Поздравительная открытка

Дорогой зять Яша! Поздравляю тебя с днём рождения!

От всей души желаю тебе долгих лет жизни, лишь бы только тебя от неё не стошнило.

И здоровья тебе желаю крепкого, как у твоего дяди Коли. Не знаю только, сообщили ли тебе, что он сейчас лежит весь в гипсе (ходил соседей разнимать по пьянке).

А ещё, дорогой Яшенька, желаю тебе в жизни большого тепла. Кстати, у наших соседей, недавно ночью пожар случился, так они в одних трусах на улицу выскакивали, а на ней — декабрь.

И удачи тебе большой, дорогой Яшуня! А вот на Витьку, дружка твоего, немного неудачно люстра с потолка упала, по плечу задела только.

И пусть сбудутся, дорогой Яшунчик, твои мечты о большой куче денег. К слову, директора гастронома, из третьего подъезда, вчера из-за денег рэкетиры били. И многих в доме это очень возмутило, что опять придётся спать под его вопли.

На этом заканчиваю. Желаю тебе, дорогой Яша, скорейшего возвращения из командировки. У нас тут дождь, снег, туман и гололёд. Вот и по радио только что передали — террористы снова самолёт захватили. Счастливого тебе пути.

Твоя тёща Пелагея Никитична.

Синька зелёная

Все проходит, ничего не приходит. Три часа торчу на базаре, ни одной банки краски не продал.

И зачем столько наворовал, когда был прорабом. И вообще, что это за бизнес, воровать краску. Банками. А все жена. Тащи, говорит, все, что видишь, товар — это деньги. Сама-то, что может унести из школы, где болгарский язык преподает. Его теперь к изучению добавили. Английский с немецким мы уже не знаем.

Вчера говорю ей:

— Что ты меня все грызешь, иди лучше с соседями поругайся, а то они уже три дня как сюда переехали.

— Ты что, — говорит, идти ругаться. У меня же высшее образование. Я жду удобного момента.

Только на мне все и выезжает.

Ох, как же мне эту краску толкануть. Суперкраска я уже написал. Не помогает. Черт его знает, у других вон супермел написано, супергвозди. И покупают. Вон мужик топорища для топоров продает. Кому они нужны в городе-то, а написано — супербереза — и берут. А у меня дела, как у ежика в тумане.

Может мне говорить, что я и ремонты квартир делаю.

Женщина, женщина купи…

Дамочка, да-а-мо-о-ч…

О, мадам, эта зеленая краска просто Вам к лицу.

Нет, я не подумал, что Вы жаба. Я подумал, вдруг Вы хотите сделать себе суперремонт.

Нет, нет не лица. Квартиры.

— Мне только плитку положить.

— Перед Вами лучший плиточник города.

— Почём кладете?

— Что? Ах, плитку? По десять у. е. За квадратный метр.

— А если по пять?

— И будет на пять.

— А если по пять, но на десять?

— Можно. Будет хорошо. Ночью.

— А днем?

— По пять.

Ушла. А было бы здорово, если б я плитку умел ложить. Краска. Кому краску.

— Хозяин, почем краска зеленая?

— Это синька.

— Как синька?

— Так, синька.

— Ты что, блин, совсем охренел, она же зеленая.

— А ты не охренел, когда мне черную лососевую икру на рынке всучил.

Осетры у него лососевые, экспериментальные. Полчаса вокруг меня прыгал.

Куда пошел, синьку купи, синьку!

Ушел, морда деревянная. А, вон еще мужик идет. Как бы к нему обратиться поделикатней?

-Эй, мужик, дай закурить, а то ты совсем без синьки ходишь. Купи вот эту.

— Да ты разуй глаза, она же зелёная.

— А ты что, зелёной синьки никогда не видел?

— Нет.

— Это синька такая специальная, самая модная. Понял?

— Понял. Лечиться тебе надо.

— Да надо бы, вон печень что-то барахлит. Ну ладно, не хочешь ту синьку, купи вот эту.

— Так эта вообще оранжевая.

— Ты что, в моде полный понедельник? Это синька, только другого оттенка.

— Как синька?

— Так синька. Синтетически экологически чистая.

— А вот в этой банке, тоже синька?

— И это синька. Самая навороченная. Пять покупателей ушли, за деньгами.

— А почему такая темная?

— Потому, что черная.

— Хм. А другого цвета синька есть?

— Есть. Вот. Цвет самый загадочный. Желтый. Супермодная.

— Где?

— В Европе. Вся Европа сначала была голубая, а теперь синеть начала.

— От чего?

— От моды.

— Ладно, забираю все, оптом.

Вон, вон он понес мою краску, дурак, надрывается. Не бывает лохотрона без лохов. Нет, были, конечно, и в моей жизни мелкие проколы. Купленный «Запорожец» на велосипедных колесах, конечно, не в счет. Он хорошо ездит, если его хорошо толкать. Ну, в сорок лет купил костюм на вырост. Но чтоб так с краской проколоться — ни за что. Я от радости чуть счастливым ручейком в канализацию не вытек. Я душой в облака полетел. Трам, там, там, та-а-ам… Или пролетел, как лапоть над Китаем. Это что же, я собственной рукой супермодную суперсиньку за бесценок продал? Выходит, это он меня обмухрыжил. Жулик. Ну, что за страна. Житья от мошенников нету.

Рыбалка

Вообще-то ребята я не рыбак. Просто шёл как-то по дачному посёлку, случайно, за молоком. Смотрю, возле забора удочки стоят дорогие, ничейные. Ну, думаю, придётся идти на рыбалку. И пошёл.

