еще Гораций говорил, и хоть он мне не сват и не брат, но я с ним солидарен…

Но — это если любят…

А если не любят?

Тогда — есть возраст?

Тут Гораций не ответит — отвечу я сам, как понял за последние десятилетия…

Нет возраста ни у мужчин, ни у женщин, если они не родились стариками и старухами…

Ответ дурацкий, согласен — но и жизнь тоже не вишневый компот.

* * *

У нас в школе был ростовщик — Левка Рейбурд… И не надо антисемитизма — просто вот так получилось, что именно у нас в школе был именно Левка…

А мог бы быть Петя Иванов…

Хотя — и не мог бы, именно у нас: школа была математической…

Глаза у Левки моргали постоянно, будто с ресниц капали слезы…

Давал он деньги не всем — как среднеевропейский банк, а только под гарантии и с четкими процентами…

Мне его удалось уболтать без всяких гарантий — и он мне дал взаймы аж целых пять рублей…

Он же не знал, кому давал…

Первый раз я приехал на встречу выпускников — не своей заочной, а той, настоящей школы, из который меня выгнали — лет в 20…

Это был и первый раз, и последний — потому он так и запомнился…

Да и не сам я туда потащился — друг заехал, убедил, вот мы и поехали…

Мы пили водку там — из горлышка, в коридоре, я соблазнял бывших одноклассниц, которые все сплошь были уродинами… А Потом встретил Левку Рейбурдта…

Он мне сказал очень серьезно:

— Ну, не знаю, как ты собираешься расплачиваться, но с твоих пятим рублей наросли такие проценты, что теперь ты мне должен больше тысячи..

— Левка… — честно ответил я. — В будущей жизни мы сочтемся — и даже с более высокими процентами…

А что? Я в это верю. Если должен — отдай.

Я б и отдал. Просто не было…

Может, в следующей жизни будет?

* * *

Гнусно вспоминать, но мои приятели вытрясли из девушки рублей 9, якобы за мое соблазнение и поругание…

Главное, я знал, что удовольствие от нашего соития получил я, а она даже и не успела понять, что такое происходит…

О чем мне было с ними спорить? О чем говорить? Они придумали, откуда брать деньги — и я в их бизнесе оказался лишь подсадной уткой…

Хотя — врать не стану — провел некоторое время не без приятствия…

Кстати, с тех самых пор я не люблю имени Лариса.

Не потому, что она меня предала.

А потому что я, как бы невольно, ее подставил…

А мы ведь всегда проклинаем не злодеев, не убийц — а лишь тех, кого подставил мы сами…

* * *

Леха Виноградов имел апломб…

То есть, апломб он и имел, но — не без того, что бы всем объяснить, отчего он у него имеется…

— Леша. 26 см… — представлялся он девушкам…

Одни — сразу сбегали, другие — сразу вешались ему на шею…

— Алексис… — спросил он меня однажды. — А у тебя — сколько?

— Не знаю… — признался я. — Раз хотел померять, да вот треугольник собака сожрала. Он же пластмассовый… У меня даже идеи нету… Но то, что не 26 — это точно… Намного меньше…

— А… — благодушно сказал Леха и тут же успокоился…

* * *

Это он Олю притащил…

Вообще, девушек — а по-тогдашнему «баб» — у нас не переводилось… Главное, и клички им давали… Были две Вики… Одна — Вика с унитаза. Вторая — Вика из-под двери…

Народу там намелось — ночью в туалет не пройти, но перепрыгивать…

Отчего-то вот Олю, которую притащил Виноградов, я окрестил сразу — Душка-Лапочка…

— А чего ты ее так обозвал? — допытывался Гена.

Честно? Я и сам не знал, но вот, какие-то отголоски…

— Помнишь у Чехова Душечку?

— Помню, конечно… — тихо возмущался тогда еще не сумасшедший Гена. — Но… О-о-она же не трахалась с В-в-виноградовым…

— Это не суть, с кем она трахалась… Душечка — не совсем, но душка… А Ольга — девка красивая. Ну чем она тебе не лапочка?

— Она мне — ничем не лапочка… — сурово ответил Гена.

— А мне вот — лапочка, потому что она хорошая и дурная…

* * *

Моя жизнь никогда не было типичной, да и хвастать — нечем, особо в юности.

Что, не зарабатывали мои приятели денег потом на моем малолетстве, не подкладывали в кровати и не брали потом за это деньги угрожая уголовкой?

Да, мне в кроватях нравилось… Только вот не нравилось, что мои приятели потом с девиц сшибали деньги под мое несовершеннолетие…

Но так — было, и некуда убежать…

Гена — как и всегда — точно обрисовал ситуацию.

