Ну, тогда в студенческих столовых стояли на столиках корзинки с хлебом и флаконы с солью и горчицей…

Мне кажется, что власти как-то очень стыдливо пытались выполнить хотя бы часть программы незабвенного Н. С. Хрущева, который однажды, переев икры и перепив экспортной водки, сказал с высокой трибуны:

— Через двадцать это поколение детей будет жить при коммунизме!

* * *

Напрасно многие историки объясняют данную историческую фразу природным идиотизмом Никиты… Он — шут крашеный, конечно — но, как и всякий шут, никогда не был идиотом, хотя — политиком и вруном — был…

Мне настолько не повезло, что я именно тогда и относился к тому самому поколению, которое — может — и не хочет жить при коммунизме, но — непременно будет…

О коммунизме мы — а я тогда учился в первом классе и философии вовсе пока еще не изучал — знали крайне мало…

Ну, как нам объявляли неуверенные в собственных словах училки начальных классов, тоже не слишком знакомые с коммунизмом, в котором и им еще приведется пожить на пенсии, если что — коммунизм, это тогда, когда ты — по труду, а тебе — по потребностям…

Был у нас тогда отличник Васин — бойкого ума, шельма. Хотя — и отличник…

— Так… — сказал он задумчиво… — По труду… А если мне ногу отрежут и я работать не буду — то и тогда мне по потребностям?

— Ну… — неуверенно ответила училка Людмила Васильевна: барышня 19 лет от роду, внешности — пугающей, если в сумерках, а в темноте — достаточно привлекательной. Хотя у нее нос должен был колоться, как клюв цапли… — Ты это на что, Васин, намекаешь?

— Ни на что… — ответил отличник Васин — Я вопрос задал…

— Хм… — забеспокоилась Людмила Васильевна, явно не зная ответа на столь каверзный вопрос… — Васин, а чего тебе ногу вдруг отрежут?

— В городе ж живем… — рассудительно ответил Васин. — Либо преступник какой отрежет, либо трамвай…

Пауза…

Слышно было, как в сером веществе Людмилы Васильевны тикают часы, похожие на ее мысли…

— Так! — оживилась вдруг она. — Если тебе на производстве ногу отрежет — тогда по потребностям. А если трамвай или еще кто — тогда уж тебе ничего такого не будет… Пенсия по инвалидности! Вот что!

— Так у меня вот бабушка пенсию по инвалидности получает… Там уж не до потребностей — с голоду не помереть… И при коммунизме так будет?

— Все! — заорала, утомленная долгой беседой Людмила Васильевна! — Васин! Завтра в школу — с родителями и бабушкой! И запомните — при коммунизме надо иметь совесть. Чтобы не иметь слишком много потребностей!!! Всем ясно?

* * *

Мы потом с ребятами в туалете рассуждали на эту тему…

— Молодец, Васин… — похвалил я его. — Про ногу — это было здорово… Но как я про этот коммунизм понял — опять нас дурят…

— Это ясно… — сказал Васин. — Только я все надеялся, что если ногу себе отпилить — можно не работать и сто телевизоров на дом заказать…

— Тебе сказали, что совесть надо иметь… — пискнул наш классный ябеда Саша Лебедев.

— А я ее не имею… — степенно ответил Васин. — И иметь не хочу. А что я хочу иметь — так это сто телевизоров…

На том тема коммунизма закрылась сама собой…

* * *

Ходили мы тогда все в рваных и изношенных пальто, на которых подкладки — почти как сито… И ботиночки — на картоне. И зимы лютые…

А в учебниках уже напечатали:

— Через 20 лет всем нам жить при коммунизме…

Была у моего подъезда лавочка, и там не бабки сидели, как у прочих подъездов. А бывший моряк дядя Яша, вечно красноносый и с деревянной ногой — ну, не протезом даже, а с настоящей деревянной ногой. Похожей на ложе винтовки, с которого соскребли лак…

Ему было скучно — а потому, когда я шел домой, он всегда интересовался — как у меня дела и что мы в школе проходим…

— Про коммунизм мы проходим… — ответил я ему.