И вот сижу, рыбачу, недалеко от того забора, всего километрах в сорока и вдруг клюёт. Вытаскиваю, ёлки шишкастые; хвостище — во!, плавники — во!, чешуя — во!. И вся золотая, рыбка.

Зажал её в кулаке, ага, думаю, сейчас говорить начнёт, обратно в речку проситься и выкуп за себя пообещает.

— Хрен тебе золотая рыбка! — говорю ей. И пока она рта не успела раскрыть, ультиматум выдвинул: или ты исполняешь моё двадцать одно желание в течении дня и на свободу с чистой совестью, или ждёт тебя раскалённая сковородка. Выбирай.

Сделал морду веником и смотрю на неё, что же она делать будет.

А она, ну наглая, тушите свет, сначала глухонемой прикинулась. И пучить её начало, через глаза. Тогда я ей строго так:

— Ты мне глазки не строй — желания исполняй. А то в вашей волшебной конторе, жлоб на жлобе. Уж мне ли не знать. Вон в прошлом году Старик Хоттабыч в бутылке попался, так ни за что не хотел вылезать из своей чекушки. А я, дурак, тогда и запросил-то всего десять желаний. И вот из-за такой мелочи, пришлось его два часа в кастрюле кипятить. Пять часов в стиральной машине: стирка — сушка, стирка — сушка. И думаете, вылез? Показывает через стекло три пальца и всё. Нахал.

Тогда я снова закупорил бутылку — и назад, в речку. Вот, говорю, посиди, подумай.

Так он от меня по дну, в закупоренной бутылке, пешком… До сих пор с аквалангом ищу.

Так что тебя, золотая рыбка, я пока с крючка снимать не буду.

И сижу довольный. Только диву даюсь, ну никогда я раньше ни у человеков, ни у рыб квадратных глаз не видел. А эта ещё и заикой оказалась, когда заговорила наконец.

И всё равно своё — исполню только три желания и всё.

Э нет, говорю, рыбонька, ты не государство. Это с ним начнёшь спорить — оно тебя посадит, а будешь просить — вообще ничего не даст. А тут я тебя жарить буду. И подёргал её на крючке.

А она, вот вредная, упёрлась на своём —только три и только в течении часа.

Но у меня тоже аргумент будь здоров — раскалённая сковородка.

До обеда торговались. Наконец сошлись на семи и до вечера.

И хоть жаль было с ней расставаться, да делать нечего, отпустил её и бегом на дачу, овощей нарвать. Жена просила тёще завезти.

Только нарвал овощи, хозяева дачи появились. Оказалось, я свою дачу с ихней перепутал, невзначай. Пришлось поздороваться. А они сначала не успели, а потом не смогли. Догнать. Я сильно на электричку спешил.

Потом сижу в электричке, желания обдумываю. Всё ошибиться боюсь. Уже чайник закипел, с мозгами. А загадал всего одно — денег миллиард. И то ещё на берегу.

И вот, не успел мой организм ещё отдышаться после бега, как вдруг набрёл взглядом на сумку с колбасой. Ничейную.

Ну, думаю, придётся выйти из электрички, зайти кума проведать. И пошёл.

Иду, в левой руке кулёк с овощами, за правую сумка с колбасой зацепилась, нечаянно. По ногам бьёт, идти мешает.

И вдруг, нутром чувствую, что народ наш всё-таки добрее, вежливее раньше был. Обругают, если что не так, ну оплюют. А теперь тупые все стали, объяснить ничего нельзя, сопят молча и только бум да бум по моему организму.

На перроне только понял — рано вышел. А перрон грязный, неуютный, а я чистый, интеллигентный. Лежу и думаю; кум скотина, из-за него всё. Вечно у него закусить нечем. Он с пелёнок, сволочь, гонит на продажу, а в кармане всегда только десять копеек последние.

Пришлось снова к тёще ехать.

Тесть двери открыл. Я ему сразу:

— Здравствуй папа. Вот, дочка овощи прислала. Чтоб геморроя не было, — добавил я. И подал ему кулёк. Правда, овощи забыл.

Тут и тёща с постели подхватилась, она слегка простудой прихворнула. И засуетилась, не реагируя на мои уговоры — лежать! За стол меня усадила, моим любимым сладким чаем напоила. Только сахар с солью перепутала. Я быстро искренне пожелал ей выздоровления и помчался домой, желания додумывать.

Подбегаю к своему подъезду, смотрю, унитаз стоит импортный.

Тяжеленный он. Но ничего, несу. А возле лифта мне навстречу инвалид с костылём выскочил. И давай меня благодарить. Оказалось, это его унитаз, он его купил, а чтоб домой занести, сына ждал. Три часа возле окна просидел.

Ну, народ, а? Полдома жильцов прошло с работы мимо унитаза и ни одна падла инвалиду не помогла.

Ну, наконец, заскочил я домой, с желаниями определился и срочно спать лёг, чтоб утром встать пораньше.

Ночью мне снился сладкий эротический сон — соседская дача горела. Долго и поэтично.

А оказалось, что моя. И быстро. Мне в пять утра пожарные по телефону сообщили.

И ведь говорил жене — пока строим дачу, жить надо возле кирпичного завода, а она возле пилорамы поселилась. Ну, после такого подъёмчика выпьет и дятел непьющий.

Открываю холодильник — водки нет. А вечером было как коню. И палка колбасы. Была. Это какой же дятел мою водку, ночью, а?

Дома я один. Я что, сплю? Как сплю? В доме ни капли водки, а я сплю? Не может быть!