— Ты сюда приехал развлекаться?

— Да.

— Вот и развлекайся. А все остальное — дело наше, только оно — от лукавого…

* * *

Год прошел…

Я закончил школу, в 16 лет поступил в институт на самый в нем престижный факультет — АСУ.. То есть — автоматизированные систему управления…

Я и женат уже стал — да, в 16 лет могут женить, если у невесты ожидается ребенок…

Вечером мне позвонил Виноградов.

— Ну! — обрадовался я. — А чего ты звонишь? Если рядом — заходи…

— Я рядом… — пробасил Леха. — Но не зайду — ты сам выйди, разговор есть…

— Хорошо…

Через минуты три я был у «Дома обуви» — именно там мы и договорились встретиться…

Он был не один — за его локоть цеплялась та самая Оля… Ну, Оля… Имя я помнил, но я ее видел, только вот где?

— Отцепись… — приказал Виноградов этой Оле.

Она послушалась.

Он взял меня за плечо, и мы пошли в сторону рынка — там темно, уютно…

— Ты ж знаешь, что у меня — 26 см… — начал Леха.

— Лех. Даже глухие об этом знают — им уже написали по Брейлю…

— Дело не в этом… Эта дура меня уже год достает, что она в тебя влюбилась… И когда я с ней сплю — а у меня 26 см — все равно это наваждение, а не трах…

— Лех… — сказал я. — Давно я тебя знаю, так что понял — достала она тебя…

— Достала… — грустно признался он…

В Доме обуви сияли витрины с тремя парами нелепых башмаков, Проспект Мира проплывал куда-то мимо: он плыл — сам по себе, мы — сами по себе…

— Оль… — сказал судорожно Леха. — Ты с ним хотела познакомиться?

Оля молчала.

— Ну, это не мое дело, кто чего хочет! — заорал вдруг Леха и сорвался с места. — Все меня достали, а мне бог дал — 26 см…

И убежал в сторону метро Щербаковская…

Теперь у нее иное название — то тогда она была Щербаковской…

* * *

Мы с Олей молча стояли…

Ну, не молчать же до утра… Надо говорить, чтобы был повод послать ее подальше… А пока повода нет — ведь молчим…

— Ну, как дела? — кисло спросил я.

Она не ответила, только зыркнула голубыми глазами и попросила вдруг:

— Покажи мне свои руки…

Мне ж не жалко — руки есть, отчего не показать…

Показал…

Она вдруг взяла мою правую руку, зажала в ладонях и так стиснула — что больно не стало, но ужасно неприятно…

— Пойдем к тебе?

— Я женат… — ответил я. — Но рядом есть скверик…

— Пойдем в скверик…

* * *

Пока мы шли — минуты две — болтовней то и не назвать, но есть хорошее слово в русском языке — междометия…

— Зачем?

— Хочу…

— Мечта?

— Наверное.

— Тупая?

— Да.

— А я вот — не хочу…

— Хочешь. Но врешь…

Она была права… Я хотел — но отчего-то врал…

Хотя — я ведь тогда врал почти постоянно…

Вот…

Ну, скверик, лавочка, темнота…

Я ей:

— Слушай, Оль… Я не уверен, что у меня 26 см, намного меньше… Экий для тебя перепад…

А она мне в ответ — мудрые слова, что не из мира животных:

— Не по длине члена меряют, а — по широте души…

После этого я не мог устоять — туман опускался на пыльный город, фонари уже стали тусклыми до безразличия, мы сидели на лавочке — и я оглаживал ее грудь под пальто — но одной рукой, поскольку другой расстегивал ширинку польских джинсов, которую предательски заело…

Так мы с Олей и стали друзьями… Душка-лапочка…

* * *

Кстати, Олю я никогда по имени не звал — Душка, да… Душка-Лапочка для знакомых…Но Олей вот — никогда…

Но одного я не мог понять — чего она так ко мне липнет?

Странные люди…

Не липнет — плохо, липнет — пугает…

Я даже думал развестись с женой и жениться на этой Оле… Честно слово…

Но я ей задал вопрос — Ну, чего тебе во мне?

Типа, что-то от Шекспира… Что он Гекубе, что ему Гекуба?

