Я знал, что существуют музыкальные шкатулки, табакерки, даже целые комнаты, в которых сквозняки исполняют причудливые мелодии, отчасти напоминающие игру на клавесине…

Я это знал, верно — но никогда не видел.

А так, верил различным авторам, вроде Одоевского, который по детской привычке так любил обманывать малышей… Или — обманывать себя? В те времена я не слишком об этом задумывался: я жадно читал, вырывал из книг чужие знания, фантазии, эмоции и был относительно счастлив…

Улица, окнами на которую выходят окна моей комнаты, называется rue du Canada…

Вообще, если дойти до угла — а это метров 50, попадаешь на такое перепутье — 4 улицы, расходящиеся в разные стороны… И что занятно, одна из улиц — улица Словении, другая — улица Короля, третья — улица Польши, четвертая — моя… Короче, некое географическое смешение, хотя так и остается непонятным, как страной именно правил Король? Или всеми странами сразу? Тогда это было очень, очень давно и сведений о том смутном времени до наших дней не дошли…

Ветер, который случайно, а, может, и намеренно, попадает на наше перепутье, делится на четыре части и свистит в каждую улицу свою мелодию…

А всё вместе становится чем-то похожим на флейту и над кварталом слышна одна мощная, но стройная мелодия: мелодия странного, не поддающегося логическому анализу, города…

Итак, без преувеличения, мой квартал можно назвать музыкальным.

Но музыку можно услышать, только находясь дома — на самой улице она не слышна…

* * *

Не скажу, что я не искал музыку на улице…

Я понимал, что улица — понятие слишком емкое, громоздкое, и что музыка летит, отталкиваясь от стен домов, о фонари — она летит с огромной скоростью, а не течет плавной рекой, затопляющие тротуары…

Я понял, что надо купить сачок для ловли бабочек, но все магазины были уже закрыты, да и денег у меня на такие игрушки нет, потому я взял дома каскетку, то есть две: одна на голове, а другая — в руке — и попытался поймать музыку…

Я даже поймал ее на мгновение, но она замяукала угрожающе и выскочила из каскеты, как пробка из бутылки «Шампанского»…

Интересно, это была совсем другая музыка — не та, которую я слышу постоянно в своей комнате…

* * *

Я никогда не позволил бы себе сочинять историй — это похоже на вранье или ввождение в заблуждение наивных душ… Потому все, что я пишу — это чистая правда: правда в той степени, в которой она является правдой, а не плодом моего воображения…

Но вот, насчет воображения…

Неужели оно настолько примитивно, что изо дня в день, из ночи в ночь выдумывает всего две музыкальные мелодии, и не просто — а в сопровождении хриплого казачьего хора, выговаривающего русские слова с явным акцентом? Нет, это уже не воображение — это просто обыденная наша жизнь, которая не блещет изобретательностью и новизной…

Итак, в один из первых дней здесь, я сел за стол и включил компьютер…

И тогда я услышал… Четко и явственно, будто стоял в холле большого концертного зала, а из-за дверей доносились пение — не столько угрожающее, сколько достаточно суровое…

Пели: «Вихри враждебные веют над нами…»

И — пели по-русски…

Итак, я растерялся…

Начал трясти головой, будто только что на меня вылили ведро воды… Пение никуда не исчезало, хотя и более явственным не становилось… Что — уже хорошо…

Тогда я решил, что такой странный шум — от компьютера: вентилятор у него совсем стал плох, просится на пенсию и потому вовсю гадит начальству — то есть, мне…

Интернета у меня все равно не было — он появлялся исключительно по желанию. И то — не моему, а своему собственному: потому я решил выключить компьютер ради чистоты эксперимента…

Пение не прекращалось… Более того — песня, уже отзвучав финальными аккордами, началась по второму кругу… А потом и по третьему….

