1

С любой точки города видно море, виден порт, переливающийся разноцветно на солнце, и тройной ряд красивых каменных строений, сквозь огромные арки которых проплывают суда.

Медиатории украшены славными статуями, и мудрецы, сутками погружённые в себя, парят над полом.

Библиотеки, где в мудрой тишине хранятся вечные свитки…

Какие у нас поэты!

И плывут и плывут корабли…

Наш остров будет выдернут с нежным, жизнь питающим, корнем, но никто не знает об этом — ни философ, задумавшийся в книжной лавке, ни загулявший в харчевне поэт, ни женщина на балконе, ни я — аскет, слагающий эти строки…

2

Кресты трепыхались на флагах.

Ветер, менявший конфигурацию ткани, был резок порой.

Шли и шли… Мелькали селенья, леса, дороги; ночью костры метались рыжими хвостами. Шли и шли; Константинополь восстал однажды утром в грандиозной пышности тысяч куполов и могучих стен…

Я не помню, что было дальше, я, возвращающийся домой, игравший в шахматы со смертью, нагруженный плачевным опытом и кажется всё же живой…

3

Пахавший землю видел летящих людей; он видел, как один из них, издавший громкий, режущий воздух крик, стал падать, и падал и падал, пока не исчез в зеленоватой воде…

Человекобык в это время, уставший от собственного аппетита, от своей двойной кровожадной сущности, жадно ждал избавителя с обоюдоострым мечём…

А Геркулес пирует у Адмета, не зная о горе, постигшем друга…

4

Тяжело ли тебе быть иезуитом?

Аскет с суровым лицом — Лойола — три дня работает мальчиком при кухне.

Сложные шифры секретных бумаг — но это много после, когда основатель ордена уже уйдёт.

Закорючки истории.

Пышность Ватикана.

Лабиринты моих прошлых жизней, мерцающих в тишине одиночества.

5

Ходили слухи, что землетрясение — гнев Посейдона — уничтожило колоссальную статую. Купец Стафир, бывавший по торговым делам в разных концах земли, вспоминал, как у ног Гелиоса — этого колосса при входе в порт, играли мальчишки, и каждый был меньше одного пальца статуи…

Царица любуется ярусами садов — текущих, играющих зелёным златом и богатством цветов — драгоценных каменьев; а Мавзол ежедневно бывает на строительстве собственной усыпальницы.

Герострат, изъеденный тщеславьем, уже готов нести смертный огонь; а статуя Зевса медленно одевается усильями мудрых мастеров в панцирь из слоновой кости.

И где-то растут — неспешно, трудно — гигантские усыпальницы таинственных царей.