Нет, мысли трезвые, значит, не сплю.

Снова заглянул в холодильник — светло и пусто, как в Антарктиде.

Та-ак, думаю, начнём рассуждать трезво. Но как можно рассуждать трезво, если водки нет.

Опять тупик. Тут уже кого хочешь понос прохватит.

А в туалете новый ребус — унитаз полный. В фокус. Холодильник пустой — унитаз полный. Всё там. Но с верхних этажей.

Но думать уже некогда, поэтому как в сквере оказался, не помню.

Сижу, сверху — ангина, внизу — геморрой. Картина — Шишкин не напишет, «Утро в кустах». Тут-то и вспомнил я инвалида с унитазом, ведь он шестым был, о ком я вчера подумал. Это как же рыбка мои желания считала, у неё что, компьютер заболел? И как теперь насчёт миллиарда, ведь это желание первым было.

Лезу в карман, там сберкнижка. Ага, моя взяла. Открываю, там на моё имя миллиард. Советскими рублями в советской сберкассе.

Ну, контора. Во, попал. А сколько меня ещё ангинило, поносило и геморроило, никому не скажу. Сам со счёта сбился. А когда очухался, поехал к родственникам, в деревню.

Иду по улице, глядь, висит на заборе сеть рыбацкая, ничейная. Всё, придётся опять идти на рыбалку.

Ну, золотая рыбка, держись.

Схватка

— Але. Кто говорит? Ой, Манечка, ты откуда?

— Из Австралии? Из самой, самой Австралии. Ой, какая глухомань, а как хорошо слышно.

— Что, ты меня плохо слышишь? Ну, еще бы, в такой глуши. Ну, рассказывай, что они там делают, дикари эти. Небось жрут друг дружку почем зря. Как ты живешь среди этого кошмара.

— Что? Совсем меня не слышишь, потому, что кричат? Так это не у нас кричат, это через дорогу, в ЖЭКе.

— Почему кричат? Да ничего особенного, там новый русский начальника ЖЭКа укусил.

— За что укусил? За голову, за ухо.

— А-ах, за что. За собаку свою.

— Нет, не вместо собаки, а из-за собаки. Его любимый бульдог целых два часа голодный просидел.

— Как где. В своей любимой песочнице, на детской площадке. Ему домработница вовремя обед не приготовила. Газа в доме не было.

— Что? Сильнее орут? Так опять укусил.

— Как это не может быть. Ты что, Мань, совсем одичала. Про жизнь вообще уже ничего не знаешь. Вот что значит жить с дикарями.

— Как дикари эти народ добрый? Да какой же он добрый, если он дикий. Вот от Кука и оставили одну добрую память. Да один только гусь ихний чего стоит. Во-во, страус. Ведь он, гад, ногой бьет, как наш конь копытом. И бегает как мотоцикл. И клюет, и плюет…

— Не, плюет не гусь, плюет новый русский в начальника ЖЭКа. Или наоборот.

— Ну что ты, Мань, случайность это, а так все как обычно.

— Как обычно, говорю. Выходной был, нормально все мочалились.

— Какая баня? Отдыхали, вот что это значит. Эх, оторвалась ты от родных корней, от цивилизации. Ладно, расскажу все по порядку.

— Сидела себе во дворе дама с собачкой, книжку читала. Собачка, овчарка, гуляла. Потом снова этот интеллигент куда-то через двор поперся. А собачка у дамы игривая. Ой, да она его никогда два раза даже укусить не успевала. Он интеллигент, интеллигент, а прыткий, вмиг — шасть на лоджию на третьем этаже. Но слабак. Другие, бывало, до пятого допрыгивали.

— Что? Откуда интеллигент взялся? Да черт его знает, сохранился как-то, случайно.

— А-ах, откуда? Из подъезда вышел. Говорю же, все как всегда. Дама читает, собачка гуляет. В сторонке братки на стрелке, деньги делят. На скамейке гладиаторы пиво пьют, матерятся.

— Ну причем тут древний Рим. Хулиганы это местные. Ну да. Ты, Маня, темней полярной ночи стала, непонятливая.

— Интеллигент? А что интеллигент. Стоит себе, мычит на лоджии. Язык забыл. Стариться он начал. Раньше-то ого как орал. Теперь стал тихий, спокойный дворик. Потом легкая заминка вышла. Ну, как всегда, совсем неожиданно ротвейлер из первого парадного выскочил. И с ходу вцепился в собачку. Собачка в визг, хозяйка —в лай. Запарила ротвейлера и…

— Ой, Мань, да ни в чем она его не запаривала, он сам запарился от нее убегать. А потом она в прыжке вцепилась в его хозяина.

— Кому намордник? Ты что, Маня, совсем очумела, чтоб человек и в наморднике.

— А кому? Тю-ю, да они у нас отродясь без намордников бегают.

— Нет, я не знаю, кто там кого сильнее искусал на этот раз, только хозяину ротвейлера повезло не очень. Он, дурак, зуб себе сломал. Ага. О металлическую трубу подачи газа, которую случайно в горячке схватки перекусил. Ага. Она по фасаду дома проходит. А там малышня из детсада сбежала покурить — газ вспыхнул. Тут-то и начался весь тарарам. Малышня врассыпную, братки за стволы. Аварийка, пожарка, разборка, менты. Интеллигент заговорил. Наконец нашелся дядя Петя и отключил газ.

— Это вчера. А сегодня начальник ЖЭКа из отпуска вышел.

— Что? Але. Не слышишь? Мань, ты позвони завтра, поболтаем.