Уверен, что она не читала Шекспира — и за это она мне нравилась очень сильно тогда…

Ну, все эти барышни с кружевными платочками и театральными биноклями… Нет… Убожество было всегда не по мне…

* * *

— Ав… — сказала Душечка…

Ох, кем я только ни был…

Алексисом… Меня так дразнили лет 20 за то лишь, что я когда-то изучал французский язык… Кличка прицепилась — да так и осталась до моего отъезда из Москвы…

Боцманом меня дразнили — просто тельняшку папе его друг с Северного флота прислал, а папе ее было выбрасывать лень. Вот он мне ее и отдал…

Но — Ав — не было никогда, ни до ни после…

Ав — это я, но не просто, а по имени-отчеству, хотя и сокращенно: Алексей Викторович…

Если возьмем аббревиатуру — Ав…

Ну, ну, не собака лает, хотя и ветер — носит…

— Ав… — сказала Душка…

— Я не в тебя влюбилась — я влюбилась в мертвеца…

Час от часу…

Главное, я сам на этот разговор нарвался… И потому сбежать сразу — неловко, а дальше слушать — боязно: боюсь я сумасшедших…

— Ну… — бодро ответил я. — И все мы живы! И вообще — скоро какой-то съезд партии КПСС, который нам даст…

Тут я запутался…

Что именно даст этот самый вонючий съезд, я так для себя и не придумал, а уж совсем выглядеть идиотом — тоже не хотелось…

— Вот будет наш родной съезд… — прошипел я. — Тогда все и узнаем и о прошлом, и о будущем…

И желание у меня возникло одно — убежать и никогда эту Душку не видеть, хотя она была красива, да и в постели — больше чем много…

— Я никому не рассказывала… — сказала она… — Но просто — так тоже нельзя, постоянно молчать… Понимаешь, в школе у меня был мальчик, с которым мы целовались в 8 классе…

И целовались мы так — ну, не так, он мне и под юбку залезал — до десятого…

И не просто под юбку — мы с ним голыми лежали у меня дома, и он просил, умолял… А я ему всегда отказывала…

Хоть и любила…

Папа у меня генерал — воспитывал, как солдата…

— И чего дальше?

И тут Душка взяла, да разрыдалась…

Не просто — а очень горько…

— Умер он. В 18 лет от инсульта…

Я молчал — тут говорить как бы и не надо, нечего гадить мироздание…

— Умер он… — повторила Душка… — А я после школы поступила в институт и поехала на клязьму… И мне все равно уже было, кто со мной будет спать… Ты понимаешь? Я не дала тому, кто трепетно любил меня…

Вот я и отдалась твоему приятелю Виноградову…

Был бы ты первый — тебе бы отдалась…

* * *

Виноват ли я, что считал Душку банальной блядью?

Ну, ясное дело — глупость, то да се…

Но и с теперешним умом — я б ее назвал именно так, а не иначе…

Значит ли это, что я совсем не поумнел?

Нет, это значит, что я просто в себе немного разочаровался…

* * *

— Понятно… — протянул я… — Если на русский перевести, то ты теперь будешь трахаться со всеми именно потому, что когда-то не дала своему — ныне — умершему другу?

— Нет… — ответила она, успокоившись. — Я ни с кем не буду — кроме тебя… Вы с ним так похожи…

Конечно, она врала… Но иногда слушать вранье очень приятно…

* * *

Я проживу еще очень много лет…

Только теперь у меня есть возможность отделить зерна от плевел, мечты от реальности…

Один раз я ударил Душку…

Сильно…

Кулаком…

Она опустилась на колени и сказала:

— Спасибо тебе. Ты относишься ко мне, как мой папа…

И руку поцеловала…

* * *

Душка-Лапочка…

Милая моя подружка тех времен…

Я женился тогда, помню…

А Душка мне говорила — Алексис, это же женщина твоей мечты!

Ага… Мечты не всегда сбываются и не всегда отвечают тому, чего ты воистину хочешь…

Но не суть…

Душка была тогда на практике — в Волгограде…

Она купила какие-то бокалы со старинными машинками, сбежала с практики — это только для того, чтобы подарить их мне на свадьбу…

Она меня тогда любила?

Да… Тогда она меня любила…

* * *

Говоря о чувствах, тут же пошлю мужчин — да и себя — подальше. Ребята, не обижайтесь — но это так, мы любим только тех, кто любит нас… Почему: А потому, что мы трусы — мы не способны добиваться или, хотя бы, надеяться — мы рабы своих представлений о счастье, гармонии, любви…

Это у нас — любовь всегда должна быть взаимной…

Ох…

А если взаимности нет — это уже не любовь?

