Птисвербов был пузат до невозможности. Станет, бывало, по стойке смирно, и как смотреть на пол станет, то за брюхом ни ног, ни всего сущего на метр вокруг не видит. А ещё и вдобавок шея была у него жуть какая толстая, что не повернуть её было ну никак. Оставалось Птисвербову глаза пучить да в из стороны в сторону двигать, словно бы он косоглазием страдал. Или и вовсе тело своё необъятное разворачивать, чтобы увидеть что сбоку деется. Оттого чего только не случалось с ним скверного или пуще того — курьёзного.

Позвали, значит, Птисвербова в муниципалитет насчёт ревизии одной. Потому как служил он ревизором в муниципальном управлении документооборота. Документы там разные, стало быть, оборачивал. Иной раз так оборачивал, что совершенно бесстыдно взятку требовал приличных сумм. Однако же, на мздоимстве покуда его не поймали, и потому Птисвербов преспокойно продолжал ревизовать, потихоньку кладя в карман рублёвые пачки, которые не без удовольствия растрачивал на яства в разных ресторанах, а в еде, признаться, толк он знавал немалый.

Пришёл он, хрипя от натуги и потом обливаясь, в кабинет начальства. И стоит, глаза пуча. Садись, говорят ему. А он стоит, тяжело дыша. Однажды стул под ним сломался в щепу, так с тех пор боязно стало Птисвербову садиться где-либо, кроме как в своем кабинете — там у него было кресло надёжное, на железной раме. Такова горькая сермяжная правда об тучных людях: запихнувши лишнего в рот, потом маешься весом, и пот, опять же, и одышка, да и смех у прохожих дурной — в спину.

Ну ладно, говорят, стой как стоишь. И вносят папку с гербовой бумагой. Начальство всё как есть собралось, даже сам губернатор пожаловал с чиновниками высших рангов. Что-то там важное решали об строительстве сети гипермаркетов.

Подписали, значит, документов стопку и зовут Птисвербова росчерк махнуть.

А он пот платочком со лба снял, крякнул для пущей солидности в голосе и пошагал вдоль длинных начальских столов. Идёт, солидности преисполненный, лучезарною улыбкой горит.

И тут — вот оказия! — откуда ни возьмись — кот из-под столов вынырнул. Он у начальства тут завсегда ошивался. На улицу его не пускали, чтоб не заблошивел, а уборщицы его кормили преизрядно шпротами да кашей с потрохами. Так и жил в муниципалитете, разжирел не меньше тутошних чиновников.

Птисвербов, брюхом взор заслоняя, котяру не приметил и наступил тому на лапу. Кот этот, сволочь пушистая, возьми да заори благим кошачьим матом.

Переполошились тут все в кабинете, губернатор от испугу газу напустил, а остальное начальство разом вздрогнуло и побелело в лицах.

Но хуже всего Птисвербову пришлось. Удар его хватил, как только заорал котище. Свалился он мешком тяжёлым на пол, да и придушил собою глупого зверя.

Похоронили их обоих вместе. Поначалу думали, что жена Птисвербова будет против, но не было никакой у него жены. И у кота не было. На похоронах говорили много, всё больше врали, потому как Птисвербов сволочью был порядочной, и друзей не заводил по принципиальным убеждениям. Губернатор слезу даже пустил, и газу тоже снова пустил, но на улице никто и не почуял.

Был октябрь, и где-то в далёком парке голодные голуби терзали кучерявый камень с ликом великого поэта.