Последняя записка

Любимая! У меня есть план. Я решил тебя сделать счастливой. И свободной заодно. Прощай.

И прошу, береги себя и свою семью, особенно маму. Любит она меня очень. Каждый день звонит, интересуется — не заболел ли я? А вдруг! А вчера вечером, я только чихнул в телефонную трубку, пылинка в нос попала, так в четыре утра твой папа через весь город, на поломанной ноге, примчался посмотреть — а жив ли я еще. Милый добряк, только рассеянный слегка. Недавно случайно оставил мышьяк, сегодня веревку невзначай купил, сказал: «Может пригодится», и умчался по делам., А я сразу же переоделся в чистое. Сам. И подумал: «Душевные люди, мне так их будет не хватать». И о тебе подумал, зачем тебе неудачник? Ты выйдешь замуж за другого. Прощай.

P.S. Нюрочка, милая, я снова тебе пишу Не отчаивайся, что я еще жив, а тебе придется купить новую хрустальную люстру, потому что той, которую подарила твоя мама мне на День рождения — уже нет. А ка-ка-я дыра-а-а в потолке … Собой-то я люстру успел прикрыть, когда вслед за ней кусок потолка упал. Да разве уцелеешь, если на тебя такая глыба бетона с трехметровой высоты свалится. Понятное дело — люстра вдребезги. Бедная твоя мама, как она расстроится. Опять ее обманули. Ведь она всем говорила что это хрустальная люстра из позолоченного серебра. А оказалось — оконное стекло и полированная бронза. Зато тесть молодец. Не подкачал. Хорошая веревка. Не очень длинная и очень крепкая. Но у меня есть еще возможность сделать тебя счастливой. В прихожей есть вешалка для одежды. Брат твой, на новоселье подарил. Сам сделал и прикрепил. Сказал, что если упадет, то вместе со стеной.

P.S. Нюрочка, дорогая, стена стоит, а вешалка…И почему брат утверждал, что она меня переживет. И, кстати, твоя любимая старинная китайская ваза, мне тоже очень нравилась. Упал я на нее, плашмя. Вместе с именем брата и вешалкой. Знаю, что твоя сестра купила нам ее за бешеные деньги. Знаю что по случаю. Прости. Или купи другую. В ней адрес изготовителя оказался: ул. Советская, 17. Поищи. Но тесть не подвел. Хорошая веревка. Говорил — сам выбирал. Но есть, есть еще одно место, где можно сделать тебя счастливой. Туалет. Еще раз прощай.

P.S. Любимая, как больно падать в унитаз. И зачем твоя мама посоветовала сделать совмещенный санузел. Мало того, что я все время торчу под дверью, когда ты принимаешь ванны, так я еще башкой об умывальник трахнулся, когда летел. Да, Нюрочка, да, ненаглядная, тебе придется его менять. Вместе с унитазом. Финским. Который твой папа привез из Стамбула и продал нам в кредит. На этот раз не выдержала веревка. Если про это узнает твоя мама, ты, наверное, лишишься папы. Мужайся. Так что, скажи маме только про веревку. Береги ее, а то она жалуется, что у нее в груди давит. Вдруг это сердце, а не жаба. А потом скажешь про люстру и про все остальное. Авось сиротой останешься. Но у меня осталось последнее средство — цианистый калий. Уж не знаю, зачем тебе целая бутылка, но ты у меня всегда права. И действует мгновенно, и всего несколько капель. Прощай. Насовсем.

P.S. Нюрочка, дорогая, насовсем опять не получилось. Наверное, твой цианистый калий староват. Полстакана на меня никак не подействовало. И, кстати, я никогда не думал, что у цианистого калия такой приятный вкус и запах водки. Пойду, повторю. Прощай.

P.S. Я повторил. Слушай, ты ни фига не умеешь солить огурцы, какой дурак на тебе женится. И яд твой — дрянь, ни черта не действует. Мне уже надоело додумывать свою мгновенную последнюю мысль. Пойду, допью. А почему теща? А почему брат? А почему яда мало? Я тебе дам замуж за другого. А сколько теперь ремонта. Ну, Нюрка, погоди, придешь ты у меня домой после смены.

Мой дядя Тук

Я нашёл вас, дядя Тук. В бочке из под квашеной капусты, в одном старом башмаке, нашёл ваш адрес. Узнал с трудом у родственников где это и срочно вам пишу в Гвинею.

Оказалось, мы с вами близкая родня. Мой троюродный дедушка, гостил у вашей двоюродной тёти в шалаше, в семнадцатом году. Два дня. И теперь мне одна мысль покоя не даёт; я тут, а вы там, мучаетесь на чужбине. Приезжайте сюда и мы вместе будем.

А с дороги — в баню. Она у нас знатная. Вы, конечно, можете спросить, а как это Колька Пономарёв в ней чахотку схватил? Да дурак потому что, взял и снял телогрейку в бане. Да в ней всё правление заседает — греется. И никто ещё никогда ничего не подхватил. Кроме чесотки.

И не верьте, что тут бандитизм ураганный. Это только в городах, которые вы будете проезжать. А у нас тут ничего этого нет. У нас здесь в селе вообще уже почти никого нет. Зато кто ещё есть — народ очень приветливый и у нас вам понравится. А если, вдруг, Мишка — Зоркий Глаз в вас по пьянке из ружья пальнёт, так он не со зла. И не бойтесь, он ещё ни разу ни в кого не попал. И зачем только патроны портит.