Не любовь для мужчин, но — любовь для женщин…

И когда мне говорят о том, что мужчины выше, а женщины ниже… Боже мой.. Ощущаю я пустоту в желудке, и говорю в себе — сколько ж в мире идиотов…

* * *

Не хочу себя защищать — но трихомоноз я получил от своей жены Марины…

Рассказ ее поражал обилием деталей — типа, она там где-то полотенцем подтирала то самое место, а полотенце было очень грязно…

Ну, если по сути говорить — трахнул ее какой-то моряк без всякого полотенца, а у него — трихомоноз, ну вот — и заразил…

Я как бы об это и не знал, да и в половые связи с женой вступал раз в месяц, но не просто по обещанию под клятву с ее стороны…

И тогда я хотел постичь — ну, что такое любовь? Как ее понять. И почему, когда тебе клянутся в любви, то не отдают на твои ласки своего тела?

Свое тело моя тогдашняя жена берегла, что ясно, для будущих времен…

Видимо, она его берегла не постоянно — трихомоноз я получил. И это — спя с ней великими боями, потому что надоедало натруждать правую руку…

Короче, мы с Душкой встречались очень долго… Не припомнить уже — но года 4…

А потом она мне как-то сказала:

— Ты ж на мне не женишься…

Ну, кто ж женится на любовница — хотел спросить я, но сам себя осек..

— Не женюсь…

Главное, все в ней было по мне, все отлично — но — не мог бы я жениться. Ибо жениться можно только по великой любви!

А тут великой любви — не было… И еще она с Виноградовым спала. А у него — 26 см… А она меня потом будет с ним сравнивать… Не сразу, но потом… да зачем мне все это нужно?

Я ж говорю, что великой любви не было — при ней не просто нет таких вопросов, но и вообще никаких вопросов нет…

— Не женюсь… — подтвердил я.

— Тогда я выйду замуж… — пролепетала она…

А я не опешил — был уже давно к этому готов…

— Это здорово. Выходи! А за кого?

— За племянника Саадата…

— А кто такой Саадат?

— Президент Сирии… Как я слышала от его племянника…

— Вот… — попытался оправдаться я за свою безграмотность… — А поскольку я не знаю никаких племянников, я даже и не знаю, кто такой Саадат и где находится Сирия.

* * *

Скандал подкрался незаметно…

Ну, меня Марина заразила, а поскольку я с Душкой почти регулярно дружил — он и Душке передался… То есть, он… Трихомоноз…

А потом вдруг влетает ко мне в дом Душка с каким-то хмырем, и орет, чтобы я сказал о том, что трихомонозом заразил ее именно я…

Жена, ясное дело, сидит в комнатке, пишет этюд на возвышенные темы — она ж художница — и тихо сопит…

Ситуация вырисовывается так себе…

Ну, Душка, как я понял, про нашу связь рассказала… Куда отвертеться Заразилась же…

Жена моя — она была святая, конечно, до определенного времени, но отчего-то напрочь отказывалась верить в мою святость…

Хотя я ее в своей святости и пытался убедить — видимо, не очень убедительно выходило…

Но вот так, открыто признаваться при ней, что я ей изменяю — и это при том, что она сама триомоноз получила от грязного полотенца? — потом мои приятели медики из этой истории сделают анекдот…Они буду хохотать, как одержимые при слове «полотенце»… Потом мой приятель — профессор — расскажет мне все и обо всем, кроме полотенца… Но это будет потом…

Выбор был передо мной… Отворачиваться или лицом к лицам…

Я выбрал второе — и все честно сказал.. Да, спал я с Душкой, и именно я ее и заразил…

Я не хотел, чтобы этот сириец думал, что она еще с кем-то другим, хотя — я это и допускаю…

Они ушли — я думал, что навсегда…

* * *

Лет 5 прошло или больше? Больше…

Мы с мамой шли по переходу — ну, уж как теперь называется все это — не знаю, а тогда называлось станция метро Дзержинская…

Мама старенькая уже, идет мелкими шажками, а я за ней не поспеваю, поскольку боюсь ее перегнать…

Ну, боюсь ей показать, что хожу быстрее — оттого и иду медленней…

И тут — в том переходе — идет нам навстречу красивая барыня… Вся в дубленке и золоте, холеная, как иконостас…

Ну, барыня и барыня…

Вообще, меня мама есть вела в ближайшую столовку — я не ел уже два дня, от чего она и расстроилась…

Вот и повела покормить…

Со стороны вижу — убогая старушка в пальто за 300 рублей, что по тем временам огромнее деньги… Но не на старушку мы глядим — на меня…

А я — полная богема, одет на 2 рубля с помойки, и лицо грустное, от прочитанных книг, и — член совсем не 26 см…

А барыня подошла и так светло улыбнулась — я тут же подумал, что укусит…

Нет. Не укусила…

И она мимо прошла — но постоянно оборачивалась…

Пройдет два шага — и обернется… И так нежно улыбается…

— Мам… — говорю. — Ну, столько идиотов развелось… Я уже даже пугаюсь, мам, хотя и есть хочу… Мы до пельменной — минут за десять дотащимся… Ты мне две порции возьми, а третью — я ее в пакет и с собой… Ну…

* * *

Времени нет.

