У Т.Вулфа, вроде бы, был такой рассказ: «Только мертвые знают Бруклин»…

Вообще, у меня беда на запоминание авторов книг, названия, режиссеров, актеров — так же, как и на имена тех, кого мне представляют в гостях, потом я с ними месяцами встречаюсь и стыдливо говорю: — Ты, ибо имя я забыл через пять секунд, после того, как оно было названо, а признаться в этом мне неловко: ну, неловко — и все…

Итак, если поверить автору — то только мертвые знают Бруклин… Интересно — а знают ли Брюссель не только мертвые? Это мне предстоит проверить на себе — время впереди еще есть, так что торопиться с выводами не стоит…

* * *

Начало Брюсселя для меня было весьма интересным…

Начнем с того, что в Брюссель из Израиля меня переправляла некая весьма нелегальная фирма по весьма легальной эмиграции: маленькая комната в центре Тель-Авива, в одном углу — израильский флаг огромных размеров, в другом — школьная карта с двумя полушариями, в отдельные места которой были воткнуты красные флажки… Ну, стол, два стула… Что-то вроде штаба боевых действий /я о красных флажках на карте/, где — Боже упаси — готовится мировой захват боевыми частями Израиля, то есть, Цахалем, если и не всего мира сразу, то — по частям и в самом скором времени…

Правда, юркий молодой человек с чересчур правдивыми глазами мне сразу объяснил, что флажками на карте помечены те места, куда их фирма может отправлять официальных эмигрантов…

Он неспешно встал, подошел к карте, ткнул пальцем куда-то в сторону Северной Америки и сказал:

— Скажем, вот… ЮАР. А что? Очень даже неплохое место для белого человека…

Потом выдержал паузу, и задумчиво продолжил:

— Правда, в некоторые районы лучше не заходить, потому что именно белого человека может постигнуть судьба капитана Кука…

Рассказывать — особенно о печальном конце легендарного капитана — он не стал: по нам с женой было видно, что в средней школе мы уже учились и даже иногда пытались после этого получать высшее образование…

Молодой человек погрустнел, сел на стул и душевно, проникновенно так, с легким надрывом сказал:

— Мы можем отправить во много стран, но именно вам я посоветовал бы Европу… Все же, не так далеко и не так опасно…

* * *

От чего именно Европа не так далеко он не уточнил — то ли от ЮАР, который находится в Северной Америке, то ли от Израиля, который находится здесь, именно в этом кабинете, но слово «Европа» согрело душу немедленно:

— Да! Да! — закричали мы хором. — Нам подходит именно Европа!

— А Бенилюкс, как? Подходит?

Вообще, география — не мой конек. Совсем… Но в слове Бенилюкс было нечто успокаивающее — особенно та часть, которая касалась люкса…

Еще, у меня был один знакомый — член Кнессета, то есть — израильского парламента — его звали Бени… Он тоже, как и я, любил люкс, хотя и ходил в рваных сандалиях — жена у него была скуповата…

Итак, Бени — мой знакомый, люкс — тот, которого Бени не имел по причине скупости своей жены — а то, его депутатской зарплаты хватило бы и на люкс…

Бенилюкс…

Ну, хоть тресни — но все это звучало довольно приятно и даже завлекательно…

— А что там есть, в этом самом Бенилюксе? — спросил я с такой усталой уверенностью, что даже дурак бы понял: вопрос я задаю праздный и даже риторический, ибо на него знаю ответ заранее и в деталях…

— А чего там нет? — засуетился молодой человек. — Там все есть — и Голландия, и Бельгия, и Люксембург… Вы только выберете страну…

* * *

В детстве я читал книжку, которая на меня, стоящего на коньках лет с 2, произвела большое впечатление… «Синие коньки?» «Золотые коньки?» Что-то в этом духе… Сюжет был более чем скромным, но кульминация приходилась на некий марафон по каналам Амстердама, на коньках…

Я и вообще не любил катки — они были ограничены коробками и заплеваны до невозможности — но тут… По каналам… Нестись на коньках, разрезая лед не до конца, а лишь слегка его, раня, а там, подо льдом, любопытные рыбы из-подо льда видят твои коньки и мускулистые ноги и завидуют твоей прыти… Ах, сказочный мир!!!