Я пошел и лег на кровать… Пение не прекращалось — и я начал сбиваться со счету — сколько раз они уже спели эту патриотическую песню, когда вдруг они запели «Интернационал»…

И тоже — как заезженная пластинка — тянули его с агрессией, ненавистью к прогрессу и всему остальному человечеству…

* * *

Непонятное — пугает… Но — только на первых порах…

Прошло пара дней — и я не то, чтобы полностью успокоился — а привык, как к шуму трамвая, позвякиванию подвесных фонарей, по которым моросит холодный зимний дождик, к хриплым, гортанным крикам на улице и скрипящим тормозами машинам…

Я привык — то есть, свыкся…

Сначала пытался понять причину, а потом плюнул: «Ну, зачем мне эта причина, даже если я ее случайно и пойму? Ведь пение все равно не прекратится…»

Так продолжалось недели три, наверное…

А потом…. Мои невидимые казаки перешли на нечто жалобное, но очень уж маловнятное — настолько, что и текста не различить, и мелодию не понять… Но что-то мне это напоминало… Что-то… Типа — «Мама, мама, что я буду делать?» При этом пелось это с такой растерянностью, что хотелось разом взять всех казаков на руки и просто успокоить, покачав их на руках…

Главное, если ранее они пели сутками, то теперь перешли на какой-то свой график — прерывистый и пунктирный, как любовные связи постаревшей примы-балерины…

От раздражения моего не осталось и следа — напротив, я стал сопереживать этим бывшим исполинам, которые стремительно стали превращаться в гномов…

А потом я справлял 22 декабря… Да-да… Я решил справить этот праздник — самый короткий день в году… Почему? Потому, что он — самый короткий, и теперь уже убывать ему больше некуда — остается только пребывать…

Итак, я справлял свой тихий праздник — и услышал казаков в последний раз…

Нет, они не прощались — но я отчего-то понял, что они со мной прощаются и уходят в никуда, такие маленькие и слабые, что и на пение у них сил больше не осталось…

А еще я внезапно понял, что они совсем меня даже и не хотели пугать — а так, на свой лад подбадривали: одинокого жильца с третьего этажа, чужого в этом городе — так же, как и во всем остальном мире… А что до репертуара — ну, каждый поет, что он знает: тут главное внимание и желание кого-то согреть своим пением…

И вообще… Как там? «Мы наш, мы новый мир построим…» А я чем занимаюсь? Строю, как умею, свой новый мир — даже не на развалинах прежнего, а просто — на голой земле… И мне стало грустно от того, что я некогда недооценил своих милых казаков…

* * *

На следующее утро я включил радио — передавали прогноз погоды…

«В Брюсселе северный ветер поменялся на южный…»

Я высунул голову в окно… Странно… На минусовой температуре это никак не отразилось… Ну, им виднее — что поменялось и на что… Существенных перемен, даже изменения такого важного фактора, как погода, в мою судьбу все равно привнести не могли бы…

Я отошел от окна, прислушиваясь к музыке, которая еще так недавно была моим ежедневным спутником… Музыки не было…

Тогда я довольно фальшиво заныл: «Вихри враждебные веют над нами! Темные силы нас злобно гнетут!…»

Нет, казаки мне не подпели — однако я услышал смех… Даже не смех — а тихий звон колокольчиков, которые и звенят, и одновременно с тем шуршат, как желтые осенние листья…

Я подбежал к окну и увидел обрывки тумана, которые напоминали хор маленьких ангелов… Но различить каждое лицо и каждую фигурку я не успел: туман рассеялся, и я увидел равнодушные машины, услышал их клаксоны и ругань водителей, что-то не поделивших друг с другом…

Живу я странно иногда —

Ты веришь, что живу я? Да?

А ты вот мне не верь…

Я в жизнь втекаю, как вода

Под запертую дверь…

Все знаки — плюсы. Потому,

Что минус ниже в пядь…

Сей мир, увы, я не пойму -

И не хочу понять…

Мой новый сказочный приют –

Иллюзия химер…

Я здесь и царь, и я, и шут,

И тени от портьер…

Моя душа обнажена,

Она — не метроном…

А просто — новая страна,

И мой последний дом…

И улица моя — поет…

Не слышишь? Погоди…

Ведь музыку услышит тот,

Кто боль хранит в груди…

Январь 2008