Приезжайте обязательно и вы убедитесь, как тут хорошо. Жаль только, что вы не сможете поездом приехать — железнодорожный мост на металлолом спёрли, придётся вплавь, через трясину. Зато рельсы есть, то есть были. Ещё вчера. Сам видел, когда разглядывал, куда электрические провода девались. А то лампочка Ильича-то погасла на хрен. Зато дело его живёт и побеждает. Как наш колхоз. А колхоз у нас крепкий, в нём даже урожай случился, восемь лет тому назад. Об этом и районная газета «Колхозная Фига» писала. И мы бились за урожай целых три дня. И никак не могли поделить. Ну, что успели — съели. За неделю. А если бы не крысы… И когда только всё успевают проклятые.

И председатель у нас человек хороший и заботится о нас постоянно, он всегда говорил: «Колхоз нам нужен». Мы и не сомневались, что он нужен. Им с завхозом.

А теперь в нашем новом колхозе ОАО «Светлый путь» жить стало даже веселее и интересней. Потому, что наш новый, старый, председатель человек очень чуткий. Всегда поздоровается и пожелает всем спокойной ночи. В громкоговоритель. Когда с рыбалки приедет. Водка кончится — он и домой. На гоночном автомобиле. Без глушителя. А рыбак он заядлый. Но вы не переживайте, позже двух часов ночи водка ещё ни разу не кончалась. Так что потом ложитесь и спите спокойно. До четырёх утра. Пока похмеляться не встанет.

А какой затейник, наш председатель, праздники какие устраивает. От того и народ у нас добрый, душевный. Посудите сами. Фермер тут у нас опять завёлся. В доме своей прабабки поселился. Дом большой, но старый — лет сто ему. Покосился весь, высох как щепка. Глядя на него, у всех слёзы на глаза наворачиваются, ведь он и гореть-то будет всего несколько минут. Опять бабка Фрося и добежать не успеет, чтоб посмотреть. Третий раз ей уже не везёт. Последние два фермера тоже от неё далеко жили.

Потом головёшки обязательно надо будет примочить, чтоб пожар не распространился. Самогонка уже у всех готова.

Затем, по привычке, опять чужаков бить будут, из-за них у нас постоянные пожары в деревне. А так как чужаков у нас — один фермер, то снова своих метелить придётся. Так что приезжайте поскорее, а то вдруг не успеете. И не сомневайтесь, у нас вам будет хорошо.

Так что жду вас с нетерпением. А если не дождусь, то сам к вам приеду. В гости. Насовсем. На этом заканчиваю.

С уважением, племянник ваш, Иван Трофимов.

Монолог уходящей

Порфирий, всё, я ухожу. Прощай. Тебе меня не удержать.

— Да не целуй мне ног, я их ещё не мыла.

— Любила? Да, когда-то я тебя любила. Ты был нормальный, с придурью как все, мужик. И я мечтала сделать из тебя Эйнштейна, иль Пушкина, иль юмориста на худой конец. А ты, Порфирий? Бац — и стал козлом. Ведь ты без устали бросаешься на всё, что шевелится. Ну на кого опять меня ты променял? Ну, я б ещё могла понять, хоть потаскуха, но красива. Но обезьяна в юбке… Извини. Как будто ты нашёл всё на помойке, что было у тебя от мужика. Я от тебя устала. Всё. Прощай

— Ага, боишься что уйду! Да ты всего боишься. Боишься ты украсть и в то же время хочешь. Клянёшься мне, что станешь лучше, а сам мечтаешь с топ-моделью в бане поиграть. Но что ты с нею будешь делать? В пуп дышать? Тебе всё кажется ты — Айсберг. Ты — «Титаник». Который под водой уже.

— Что? Неоригинальна я? В народе шутка ходит «в пуп дышать?»? А я как депутат, всегда с народом. Ну ладно, всё, я ухожу. Ты отползи в сторонку.

— Куда ко мне опять ты тянешь свои грабли. Убери.

— Ты вдруг заметил, что я недурно сложена? И осознал, что у тебя жена красива. И при такой жене, ты даже не рогат. Ну, может быть чуть-чуть. В мечтах. И как с тобой не помечтать, Порфирий. Вот шепчешь ты, что для меня начнёшь писать стихи. Но ты же их уже писал, Порфирий: «Снега ЮАР покрыли всю Россию».

— Ошибся ты? Напишешь сказку? И сказку ты однажды написал, для двух племянников своих. Так двое выросло заик. Про крематорий сказки разве пишут? Гляжу вот на тебя и думаю, Порфирий, зачем же Богу столько дураков? И почему Он всех талантливых всегда целует в темя, а вот тебя всё время бес щекочет в зад.

— Ах, ты меня не слышишь. Ты спокоен, пророков нет в отечестве своём. А это потому, что пророки не орут вам в уши. Ой, заболталась я с тобой. С меня довольно.

— Ну вот опять:-Не уходи!» Теперь ты обещаешь посадить деревья. Какое дерево ты можешь посадить, кроме саксаула? Вот посадить соседа — это можешь.

— Ну ты даёшь. С тобою прямо обхохочешься, Порфирий. Ты вдруг клянёшься, что будешь нищим помогать. Ты? Тот, кто случайно оказавшись на фуршете, спёр у соседа слева бутерброд с икрой, а у соседа справа спёр маслины? А выпивкой на шару вовсе подавился. Вот то-то так и вспучило тебя. Синеешь прямо на глазах и весь как будто бы сплошной похмельный понедельник. Эх, Порфирий, зачем же удалили твой аппендицит, ведь это лучшее в тебе что находилось.

