Витя Санчук своей жене:

— Мадлен, как правильно креститься: слева направо или справа налево?

Розенблюм:

— Я — еврейка, я не могу креститься!

Вадим Ярмолинец:

— Все могут, а ты — нет!

* * *

Был на дне рождения Эмиля Горовца. Седой, высокий, стройный. В клетчатом пиджаке. Таким и запомнился. Через несколько недель после этого события мне позвонила подруга и уведомила о его смерти. Я спросил: «Кто следующий?»

Ходят слухи, что Горовца в могилу свела «Виагра»… Что ж… достойная мужская смерть 21-го века.

* * *

Мамлеевы в Нью-Йорке.

Маша Мамлеева:

— Надо причащаться. Это же таинство! Таинство! Бог любит таинство, а не ёб твою мать! Причащаться надо, а я нажралась! В церковь надо ходить, но не после ебли!

Юра Мамлеев:

— О вампирах и упырях знаю из личного опыта.

— Эрнст Неизвестный — вампир!

* * *

Довлатов о Мариенгофе: «Залёг на дно. Худой и бледный для артистов разговорного жанра. Невзрачный. Не писатель, а автор.»

* * *

Я влюблялся однажды. В модель «Плейбоя», даже жили вместе… Теперь у неё муж и дитя. Урок на всю жизнь — абстрагироваться.

* * *

Одним достаётся талант, другим — деньги. Третьим — смерть. Я знаю своё место. Оно не самое привлекательное.

* * *

Я знаю, о чём говорю, но не всегда понимаю сказанное. Возможно, я кого-то цитирую…

* * *

Из одного окна моей киевской квартиры были видны детский сад и школа. Из другого — кладбище. Жизнь на ладони. Эпистолярный пейзаж.

* * *

Александр Генис об Эдуарде Лимонове: «Враг народа!»

Жаль, что не уточнил какого…

* * *

Специфика.

Бруклин. Дискотека. Я и девушка.

Я:

— Пойдёмте в номера!

Она:

— Какие?

Я:

— 212.

* * *

Кузьминский о Стрижове: «Может километрами писать одну и ту же хуйню.»

* * *

Кузьминский о Стрижове: «Одна длинная песня.»

* * *

Чёрно-белое существование обещано тем, кто делает из хобби профессию.

* * *

Саша Грант: «Внутри нас живут ребятки. Иногда они дерутся.»

* * *

Боже! Как парадоксально трагично скрипит солёный огурец после выпитой рюмашечки!

* * *

Я — последний денди! Дороже меня никто не одевается. Как прекрасны мои женщины! Жена художника Володина пообещала мне курительную трубку! Широкополая шляпа уже присутствует…

* * *

Люблю всех! Список плачет по кастрации!

* * *

Поповский Тролль: «Подарите мне власть над собой, а я подарю вам славу!»

Довлатов хохотал двадцать минут, а потом вписал в «Иностранку.»

* * *

Ян Медовар: «Моя жизнь — как пустой орех! Юленька (Тролль), получу гонорар и куплю вам красную кофточку.»

* * *

Не шутка: в Боро-Парке живут парадоксальные евреи!

* * *

Ян Медовар грассируя вернулся из Бруклина: «Я сейчас был на Брайтоне. Наших евреев надо резать и выбрасывать! Резать и выбрасывать! Причем, учти, я не антисемит — у меня жена была русская!»

* * *

Ян Медовар: «Нужно написать хорошую статью! Я делаю потрясающий концерт! Нашел прекрасную синагогу! Уже договорился с раввином! Прекрасный человек! А синагога, — просто потрясающая — и, что самое главное, — абсолютно не религиозная!»

* * *

Ставят на кон 2002-ой год. 15 лет назад я учился в джазовой вечёрке. Аки гитарист. Мой учитель Саша Чернышов говорил: «Люди делятся на две категории: одни играют музыку, для вторых играют её. Ты относишься ко второй категории. Потом поймёшь…» Но насколько изумительно было играть пред многотысячной публикой! И насколько я ошибался! Спустя годы, понял, что отношусь ко второй категории. Не обидно…

* * *

Со слов чужой подруги: «Даен нажрался и читает стихи. К сожалению, хорошие.»

