Робику, Сурику, Регине

… Возможно, этот рассказ и не интересен никому, кроме меня самого, Робика и Сурика… Ну, и еще жены Робика — Кимберли, но она по-русски не читает, а потому никогда его и не прочтет…

Итак, на данный момент остается нас трое — Робик, Сурик и я…

Но — по порядку…

Лет 30 назад была такая замечательная квартира на Каляевке, где жил мой лучший друг Робик, его брат Илюша Быков /да-да, племянник Ролана/ и их старшая сестра Регина…

В том возрасте годы ощущаются совсем не так, как теперь — для меня Регина была из другого мира, мира взрослых — что, кстати, теперь мне не мешает воспринимать себя ее ровесником — если только чуточку не старше…

Это была странная квартира по тем временам: в центре Москвы живут три… Не подростка. Конечно… Но три взрослых ребенка — а родители проживают в 500 метрах, в башне. Одой из двух на Маяковке… В одной был магазин «Мелодия», а вот в другой жили родители…

Робик — мой лучший друг, был склонен к авантюрам и мечтательности, а потому мы с ним часто пили портвейн и говорили о судьбах мирового искусства…

Я почти поселился на Каляевке, хотя и был женат — но как-то сама собой завелась любовница, а на Каляевке было не принято спрашивать друзей — зачем он притащился не один, а с какой-то девушкой…

Каляевку я называл тогда про себя «Крестовый поход детей»… Почему? И до сих пор не знаю…

Иногда мы ходили с Робиком с голодухи к его маме — Полине, которая нас сытно кормила и говорила Робику: — Робик! Ну, ты не пей так много!

На что Робик — с завидной стойкостью — всегда отвечал суконную фразу: — Я пью не много, а мало…

Надо сказать. Что Полина меня считала почти за сына… Или — не почти… А я ее и точно любил — уж не знаю, как кого. Но просто любил и люблю до сих пор…

* * *

Любезная, милая моему сердцу квартира…

Там Робик на стене как-то написал: Да здравствует Умберто Эко!

Однажды пришла милиция — по вызову соседей, как обычно — и Робика чуть не обвинили в антисоветской агитации… Типа, он пропагандирует фашизм… Да уж… Бедный Эко — он и не знал, что был фашистом, но советская милиция все это ему объяснила бы, если б он к тому времени не скончался…

Или он еще не скончался, а просто был далек от Москвы и от милиции?

Впрочем, Робика каким-то чудом не посадили — не знаю, наверное Эко для них был все не таким нехорошим, как Муссолини… Тем более, он был антифашист…

Зачем эти детали?

А просто так, чтобы время не было выхоложенным и скучным, а — живым и сочным…

* * *

Итак, на Каляевке образовалась некая коммуна… Ну, не коммуна — а так, родственная коммуналка с любовью и дружбой между ее обитателями…

Регина была девушка красивая, красивая именно той библейской красотой, которая притягивает взгляды мужчин и заставляет женщин краснеть от злости…

Вот такая она была, Регина…

Несомненно — как любителю красоты — она мне нравилась… Но — это был другой мир: сестра моего лучшего друга — это нечто бесполое. И то — в лучшем случае…

И тут у Регины появился — как теперь говорят? Бой френд? Петит ами? Ну, пусть как говорят — так и говорят… Сурен… Короче, даже не любовник, не жених, а — часть ее и нашей жизни…

Он был высок, вальяжен и фигурист — и мне в те времена казалось, что смотрит на нас он, как на комаров, которые случайно влетели в комнату…

Он любил ходить в халате, при встрече здоровался, иногда рассказывал об истории Армении, откуда он был родом…

Сурен ранее учился в Ичмиадзин, это типа высшей духовной православной семинарии… Года — то есть, курса два — он продержался, а потом кому-то дал по зубам… Или не дал — но захотел…. Да… Но он не зазнавался и не кричал постоянно о своем религиозном прошлом — пил иногда с нами чай на кухне и говорил о том, что Вазген Католикос — не самый плохой на свете человек…

Ну, наверное… Ведь тогда этот самый Вазген был Католикосом всех армян, а чего ж они выберут в Католикосы самого плохого?