— В Голландию… — сказал я. — Только туда, в Голландию…

Я уже представлял, как я куплю себе коньки и стану кататься по каналам, очаровывая всех своим умением и скоростью, как я выиграю приз — эти самые серебряные коньки /точно, такие они и есть, и книжка так называлась/, перелью их в серебро, продам и стану стразу и богатым, и счастливым…

— В Голландию… — скривился молодой человек. — Там все сложно…

— Как это — сложно? — удивился я. — А гонки по каналам на коньках?

— Их больше нет… — взгрустнул молодой человек. — Проблема в том, что каналы больше не замерзают — тотальное потепление…

— А… — промычал я и тут же потерял к Голландии интерес… — Ну, коли так — куда же лучше ехать? В какой из люксов?

— В Бельгию…

* * *

Когда ты решаешь свою судьбу — и не только свою, но и своей, любимой еще тогда, семьи — лучше всего меньше всего знать о стране, в которую ты собираешься ехать. Или — как говорил и говорит мой друг — перебрасывать кости…

Правда, лучше…

А то, как начнешь взвешивать все «за» и «против», то почему-то в конце этого подсчета оказываются исключительно одни «против», и тебе уже никуда не хочется ехать…

О Бельгии я знал мало…

Но все, что я о ней знал, было исключительно высокого качества: на международной выставке 1958 года мой папа проработал в советском павильоне в течение полутора лет, полюбил эту страну, выучил французский язык и даже познакомился с некоторыми русскими шпионами, о которых он мне пытался рассказать перед смертью — но сил на изложения воспоминаний у него уже не было… А жаль…

Хотя, он успел рассказать мне о том, как личный посланник короля Бодуэна /тот король умер именно в год моего прибытия сюда, в 1993 году — как чувствовал, что приехал второй Дмитриев, от которого добра ждать не приходится/ предложил ему отличную работу, виллу, уйму денег и добротный «Ягуар» из личной королевской коллекции…

— И что? — спросил я.

Дурной вопрос, на который даже я знал ответ — но надо же было поддерживать беседу…

— А ничего… Не мог я согласиться, хотя и очень хотел — вы же оставались в СССР заложниками… Я — остался, а вы — в Сибирь?

Я еще не был к тому времени в Сибири, но отчего-то вдруг зауважал папу за такой его глупый, но очень человеческий выбор…

* * *

— Бельгия подходит… — сказал я. — Да, что-то в этом есть…

— В чем?

— Ну, в этой… Бельгии…

* * *

В Бельгию мы летели чартером — через Будапешт: так было дешевле…

Бывший ведущий хирург минской клиники, а ныне просто с отвращением трудящийся гражданин востока, ставший туристическим агентом и успевший минут за 10 рассказать все про свою жизнь, нашел нам самый дешевый вариант. Все было бы просто отлично — но в Тель-Авиве нас задержали: по самолету бегали полицейские — как собаки-ищейки, с высунутыми языками, и все молча примерзали к креслам — точнее, оплывая потом, купались в них: у каждого был за ним небольшой грешок в виде невыплаченной ссуды банку «Идуд» или прочие, намного более серьезные, грешки, каравшиеся тюремным заключением сроком до 5 лет…

Во вторую категорию входил и я…

Уж не знаю, что я там и как сделал /делалось все это за меня, я только подписывал какие-то бумажки/, чтобы получить необходимые деньги на переезд: купил как-то квартиру фиктивно, взял ссуду, тут же эту квартиру перепродали и в результате все — адвокат и посредники получили много, ничем не рискуя, а я — 4 тыс. долларов и возможность провести в тюрьме 5 лет, что — конечно — не стоило никаких 4 тысяч… Ну, 12 — как минимум, но уж никак не 4…

Короче, сидели мы все в самолете, потея и дрожа, и каждый думал, что пришли именно за ним…

Впрочем, прошел почти час и кого-то действительно увели…

Радость, безумная радость охватила всех — постыдная такая радость, когда расстреляли другого вместо тебя, но радость была столь оглушительна, что напрочь заглушала голос совести….