* * *

Во время одного поэтического вечера дали «открытый микрофон». На сцену взобрался Стрижов. Пиздел, пиздел… Не мог остановиться. Игорёк Сатановский его двумя руками снёс со сцены. Урок: не вписывай себя в поэты! Дрочи свои картины на продажу во многих интерпритациях, талантливых! Пара добрейших слов Бродского не внесёт в поэтические гении.

* * *

Шабалин мне: «Мудак, пришёл к Довлатовой в жопу пьяный!»

Я ему: «Пусть таким меня и запомнит: алкашом и матерщинником! Ей не привыкать!»

* * *

Переработал:

Писал о банкротстве компании Энрон. Вместо «Пятой поправки к Конституции» написал «Пятая графа Конституции.» Прочитал свою статью. Вышел из конторы. Зашёл в бар. Пропустил стакан. Несколько успокоился. Вернулся за стол. И пожалел править… Пришлось, конечно…

* * *

Фундамент человеческой души — приоритеты.

* * *

Январь месяц. Поэтический вечер. Открывает Шабалин в застиранной джинсовке. Заканчиваю вечер я. В дизайнерском пиджаке.

Февраль месяц. Поэтический вечер в библиотеке. Открываю я — в жилетке и пиджаке за кафедрой с микрофоном. Продолжает Шабалин в модном свитере в сидячем положении возле букета роз.

Последней «встречи с поэтами» предшествовала беседа Тролль и Шабалина:

— На этом вечере ты не можешь появиться как раньше.

— У меня кроме джинс ничего нет!

— А ко мне ты элегантно приходил в костюме с галстуком!

— Ненавижу костюмы!

— Ладно. Главное: не приходи в джинсах. Тем более — это не по сезону.

— Юля, я брожу в джисах круглый год. У меня нет брюк. И денег.

— Займи.

— Размер не подойдёт.

* * *

Садясь за лаптоп трезвею.

* * *

Белла Ахмадулина отмечает День Рождения. В ресторане Нью-Йорка. К столику подходит дородная одесская женщина:

— Мы решили назвать наш поэтическуй клуб в иммиграции вашим именем и сделать Вас почётным членом и председателем.

Белла моргает глазками…

Соседка Ахмадулиной по столику шепчет Бэлле на ухо:

— Не судите строго. Это ёбаный кошмар нашей иммиграции.

— Да, но она же добрая, добрая, добрая…

Ахмадулина любит повторять одну и ту же фразу.

* * *

Я Тролль:

Юлей, налей!

* * *

Высоцкий поёт песню Бродского. Верх идеала до которого необходимо досуществовать.

* * *

Тролль Высоцкому:

— Когда выступаете?

— Когда прикажут!

* * *

Архиепископ Александр: «У меня с совестью всё в порядке: я ей не пользуюсь.»

* * *

Девиз газеты независимых мужчин «Повеса», принедлежащей Коле Шидловскому: Те, кто нас любит, — дуры, а те, кого любим мы, — стервы.

* * *

Архиепископ Александр называет Папу Римского Иван Палычем. Не зря Иоанн Павел Второй ударил как-то Александра локтём в пивной живот! Папа Римский — забияка.

* * *

Рассказал своему приятелю американцу о том, как один наш общий знакомый, тоже абориген, не узнал на фотографии Бориса Николаевича. Приятель удивился: «Быть такого не может! Как можно не узнать Ельцина!? Лысый такой, с пятном на голове…»

* * *

Шабалину по работе надо было взять интервью у Юли Беломлинской (Сергей работает на радио). Спрашивает у меня:

— Слушай, о чём я с ней буду час говорить? Я же о ней практически ничего не знаю.

— А тебе, — говорю, — и не надо. Она всё равно рот закрывать не будет. Получится «на ура»!

Шабалин был рад: Беломлинская не подвела. Сложно только было её затыкать для музыкальных пауз.

* * *

Сижу в баре с Ниной Аловерт. Обсуждаем сложившуюся ситуацию с Лимоновым и произведения этого автора. Аловерт о книге «Это я — Эдичка»:

— Крик души.