— И чего про коммунизм говорят? — сплюнул он коричневую слюну в молодой и пушистый снежок.

— Ну, что если у тебя ноги нет и ее отрезало на производстве — все будет хорошо…

— А если на войне?

— Про войну ничего не говорили… — честно ответил я.

— И хрен с ним… — опять сплюнул дядя Яша. — Мне уже много лет, так что я до вашего вонючего коммунизма не доживу…

* * *

В 16 лет я поступил в МИСИ…

Закончил школу экстерном — и поступил…

У мамы было рублей 200 на репетитора. Да еще некие могучие связи — потому я и поступил, а так — пришлось бы идти на заочный…

А заочники себе сидели по домам и учились…

А мы. На дневном, все пиво пили и по столовке ходили, выискивая закуску… И закуска была: хлеб, соль и горчица…

Черный хлеб. Ржаной… Соль — серая. Горчица — из порошка. НО это тоже — закуска…

И не только закуска — еда…

* * *

На курсе у меня училась некая Любочка…

Очень красивая — той южной красотой, которая при расцвете — поражает изяществом, а при закате уже ничем не поражает — просто вызывает жалость и воспоминания об увядшей красоте…

У нас же на курсе учился Саша Лобов — красавец двухметрового роста, блондин, карие глаза, фигура — как у Аполлона… Правда, был он сонный какой-то — но Любочка его постоянно тормошила, так что изредка Саша просыпался и глядел на мир удивленно: как он — античная статуя — попал в подобное дерьмо?

Кстати, парень он был очень милый. Свойский и не жмот — когда были деньги, то поил нас пивом, когда не было — делал вид, что кошелек забыл дома…

Он мне очень по-человечески нравился…

Любочка подошла ко мне во время перемены и сказала:

— А ты далеко живешь?

Вопрос был странный… Ну, если б я жил в Сибири — то далеко. А так — на Проспекте мира в Москве…

— Не слишком…

— А у тебя есть учебник по векторной алгебре Александрова?

— Не помню… — честно ответил я. — Но он в библиотеке точно есть…

— Я не хочу в библиотеку… — капризно сказала Любочка. — Я к тебе в гости хочу…

* * *

Она была и верно — красива… И не пошлой, настырной красотой дешевых продавщиц — было в ней нечто огненное, зовущее, хмельное…

Через два часа мы сидели с ней у меня в комнате и пили портвейн, который купила она, но — я обещался отдать за бутылку в день стипендии…

На ней было черное платье, которое очень подчеркивало хорошую фигуру, и белое жабо — оно подчеркивало стройную шею, от которого она начиналась…

Комната у меня была тоже — как труп из кунсткамеры: 6 квадратных метров, то есть — окно, стол рядом, кровать — почти под столом и проход — меньше метра между стеной и кроватью… Хоромы, а не комната…

Любочка расстегнула несколько пуговиц — завиднелась ее молодая и упругая грудь…

— А ты — странный… — сказала мне она… — Я к тебе и так и сяк — а ты в сторону…

— Да? — удивился я… — Извини, я просто не замечал, что ты ко мне и так, и сяк… А то б — конечно… Ну…

Что, собственно — ну — я так и не сказал: Любочка раскатала губы, как две дольки апельсина и нависла ими над моим лицом…

— Ты хочешь на мне жениться? — спросила она, обдувая меня горячим воздухом — как решетка в метро, у самого входа.

— Ну… Я вообще жениться не хочу… — честно ответил я…

Пауза…

Она как-то стремительно застегнула на себе все пуговицы, губы сморщились, как черносливины и она ужасно обиженно сказала:

— Вот и имей с дураками дело!

Потом резко встала — аж затрещали колготки, и стремительно пошла к входной двери.

— Я могу и жениться, если что… — сказал я, глядя на нее сзади: она была очень соблазнительна.