Эйнштейн это как бю доказал. А жизнь это доказывает не как бы…

Вот именно тогда — когда я про пельмени плел — и стали выплывать те моменты, когда стало время скакать: что из прошлого, из будущего — ведь будущее только останки прошлого, как рыбий скелет на тарелке… Чего не съели — то вам и осталось…

И страшно мне стало — схватил я маму за руку…

Как маленький ее сынок за руку схватил — так страшно, ветер дует, душа голосит…

— Я тебе три порции пельменей возьму… — сказала мама. Только ты без уксуса ешь — а то язву заработаешь…

Ну, у меня к тому временим была уже не одна язва, а три — но я этим маму пытался не озабочивать…

— Ладно… — согласился я. — Без уксуса — так без уксуса.. Слушай… А что это за тетка там, в переходе была и чего она так улыбалась?

— Улыбалась она от умиления… А что за тетка?

Мама проверила в сумке наличие кошелька и тут же успокоилась.

— Ты ее не узнал?

— Ну, что-то знакомое в чертах, а так…

— Оля это была. Ты еще Душкой называл и привозил на дачу, там так диван трещал…

— Оставь ты про диван… Точно, это Душка была?

— Дурачок ты… Сам все знаешь — а спрашиваешь…

А я — знал, да, но хотел, чтобы мне мама сказала — нет, я шучу, это не Оля, не Душка — а посторонняя Степанида Ивановна…

Маленькая мама и здоровый я в потрепанном виде…

И переход…

Кафель блестит мутно, как отражение убитых на нем мух…

— Так это Душка была, значит? Да… Лет десять прошло… А она ничего, похорошела…

И вспомнилось мне, как Душка ко мне домой приходила, в цветастой юбке, скажем…

И говорила: — Алеш, красиво? Я ее для тебя сшила…

А я ей отвечал: — Хрен его знает, что красиво… Снимай юбку и ложись на кровать…

И в гостях я у нее был… В городе Жуковский… Папа ко мне вышел в парадной форме и со всеми орденами, а как мы с ним выпили — его слегка понесло — так его сразу заткнули… Ну, не при таком почетном госте же кочевряжить…

Душка…

Не прочитаешь ты этого рассказа…

Но я хочу сказать — хоть в пустоту, что…

Я не любил тебя… Я очень хотел тебя полюбить — ты ж за меня жизнь отдала бы…

Но я — не советская армия, которой нужен Александр Матросов…

Матросова я люблю братской любовью, а вот тебя — очень любя, так и не полюбил…

Глупый случай, согласен… Но — такой, как есть…

И ты прекрасна в моих воспоминаниях — намного прекрасней, если бы мы были вместе до сегодняшнего дня…

Время — калейдоскоп из трех стеклышек, что создает иллюзию бесконечного мира…

Но — это только иллюзия калейдоскопа…

А мир, в котором им крутит какой-нибудь кретин, вроде меня — он совсем бесконечен…

Но это тоже — иллюзия…

Ах, Оля… Иногда так тесно на душе…

Оля Шкворец — потешная фамилия для боевого генерала ВВС… Что напивается и хочет побить рожу любовнику дочери — что и я на его месте бы сделал…

Шкворец…

То ли — скворец, то ли шкварки от скворца…

Я благодарен все друзьям и приятелям своей юности — они мне помогли просто стать тем кем я и стал…

А никем не стал…

Я стал только — и отчасти — собой…

* * *

— Мам… — тупо удивился я. — Так это Душка была там, в переходе?

Это уже когда я отошел от стресса и ел вторую тарелку пельменей…

Неподалеку от Камергерского переулка… То есть, Театрального проезда…

— Да… — ответила мама. — Это была она. Хотя я кое-что и напутала…

— Что?

— Ну, я говорила, что она на нас смотрела… Забыла уже, что сказала — но верного слова не произнесла…

— Произнеси…

— С любовью она смотрела. Алешенька…

В пельмени упало несколько слезинок.

Моих слезинок в купленные пельмени…

Я откашлялся и сказал:

— Мам! Ты мне обещала заказать три порции пельменей — а это только вторая… Знаешь, не хочу я больше говорить о любви…

Июль 2006