Я:

— Ниночка, вы, кажется, забыли запятую и восклицательный знак.

* * *

Моя мудрая любимая молодая мать как-то сказала: «Главное: не когда жениться, а как.» Родителей иногда стоит слушать. Пока они живы… Кажется, иногда, в самом важном, мне это удаётся…

* * *

Горькое пьянство — это когда наплевать на последующее утро. И на последующую реакцию женщины.

* * *

Не ссы, Каштанка, прорвёмся! Так я обращаюсь ко всем любимым и нелюбимым женщинам… И каждая лает на меня по своему…

* * *

Довлатов: «Сказать про себя: я Поэт — это всё равно, что сказать: я красивый.»

* * *

Когда я в ней — в ней что-то есть…

* * *

Роза вянет от поноса (вербального).

* * *

Не занимайтесь вербальным инцестом!

* * *

Шабалин: «В ликёро-водочном на меня смотрят как на спившегося алкоголика.»

* * *

За ночь для написания пяти разных статеек мне пришлось превратиться в соответствующее количество разных дебилов. При подобной халтуре, одна из главных задач, — не мимикрировать себя кем-либо из этих персонажей. То есть, удержаться на двух тонких ногах посреди повсеместной моральной деградации.

* * *

Моё самое высокое чувство к себе — ревность.

* * *

Жизнь — пешеходный переход, белые полосы которого закрасил хулиган.

* * *

Женщины — кошки. Любят дом, но редко в нём присутствуют. Мне это подходит, как и обоюдные измены.

* * *

Опять о Юле Тролль:

Довлатов: «Юля меня расстроллила (из письма Перельману).»

Гандельсман: «Дорогой Сергей (Шабалин), позвони скорей, пусть милая Юля Тролль устроллит меня на работу.»

Даен: «Юля меня вначале настроллила, а теперь пристролливает, чуть ли не из пистолета, чтобы я поскорее издал сборник стихов.»

* * *

Она ушла, потом уехала…

* * *

Эдуард Штейн Юле Тролль: «Зачем ты с ним (Виктором Перельманом) связалясь, у него же диабет?»

* * *

Жизнь играет в шахматы по неизвестным мне правилам.

* * *

Город. Бар. Стойка. Девушка. Пьём. Беседуем.

Я ей:

— Пойдём ко мне.

— Хорошо. Кстати, сколько ты мне дашь?

— 22 — 23 года.

— Не лет, а долларов. Я бесплатно не ебусь!

Совсем нюх потерял…

* * *

Антонов мне глаголит: «Оставайся при своем, пиши слова, лоб наморщивая, а я — чтобы камера смерть рвала, мгновениями жизнь встопорщивая.»

* * *

Опять Антонов: «Я вставляю ее в сапоги, подвожу к проему дверному, «чтобы больше твоей ноги не было здесь, позвоню управдому.»

* * *

И вновь Пашка Антонов меня пародирует: «Большеглазо-губастый минет, начинается новое утро, я купил бы в Россию билет, но живётся уж больно там муторно.»

* * *

Начало самого пошлого романа: «Я умер».

* * *

Шабалин

Жабаблин

* * *

Когда мы (мужики) забывем, что все бабы дуры, то становимся глупее из самих.

* * *

Бар. Очень людно и громко.

Я молодому поэту Саше Стесину:

— Стесно здесь.

* * *

Поинтересовался у художника-коллажиста Костантина Бокова, как дела. Боков:

— Понимаете, Алексей, я сейчас выхожу из моральной и физической депрессии, которая началась после сентябрьских событий. Я практически не пользуюсь светом, отключил телефон и выбросил холодильник. Последнее вначале создавало некие неудобства. Дело в том, что я очень люблю рыбу и молоко, а без холодильника первое тухнет, а второе скисает. А там, где я живу в Нью-Йорке, молоко стаканами не продают. Так что я перешел на маленькие картонные пакетики молочка, и оно перестало портиться.

Как говорится, без комментариев. Но, давно зная Бокова, считаю, что его пора канонизировать.