— Дурак! — плача бросила она и, самостоятельно открыв дверь, сгинула в пространстве лестничной клетки…

* * *

В детстве меня обманули… Ну пообещали коммунизм — и не дали…

А тут, в столовке МИСИ были соль, хлеб, перец и горчица… Перечницы, правда, были пустыми — но они из приличия стояли на столах…

Приличие… Тогда это еще было…

* * *

Шутка тогда такая ходила по Москве…

«Шашлыки надоели, хочется черного хлебушка…»

И все смеялись — казалось, ну как же могут эти недоступные шашлыки нам надоесть?

Правда, был и тут у меня случай…

Писал я сценарий для театра каскадеров… Не знаю, создался ли такой театр — но я сценарий честно написал. Денег мне не платили — хотя и обещали 300 рублей…

Написал я его, сдал…

Вроде, всем понравилось — даже каскадерам…

Но вот денег — увы и ах…

А тут приперло, живот к позвоночнику липнет. Дома — жена и двое детей, которые тоже уже посинели от голода

Поехал.

А там сидит циничный тип — миллионер уже, а в будущем миллиардер — и что-то на счетах выстукивает…

Я к нему:

— Сценарий я написал. А денег нельзя?

Он посмотрел на меня строго…

Подумал, оценил мою голодную внешность…

— Можно… — говорит. — Тебе сколько обещали?

— 300…

— Это были сумасшедшие… — ответил он, глядя в окно на свой огромный Мерседес, за который можно по тем временам было купить четверть Москвы…

— Но, входя в твое положение, рублей 25 дать могу…

А мне тогда — и рубль уже много…

Отдал он мне деньги, подписал я бумаги, где отказался от 300 рублей — это условие было такое…

Но — одно дело синица в руках, а другое — журавль в чужом небе…

Доехал я до «Сокола». А там кооператоры шашлыком торговали…

По… Не помню уже, но я 3 кило шашлыков купил — когда голодный, так голоден глазами и желанием, а не пониманием того, сколько можешь съесть…

Привез шашлыки домой…

Взяли мы с женой по куску — жадно взяли, со страстью и стыдом своего оголодания…

Она надкусила, я надкусил…

— Это собачина? — робко спросила жена.

— Хм… Собачина… — ответил я…

Ну, а зачем ей говорить, что это, скорей всего, человечина? Кому от этого лучше станет?

И выбросили мы те шашлыки в мусоропровод…

* * *

Буквально на днях вспомнилась мне моя юность…

Хлеб, горчица. Соль…

А дома у меня как раз и хлеб черный есть — правда, из Германии. И соль — правда, какая-то очень переработанная и неземная… И перец — что интересно — тоже есть, хотя его в моей юности и не было…

И — открой холодильник: там все, что можно и нужно… Котлеты всякие, фрукты, уж и не знаю что — смотреть с души воротит…

Взял я хлеб, намазал его горчицей… Пусть и французская она, но — дижонская, то есть крепкая, как зараза, вроде русской…

И солью посыпал…

Про перец подумал — но отложил его в сторону: не при коммунизме живем, а я в те времена иду, где этого перца вовсе не было…

Ну, и начал я это с пивом… Мы ж тогда и пиво пили тоже — не суть, что ни у кого денег не было…

А ночью — чуть не умер… Блюю кровью, на толчок — кровью…

До утра так маялся, потом таблетки стал пить, они помогли — но не сразу…

Но — помогли…

* * *

Другу звоню — и рассказываю про все это, про горчицу и хлеб. Про кровь в сортире и еще раз в нем…

— Дурачок ты. Леха… Ищешь приключений себе на задницу… Ну, разве приятно кровью блевать?

Неприятно…

Только вот в юность вернуться — за какую плату?

Ну, вернуться в хлеб, соль и горчицу, когда это был так здорово?

Никак… Только через кровь…

— Ладно… — согласился друг. — Ну, и что ты почувствовал, когда вернулся в свою юность?

— Вкус хлеба, соли и горчицы…

Друг немного помолчал.

— Да… — сказал потом он. — Если за что и платить кровью — то только за это…

16 августа 006