— Да не закручивай мне гайки на мозги, что благородная к тебе пришла идея и ты расскажешь, если не уйду. Уйду, Порфирий. Какая в голову твою придёт идея, коль лысина в ней на мозгах сияет. В башку, которую начальник твой всё время проломить мечтает.

— Да, да тот самый, которому ты меня за повышение по службе предложил. Как я тогда была оскорблена. Он мною даже не заинтересовался. Всё. Ты мне противен. Ухожу. Прощай.

Душа ушла. Ну а Порфирий? Пополз к другой. Но…

Рубаха-парень

Я вот тут стою, устаю. Думаю. Про соседа сверху. Всё время говорит: «Не в деньгах счастье, оно теперь в кредитной карточке». А у самого денег — у дурака махорки меньше. А то чем он там всё время шуршит, газетой что ли. Я не завидую, нет. Но ведь живёт хорошо. А я по две смены подряд, без сна и отдыха, в окно гляжу. И всё думаю, думаю где бы мне деньжат накосить. Да побольше. И ни черта не выходит. «В кармане блоха на аркане». Уже весь карман прогрызла, стерва. Вот и вчера тоже стою, думаю. И вдруг обнаруживаю, что сосед мой, верхний, уже час как домой с работы приехал, а у него тихо. Я конечно, никогда чужими делами не интересуюсь, а тут бес попутал. Дай, думаю, послушаю. Прыгнул на тумбочку и ухо к потолку приложил. Дырочка у меня там. Случайная. Нет, ничего не слышно, тихо. Может, думаю, устал, отдохнуть прилёг. А может приболел. И тут, вдруг, вспоминаю, что уже середина января, сенокос скоро, а у меня коса тупая, клепать надо. Я летом одному мужику, за деньги, возле дома газоны скашиваю.Вынес я стол на середину комнаты, поставил на него два стула, примостился с косой и начал по ней молотком стучать. Это я специально повыше вылез, чтоб соседям снизу не мешать. Да и в отпуск они вчера уехали. Козлы какие-то, зимой в отпуске, летом на даче. Откуда знаю? Дырочка у меня там. Случайная. Только немножко поклепал, звонок в дверь. Открываю — на пороге Колясик, сосед по лестничной площадке. Мы с ним на одном заводе слесарями числимся и друзья не разлей-вода. В своё время с завода столько вынесли — директору не под силу.

— Что делаешь? — спрашивает.

А у меня коса в руке.

— Да вот, — отвечаю, — косу клепаю, деньги косить буду.

— Где? — обалдел Колясик.

— В шоу-бизнесе, — говорю.

— Да весь наш бизнес — сплошное шоу. Ты чем займёшься?

— Я теперь солист созданной мною рок-группы.

А он подозрительно:

— Как называется?

— Руки в ноги закрутило.

— А песня какая?

— Шею набок завернуло.

Но Колясик не унимается:

— Там что и слова есть?

-А как же, говорю, есть; «Проснулся я сегодня с бодуна. На-на-на, на-на-на, на. Вот я вам и а-ца-ца».

И тут он совсем с катушек съехал, что ли, как заорёт:

— Я рад за тебя, с тебя пол-литра.

И уже держит стакан в руке, фокусник. Потом подскочил ко мне и обнял меня, как родного. И мне, вдруг, так приятно стало. Мне его карман под руку попался. Ну что тут делать?

— Завтра, говорю, посмотрим.

Ведь мне же надо посмотреть, какая бумажка была в кармане, хватит на пол-литра или нет. И продолжаю шёпотом:

— Только я это тебе как другу, по секрету говорю, ты мне в конкуренты не намылься.

А он как закричит на весь подъезд:

— Пусть меня лучше наголо обреют и уши обрежут, чтоб я стал похож на худого Фантомаса, если я другана предам.

И сам уже зелёный стоит от радости за меня. Потом развернулся и умчался к себе в квартиру. А я хоть мужик добрый, чужими делами не интересуюсь, но дай, думаю, послушаю, что же теперь Колясик делать будет. И бегом к стене. Дырочка у меня там. Случайная. А Колясик уже по дружбе санитаров вызывает. Сосед, говорит, косу точит, деньги собирается косить. Без меня. Но я хоть рубаха парень, но тоже не на мякине вырос; дай, думаю, выйду, объясню всё санитарам. Да вот только руки у меня золотые. Вот глаза боятся, а руки всё равно шалят. Они сами, руки эти, инструмент схватили и побежали, вместе с ногами, и на наших с Колясиком дверях, таблички местами поменяли.

А заодно, во всём подъезде, всю лампочку приватизировали.

Сразу уютно стало. А тут и эти ребята прибыли. Поднялись на этаж, фонариком светят. У меня тихо, а Колясик уже репетирует, инициативу перехватить хочет, лупит скалкой по кастрюлям и орёт:

— Проснулся я сегодня с бодуна…

И номер у него на дверях какой сказано.

У них всё сошлось.

А я подошёл к окну, посмотрел как друга Колясика в машину грузят, представил, как он будет биться к койке привязанный, особенно когда пропажу денег обнаружит и так, вдруг, сердце защемило. Ну ведь тихо на верху-то. Забрался я опять на стол и давай дальше косу клепать. Постучу полчаса молотком, приложу ухо к потолку, послушаю. Нет, тихо у соседа и всё тут. До полуночи он так надо мной измывался. У меня уже руки молоток не держат, а у него тишина.

Устал я зверски, решил наконец пойти к окну, перекурить. Глядь в окно, а там сосед мой, верхний, с прогулки домой возвращается. Это что же такое происходит, люди добрые. Он что, змей подколодный, так из квартиры выскользнул, что я и не заметил. И теперь придёт домой и спокойно спать уляжется, а я неделю молоток в руки взять не смогу. У меня мозоли на руках полопались, я себе пять раз по пальцам долбанул.