Потом мы взлетели…

* * *

Будапешт — то есть, аэропорт — запомнился мне стремительной перебежкой к другому рейсу: куда? К какому? Моя жена говорила по-английски — но мадьяры тупо не хотели воспринимать этого враждебного для них языка… Впрочем, как-то все получилось — за 5 минут до закрытия пути мы были у стойки, тряся билетами — и иногда нашими малолетними детьми — и были пропущены в святая святых — в самолет…

Самолет был почти пустым…

Мне довелось полетать на своем веку — но таких пустых самолетов я еще не видел: в салоне туристического класса были мы одни…

Стюардессам, привыкшим к бурной деятельности, делать было нечего. А потому они одаривали наших детей всевозможными подарками: от моделей самолетов до книжек-раскрасок, в которых сиропные девочки чередовались с сиропными же мальчиками…

Фломастеры выдавались для раскраски отчего-то только четырех цветов — и не то, чтобы цветов, а оттенков зеленого цвета. Поэтому и мальчики, и девочки у детей получались абсолютно зелеными, что навевало мысли о недавно перенесенной всеми раскрашенными детьми, ветрянке…

Бельгия из самолета казалась совсем маленькой — было такое ощущение, что вся она умещается на ладони, тщательно вымытой и отманикюренной, но — размеры казались такими ничтожными, что непонятно было, как же на этой ладони может уместиться целых 10 миллионов человек…

Аэропорт — Завентем — показался вообще игрушечным, как спичечный коробок — однако, когда мы вошли в него, оказалось, что игрушечность была мнимой — он был огромен, как целый мир, забывший о своем предназначении…

У выхода из терминала нас встречал потный человек в зеленом пиджаке: пот он старался заглушать дезодорантом, отчего вонял еще больше, если б не пытался этого делать.

— Я — представитель фирмы… — сказал он. — Пойдем на паркинг — у меня там машина стоит…

Машина оказалась «Жигулями» допотопного выпуска.

«Конспирация», — подумал я, и еще глубже — как бы невзначай — засунул все наличные деньги в носок… Нет, засунул я их еще в Тель-Авиве, но тут от лодыжки сбросил до пятки — уж очень не понравился мне этот безлюдный паркинг и человек, пахнущий, как помойка, в которой сгнили экзотические фрукты…

Он загрузил наши чемоданы в машину, тщательно ее запер и сказал, что пошел платить за паркинг…

Мной овладела не растерянность, а бешенство: я понял, что нас подставляют…

— Значит, так… — скомандовал я своей жене, которая тогда еще меня считала за мужчину и человека. — Бери детей — и уходи за колонны — если что, с ними буду разбираться я один…

— Я тебя не оставлю… — бестрепетно сказала жена: она всегда была человеком, не имеющим страха и готовым постоять за меня даже в самых неприятных, скажем так, ситуациях…

— А я сказал — уходи! — прикрикнул я. — Мы не одни — с нами дети…

Она послушалась и покорно ушла, спрятавшись за одну из колонн: правда, я знал, что если меня начнут убивать, она тут же бросится мне на выручку — и убьют не только меня, но и ее: эта мысль не давала мне покоя и делала настроение из боевого просто очень и очень отвратительным…

А человек все не шел…

— Ладно… — крикнул я. — Уходим, и плевать на чемоданы…

— Куда? — из-за колонны спросила жена.

— Не знаю… Куда-нибудь… В Брюссель…

— А до него далеко?

— Тут все близко… — заверил ее я. — Ты что, из самолета не видела? Тут все — под боком, на ладони…

И тут появился запыхавшийся тип в зеленом пиджаке…

— Я не знал, где тут надо платить… — признался он. — Но теперь мы можем спокойно ехать в отель…

Он был один — и у меня отлегло от сердца.

— Ну, если можем — значит и поехали… — сказал я настолько громко, что эхо донесло мой голос до колонны, за которой пряталась жена с детьми…

Она подошла с детьми, все мы сели в машину и рванули с места…

* * *

Говорят, что на вкус и цвет…

Я глядел на дома — аккуратные и не очень, видел серое небо, видел серый асфальт — и никак не мог понять, что же такое моему папе так могло приглянуться в Брюсселе…

Но это был пригород — как всегда, довольно безликий, будто человек без кожи на лице или чахотка, съедающая легкие…

А уже потом начался Брюссель: я не заметил сильных перемен, просто понял, что мы уже почти приехали…

Отель был почти в центре: семейный… То есть — две комнаты, кухня, ванна… За все — 140 долларов, что по тем временам казалось огромными деньгами /да и теперь мне так кажется/.