***

Выставка фотографий Паши Антонова. На экспозиции его работа «Комар и Меламид с революционным плакатом 1972-го года». На снимке изображены эти выше названные художники с кумачом, на котором красуется надпись «ЁБ ТВОЮ МАТЬ». Дело в том, что, благодаря этому плакату, Комар и Меламид были лишены советского гражданства в 70-е годы. После чего они оказались на Западе и стали всемирно признанными лидерами мирового авангарда. Так вот, владелица галереи Mimi Ferzt Gallery сказала, что снимет эту работу Антонова с экспозиции из-за бранного слова. Так что, господа, цензура не умирает!

Не смотря на цензуру, мне удалось эту фотографию поместить в региональную газету. А «Новое русское слово», при публикации материала об Антонове, закрасило слово «ёб»!

***

Презентация журнала «Магазинник».

На сцену вышел Могутин, взял микрофон, почесал затылок и пошел в туалет (соседняя со сценой дверь). Через несколько секунд дверь с буквой «М» открывается и нам предстает Ярослав Могутин во всей своей красе: на унитазе со спущенными штанами в семейных трусах с ананасами. И читает стих. Публика, как окаянная, ломанулась на зрелище. Я положил ему «Магазинник» рядом с унитазом. Хороший кадр вышел, наверно, надеюсь, что НТВ и фотографы постарались.

***

Презентация журнала «Магазинник».

Подошёл к Борису Лурье:

— Здравствуйте, Борис, как вам тусовка-то нравится?

— Хорошая, много молодежи. Только боюсь, что они не ради поэзии пришли, а лишь бы оттянуться и потусоваться.

***

«Любите газету — неиссякаемый источник кульков для семечек». Такая надпись красовалась на стене над моим рабочим столом в редакции. По соседству с этой надписью радовала мой глаз, устремлённая в монитор, фотография Бродского из некролога в «New York Times».

* * *

«Пугай меня, Боже, только не наказывай», — любила повторять моя прабабка. Я же, как один французский король, боюсь только некрасивых женщин. И неудовлетворённых.

* * *

Проигрыш.

Мой друг обнимает женщину, с которой когда-то расстался по своей-же вине.

Я:

— Проебал, старик.

Он:

— «Проебал» — не бывает, бывает «недоебал».

Как просто дать женщине выездную визу без направления…

* * *

В.С.Высоцкий пел: «Я не люблю, когда мне лезут в душу…» Добавляю: «Особенно, грязными руками…»

* * *

Я своей бывшей (вечно!) возлюбленной кучерявой красавице женщине (Ю.К.): «У тебя красивые кривые ноги».

* * *

О моей учёбе в школе и институте дед Илья Михалыч Шапиро говорил так: «Выезжаешь как помещик… на тройках».

Прощайте, восьмидесятые; прощай, футуризм! Прости, длинноволосая юность!

* * *

Художник Илья Шевел о своём однокласснике Мите Шагине: «Ни слуха, ни голоса, а альбомы продаются». Замечу, что Шевел не завидует.

* * *

Как-то беседовали с Шагиным у подножия одного русского нью-йоркского пищеблока. Оба в тельниках. Проходила женщина с дочуркой. Девочка: «Мама, смотри, митьки!» Не пойму, как они не заметили всенародного Кузьминского!

* * *

После того, как в 1996-м у меня украли рукописи, не писал три года. Я накапливался.

* * *

Моя бабушка Беба Ароновна:

— Почему ты не хранишь свои публикации?

Отвечаю:

— А что я с ними буду делать? Читать?

* * *

Часто нахожусь в интеллектуальном запое.

***

Сто лет назад бандиты ходили к поэтам в «Стойло Пегаса». А теперь мы ходим к бандюкам в «Рюмку» и «Самовар».

* * *

Поздний вечер. Я и она. Интимная обстановка на диване. Одежда на полу. Потушен свет. Она приносит коробку, откуда достаёт пакетик с таблетками Tylenol.

— На, — говорит, — воспользуйся.

— Зачем? — интересуюсь.

— Чтобы голова потом не болела.

— Разве от этого должна болеть башка?

— Ой, прости. Я думала, что дала тебе презерватив.