Ну разве можно жить среди таких соседей сволочей, ведь они раньше времени в гроб загонят.

Вот стою. Думаю.

Гиппократовские перекрёстки

Медсестра, да перестаньте наконец всё время жевать губы. Хлебная корочка у вас давно закончилась. Мы начинаем утренний обход.

— Первая палата, вновь прибывшие, слушаю…

— Доктор, мне бы гормональные помогли. В моём возрасте…

В твоём возрасте… Если я тебе скажу, как и чем я тебя буду лечить, из тебя собственные гормоны повыпрыгивают. Даже в твоём возрасте. Русалка ты екатерининская.

— Та-ак, палата номер шесть…

— Номер пять.

— Странно, а выглядите как номер шесть. Ну, неважно. Медсестра вам сейчас уколы поставит.

— Что, будет ли спиртом смазывать? Будет. Что, алкаш, учуял?

— Как это тут спиртом и не пахнет, когда тут девяносто шесть процентов воды всего. А ты, дед, чего там в углу скрипишь?

— А, спрашиваешь, давал ли я клятву Гиппократа. Давал. Но назад не вернули.

Ох уж мне эта девятая палата. Требуют здесь такого сервиса… Наверное воображают себя представителями каких-нибудь южно-африканских племён. И профессорша эта: «Доктор, мне ваши уколы не помогают. Смените мне уколы». Уколы я ей сменил, а игла-то швейная осталась. Медсестра, тяните. Да не спирт из пробирки, спичку. Короткая. В девятую не заходим.

— Так, обход закончен. Последняя палата, готовьтесь на выписку. До свидания.

— А ты чего за мной ползёшь? Да ещё посередине коридора.

— Чтобы все видели? Ну вот медсестра на тебя и наехала каталкой. И чуть не раздавила, глупый ты старикан.

— А ты наоборт, ползи отсюда, разлёгся тут, как доллар на торгах, тебе что здесь, палата что ли?

— Сам знаешь, что туалет, а уже выползти не можешь? А я тебя предупреждал, зима скоро, ты холодов и лечения в больнице уже не выдержишь.

— Ладно, отдохни, только к унитазу не лезь-смоют. Потом не досчитаемся.

Ну, наконец-то, кончилась смена. Надо только иголку из шприца вынуть, халат зашить. А то этот больной, его в операционную везли, а он за халат цеплялся, в морг просился. Видно из медсестёр кто-то проболтался, что наркоз делать не будут. А вообще крепкий был мужик, может и выжил бы.

— Алло, кто звонит? Фу, чёрт, будильник. Два года уже в фонде милосердия работаю. А всё больница снится.

Странности жизни

Говорят вот, жизнь хороша несмотря ни на что. Конечно, хороша, если «бабки» есть, пошёл, купил себе чего-нибудь хорошенькое. Тогда и интересная тоже, рванул себе в какое-нибудь интересное место. Ну, скажем, на Гаваи. Но это если «бабки», если одни «дедки» остались? Тогда жизнь только странная и странностей в ней, хоть отбавляй. Вот хотя бы одна из них — известность. У кого она уже есть тем, конечно, куда деваться? А остальные? Иных хлебом не корми, деньги им не плати, дай только славу, успех, признание. А на кой ляд человеку признание, если «бабки» за него не платят. Желание известности сегодня, скажу я вам, это от глупости и от незнания жизни.

Взять хотя бы меня. Иду я по улице — я никого не знаю и меня никто не знает. А взять того же Соловьяненко? Ну талант, ну поёт как соловей. Курский. Может лучше. И что ему с этого? Одна интеллигентность, да признание. Так он ведь по улице-то пройти не может, все оглядываются, пальцем тычут. А захочет он, к примеру, в троллейбус войти, а тут какое- нибудь хамло в толчее ему на ногу наступит. Ну что он ему на это скажет? Ну, посмотрит укоризненно. И всё. Ведь у него же известность. А со мной такой номер не пройдёт. Я этому хамлу мочать не буду — жлоб ты, скажу, морда твоя деревянная. И ещё такое скажу… Он у меня сам захромает на обе ноги.

Или такая ситуация — гости пришли к Якубовичу, хлеба срочно понадобилось, а в хлебном — очередь. Он что, без очереди хлеба кусок возьмёт? Как бы не так. Да его любая вобла из той очереди до смерти укорит. Да он от стыда синим огнём… и в пепел. Известность ведь. А у меня нет. И приди ко мне кореш в гости, так я что, каждому карасю из той очереди из-за краюхи хлеба объясняться стану. Ну глянет на меня кто, как на соседа по коммуналке, так я на него так гляну — он заикание к врачу лечить побежит. Так то.

Так что, братва, что ни говори, а известность у нас для человека, вещь бесполезная. И даже вредная.

ЧП

(Или что-то произошло)

«Позавчера, в загородной избушке одного из кактопоставленных официальных лиц, заблудилась вызванная бригада «скорой помощи».

Тяжелейший случай произошёл с данным лицом — надорвался у микрофона. А слёзы нужды и народолюбия наполнили возле избушки какую-то колдобину, сдуру облицованную кем-то мрамором.

Лицо всё-таки спасли тремя рюмками французского коньяка и банановым мороженым. Поиски «бригады» продолжаются».

Помощник положил сводку на стол своего высокого (метр девяносто два) шефа.

Тот вник, взмок, выник и снова вник.