И вот тогда, уже перетащив чемоданы, мы спустились с Леной — моей тогдашней женой — в город… То есть, сначала на лифте, а потом просто сошли с лестницы и оказались в городе…

После безумного и удушливого израильского лета, мы опустились в некую тлеющую жару, которую и жарой назвать было невозможно, а так — ласкающей душу и тело теплом… Теплый ветер… Теплый воздух…. Теплое радушие безразличного к тебе города…

20 метров — и мы попали в ночной магазин… Купили яиц, еще чего-то — денег мы не понимали в этих странных бельгийских франках, оттого нам все казалось дешевым и замечательным…

А потом вернулись в отель, сготовили что-то на скорую руку детям, и вновь пошли в город…

Далеко мы не ходили — боялись заблудиться, но вот этот теплый, а не горячий ветер… Эти европейские, а не израильские дома… Этот воздух, пропитанный запахом креветок, лангуст и устриц… И еще — восточными пряностями, которые были совершенного некстати, но тоже наполняли воздух своей странной и задумчивой атмосферой…

— Я хочу тут жить… — сказал я.

— Я тоже… — ответила — теперь уже бывшая моя — жена. — Я всегда тут хотела жить.… Во снах… А теперь это все — наяву…

* * *

Ах, время… Что же ты делаешь с нами????

Ты знаешь все наперед — но никогда не говоришь об этом, да и намекаешь на будущее не слишком часто…

Прошло с тех пор 14 лет…

— Нет… — говорили все наши тогдашние знакомые. — Ни в коем случае! У вас ведь дети — не надо им Брюсселя…

И тогда мы решили обосноваться в деревне…

Ах, время…

Через годы мои дети скажут, что я — лишь алкоголик, который испортил им всю жизнь… Моя бывшая жена тоже скажет это — и прибавит, отчего она стала бывшей… Отчего она перестала быть моей…

— Через год увидимся… — сказала она мне в последнем телефонном разговоре. — Но до этого ты мне не звони…

Я попрощался и стер ее номер из своего мобильника — а то напьюсь, соблазн будет позвонить… Но не хочу я никаких соблазнов. Точка…

Но еще до этого — дозвонился я до нее только в час ночи — я позвонил по ее же мобильнику и мне ответил старший сын, Стив, которого в России я окрестил Всеволодом…

— Чего ты хочешь? — спросил он.

— Поговорить с мамой.

— Мамы нет… — ответил он. — Она уехала на машине, и вообще — она теперь свободная женщина…

Спорить с этим я не стал — она и точно свободная, но вот от чего? От кого? От себя?

— У меня есть некоторые проблемы… — сказал я.

— Скажи, я ей передам — возможно, она тебе и перезвонит, хотя и неуверен…

— Ну, дело в том, что все получилось не совсем так, как мы думали… Комнату мне никто не ищет, и мне придется жить с клошарами… В этих… Приютах… Может, я могу перекантоваться несколько дней у вас — пока найду жилье?

— Нет… — сразу ответил мой сын — тот, которого когда-то я прятал за колонной, в той самой Бельгии, гражданином которой он стал не просто так, а немного благодаря мне. — Нет, даже не думай… Мама от тебя очень устала. И вообще — клошарники… Это твой выбор — ты сам этого хотел…

— Откуда ты знаешь, чего я хотел? — закричал я в трубку…

Но сын — порядочный и очень благородный — уже меня не слышал: он просто отключил телефон…

* * *

Не видеть, не знать времени — огромная привилегия человека, иначе все бы кончали самоубийствами лет в 20: видеть всю череду неудач, предательств и измен заранее — это просто невыносимо…

Нет, не разговор с сыном /его номер я тоже стер из своего мобильника/, не боль, которая осталась в душе от непонятного мне предательства — все это мелочи, ерунда…

Я всегда вспоминаю именно тот Брюссель, в который я спустился тихим вечером, и тихий ветер ласкал мое тихое тогда еще лицо…

И…

Трудно в это поверить…

Но — лишившийся ласки, обожания, любви, элементарного уважения — я счастлив, когда выхожу со своего второго этажа в город — спускаюсь медленно, как в море, в котором не дано мне утонуть — но дано только выжить…

Боль и отчаянье — нормальное свойство человеческой души… Однако, должна быть еще и любовь — пусть даже не к человеку, а кому-то иному — хотя бы, к городу… Ведь совсем без любви жить невозможно…

Наверное, у меня все так и есть — из всего, что у меня было, остался город, который я полюбил сразу, еще тогда, в первый день знакомства — но как-то тайно, без деклараций и надежд на взаимность… А теперь вот, так получилось, я живу в этом городе — и любовь из тайной должна стать явной: даже в те зимы, как эта, когда я иду по парку и оскользаюсь на глине, падаю — но встаю…

Как говорил и говорит один мой друг: падать можно, сколько хочешь — главное всегда подниматься и делать вид, что ты не упал…

Так я и пытаюсь теперь делать…

9 декабря 07. Брюссель