Смех прервал то настроение на 30 минут.

На ощупь упаковочки практически идентичны.

* * *

Моя любимая подруга поехала к моему любимому другу-экскурсоводу в Париж.

Он ведёт группу москвичей о сорока головах.

Одна баба из туристов спрашивает у моей подруги:

— Вы сами откуда?

— Из Нью-Йорка.

— Я так и знала, что вы где-то живёте!

* * *

Недавно поэт Феликс Рейнштейн принёс адресованное мне письмо и стих поэта-фронтовика, автора множества книг, человека, скандально вышедшего из Союза писателей СССР, Виктора Аркадьевича Урина. Привожу без купюр.

«Добрый вечер, Алексей Даен, передаю в мою любимую газету «Вечерний Нью-Йорк» (я там уже не работаю —А.Д.) мои новые стихи, которые прошу воспринимать, как интервью, взятое у меня 14 апреля 2002 года после митинга ( в Вашингтоне — А.Д.) защиту всех тех, кто страдает от событий терроризма.

Угроза нового Бабьего Яра (Ответ на стихи Е. Евтушенко «Бабий Яр»)

Грядущее осмысливший прошедшим,

Скорбя, поэт российский угнетён:

«Мне кажется, что я еврей», — прошепчет

Как реквием над Бабьим Яром он.

Но мне не кажется, что я еврей.

Мне кажется — я русский в той могиле

Или украинец, где нас варили

Фашисты, кровь смешав в котле смертей.

Своей беды страдальческой не пряча,

тем мученикам скорбью воздадим,

что и сравнимо со стеною плача,

с библейской памятью её седин.

Что в памяти осталось? Голо. Кости

как строки-колотушки бьют в набат:

безумцы о всемирном Холокосте

мечтая, — всем «неверным» смерть сулят.

Когда кошмары множатся кошмаром…

Спасёт всех нас в такие времена

Одно лишь — перед новым Бабьим Яром:

Израильско-арабская стена.

Мне кажется порой, что я араб,

что я хочу размежеваться тоже,

ведь в Бабий Яр (не знать бы никогда б!)

и те, и эти эти свалятся… О, Боже…

Мне кажется, что как араб — беду

Хочу в конце концов не разговором

томить,

а у террора на виду

остановить, отсечь забором.

Стена!

Как авторы двух «Бабьих Яров»

мы шлём четверостишья = кирпичи.

Среди террористических ударов

пока не поздно, муза, не молчи!

Вы, люди, как эпиграфы примите

из «Бабьих Яров» кости в виде строк

там, где сердца вооружают митинг

и вдохновляют действовать. В свой срок.

Так

всем своим примером историческим

зовёт завет потомственных вершин,

так

возникает Воин из той притчи, с кем

бок о бок мы сквозь века — свершим.

Так возникай решительность! А пренья

Пусть не здают отныне даже пядь.

Протест

Четырнадцатого Апреля

учи нас дейсвовать и побеждать!»

Я Рейнштейну: Тяжело автору этих строк жить с его фамилией в Америке…

Рейнштейн мне: Но как хорошо с инициалами!

* * *

11 вечера. Пятница. Нью-Йорк. Угол 37-й стрит и 3-й авеню. Выхожу из ликёро-водочного с литром коньяка. Закуриваю. Подбегает американка лет 22-х:

— Курение вредит здоровью!!!

— Тебе, — говорю, — надо срочно поебаться. Перестанешь к мужикам на улице приставать.

— Умрёшь от рака!

Вот сволочь! Не дождётся!

* * *

Как-то в Нью-Йорке встретил Чигракова (Чижа). Лысого.

— Что ж, — спрашиваю, — с тобой, несчастье, случилось?

— Да вот перед поездкой в Америку бухали. А проснулся лысым. Вернусь, найду того, кто совершил сие надругательство, и убью!

Более года прошло (2002-й на дворе), а Чижара всё на свободе. Видать обошлось…

* * *

Немая сцена по телефону…

* * *

Евтушенко: Я беру 1000 долларов за выступление. Всё, что свыше, — ваше!

* * *

Самое важное в моей жизни — поэзия.