— Какая избушка? Лачуга. Какой коньяк? Три рюмки валидола. Впрочем, чем больше, тем лучше. И не мороженое, а сухарик. Размоченный.

— А как быть с бригадой?

— И не бригада заблудилась, а санитар.

— Но их спелеолог пошёл искать.

— И спелеолог заблудился. Сам по себе.

— Где?

— На болоте.

— Спелеолог на болоте?

— Да. Болотный спелеолог.

— Но там нет болота, Там лес.

— Вот, вот. Болото осушают в ту колдобину, случайно обложенную мрамором. Мелиорация называется. А от болотного климата и лицу официальному плохо стало.

Теперь вспотели мозги у помощника. Он умчался и «нарисовал» новую сводку.

«Позавчера, к лачуге заболевшего от болотного климата официального лица, подъехала «скорая помощь». Медбрат вышел «до ветру» за сосну и попал малой нуждой в болотного спелеолога. На крики выскочила вся бригада, и все вместе заблудились. Спасла данное «лицо» вторая бригада «скорой помощи» стаканом коньячного валидола и размоченным в банане сухарём. Разыскивающий первую бригаду спецназ, сегодня к обеду вышел на связь.

Не повезло

— Степан, привет. Как тесен мир.

— Он скорее скользок, чем тесен. Привет, Витёк

— Сколько лет, и зим, и вёсен … Тебя и не узнать. А когда-то за одной партой…

— Двойки получали. Ты всё в столице. Живёшь или как?

— Или как. В «коммуналке» кантуюсь.

— А работаешь?

— В школе. Учитель физики.

— Не повезло-о…

— Не повезло-о… А ты, что, тоже в столице?

— И в столице тоже.

— Чем занимаешься?

— Живу. Иногда. Квартиру, дачу купил дорогую. Престижно. Бизнес есть.

— И какой бизнес?

— Разный. Например, вон видишь здание. Большое.

— Там работаешь?

— Нет. Там меня дурят. И вон то, на углу здание, видишь?

— И там дурят?

— Там я дурю.

— Ну и жизнь…

— Как в курятнике. Клюем ближнего и серем на нижнего. А у тебя?

— Как детская рубашка — коротка и вечно обосрана.

— Ты, Витёк, в юности не на ту скамью сел. На студенческую. Столько сидел — и зря. Не повезло-о…

— Не повезло-о…

— Ну, Витёк, извини. Вот моя визитка, звони, если что. Ехать надо. А то конкуренты замучили. Передавить бы половину, а вторую — перестрелять. Тогда столько можно было бы заработать. Хватило бы до самой смерти.

А она, тихоня, с приветливой тротиловой улыбкой уже примостилась под сидением его «Мерседеса».

Примета

Намедни ухо зачесалось. Чешу. Второй день чешется. Чешу. И третий день чешу. Но уже думаю: к чему бы? Если руки чешутся — знаю. Левая — к деньгам в долг. Правая — опять голосовать. Левая пятка-убегать от того, кто в долг давал. Правая — от того, за что голосовали. А вот уши? Жену спрашиваю — не знает. Знакомые — тоже. Чешу как дурак. Ну, я к знахарке. Теперь-то их у нас, как у дурака лаптей. На каждой улице по две, или по пять. От длины улицы зависит. А хочешь, иди в дом культуры, но только там очередь. Все хотят цивилизованно сглаз снять. А то ведьмы всех попортили на фиг. У кого деньги есть. А хочешь — на дому. И признахарят, и отзнахарят. Быстрее и дешевле.

Ну я к той, которая ближе.

Та сразу:

— К новостям, — говорит.

— К каким? — насторожился я. А то ведь который год уже, что ни новости-одни и те же.

— А как чешется? — спрашивает.

— Здорово, — отвечаю, — чешется.

— К хорошим, — говорит, — новостям. Верь. Я уже в шестом колене в законе, то есть в знахарстве. К хорошим…

— Ну, наконец-то!

Четвертый день чешется. Ай чешу, с упоением. Радуюсь Жду. А вчера иду домой с работы — навстречу трое. И по ушам. По моим. Даже не услышал куда шапка, пальто и деньги девались.

Ни фига себе, новости.

Ну и ребёнок

Ну что ты за ребёнок. У других вон дети как дети, а ты? И что у тебя за игры за такие, за дурацкие. Ведь ты академика чуть не угробил. Ты зачем ему свой водяной фильтр подсунул: «Проверьте, проверьте». Он и проверил — вторые сутки в реанимации спасают, солярку с бензолом колют. А дома что? Весь угол в коридоре завалил своими философскими камнями. Вечно там бу-бу-бу, бу-бу-бу то и слышится Гегель, Сократ, золото. Спать невозможно. Квоусквэ тандем? Ой, Господи, да что я сказала-то?

— До каких пор наконец». Это из Цицерона.

— Вот именно, до каких. Весь холодильник банками заставлен с каким-то дымом. Папа только у одной крышку приоткрыл и весь город свет включил, а наш гидрометеоцентр дружно отъехал. К психиатру. А если банка разобьётся. Что у тебя там?

— Ту-ман-ность Ан-дро-ме-ды?.. А в спальне почему свет выключить невозможно?

— Так там в плафоне вечный огонь Прометея.

— Тебе вечный огонь Прометея, а нам как быть с папой? Ты бы ещё вечный двигатель в квартиру притащил.

— А чего его тащить-то, он тут. Я его только что в стену замуровал. Слышишь тикает?

— Точно, тикает. Нет, я окончательно с ума сойду. Ну у всех дети как дети, а ты?…