* * *

Вот…

А потом Регина уехала в США, навсегда — и Сурен исчез с Каляевки…

Потом и Робик с Илюшей и родителями уехали…

Думаю, все это произошло к 1978 году… Точно, к нему…

Да-да, Олимпиада была уже потом, когда мы с друзьями ходили по пустому Садовому кольцу, предъявляя документы патрулям каждые двести метров… Но такой пустоты в Москве я никогда не видел…

Магазины были без очередей и завалены дефицитными продуктами — эдакий Эдем на земле, где волки не едят баранов, а разводят сельскохозяйственную продукцию, которую потом и сдают государству… От этого ее такой переизбыток…

Водку продавали без проблем, так же как и портвейн, но когда я нацелился на «Твиши», замечательное такое грузинское вино, и на 300 грамм копченого сига, продавщица на меня сурово посмотрела и сказала:

— Ты что, иностранец или спортсмен?

Говорят — наглость второе счастье…

Врут…

Она — первое счастье…

— Да… — ответил я. — Я американский спортсмен русского происхождения, мой дедушка был генерал Корнилов…

Всем было известно, что американцы бойкотировали игры из-за ввода советских войск в Афганистан…

И я добавил:

— Я здесь — потому что я американский коммунист…

Не знаю, то ли она мне поверила — что навряд ли, ведь взгляд у продавщиц рентгеновский, да и жизнь они знают… То ли за наглость и находчивость я ей понравился, но «Твиши» она нам дала, хотя вот с сигом нажмотничала — дала всего 200 грамм, приговаривая: — Хватит вам и этого, алкаши… Коммунисты американского происхождения…

* * *

А потом — через годы — и я уехал, и скитался по миру, пока не оказался в Бельгии и — не сразу, а как-то тоже через годы — не обзавелся Интернетом…

Моя записная книжка с адресом Робика осталась в одной из стран — в отеле, вместе с будильником красного цвета и красивой шариковой ручкой — правда, без пасты…

И я, как человек в Интернете новый, и бегающий одновременно по всем чатам сразу, разговорился с одним делягой с Уолл-стрит, который сидел в голосовом чате Палталк…

И он мне сказал: — А в чем проблема? Я тебе его за 5 минут найду…

Я не поверил…

Тот замолк — но прошло менее 5 минут, как он мне продиктовал и сайт Робика, который стал очень хорошим и известным иллюстратором, и даже — если помнится — его домашний телефон и чуть ли ни адрес…

Так я нашел Робика — и мы стали переговариваться по телефону очень часто — не ежедневно, но почти…

Однажды он меня спросил: — А ты помнишь Сурика?

Я аж задохнулся от такой неловкости…

— Ро… Ну, а как же? Он же часть нашей юности…

— Так он уже давно живет в Париже… Ты б ему позвонил…

— Конечно… Давай номер — позвоню…

* * *

Стыдно сказать, но терпеливый Робик давал мне номер раза 4 — а я все что-то не то стирал, где-то не там глядел… И каждый раз просил снова отправить мне номер — а потом опять стирал, или не туда глядел… Согласен, таких лучше убивать, чем подпускать к компьютерам…

И тут позвонил мне сам Сурик….

— Але… — сказал он. — Это Сурен говорит…

Боже… Это был голос из моей юности, почти детства — будто время съежилось и укусило само себя за хвост…

Мы договорились, что он приедет ко мне домой… На конкретное число…

Ясное дело, что тогда он не приехал — наши встречи перекладывались, но вдруг — он позвонил мне из Брюсселя и сказал, что едет…

И он приехал…

— А я бы тебя не узнал… — сказал он мне, когда я подъехал к вокзалу на машине, чтобы забрать его и привести домой… — Ты стал такой бритый…

Это верно… Раньше у меня была борода, как у Распутина, а теперь я делаю трехдневную щетину, как у Сержа Гинсбурга…

— Я просто несколько постарел… — ответил я…

— Нет! — решительно ответил Сурик. — Просто ты сбрил бороду…

Сам Сурик тоже изменился за эти годы: стал менее спортивным и более вальяжным… И что интересно — пропорция такая — чем менее спортивности, тем больше вальяжности…

— Сначала заедем в магазин… — сказал Сурик.

— Зачем? Дома все есть…

— В магазин — надо заехать… — повторил Сурик, и я не стал с ним спорить…

В магазине мы сразу пошли в винный отдел…

Сурик походил минуты три и сказал:

— Хорошего виски здесь нет…

Хм… Ну, я ничего кроме дешевого пива не пью — если только очень дешевую водку, а потому эта фраза прозвучала для меня как-то странновато… Ах, хорошего виски тут нет… За 20 евро — а для меня это большие деньги — это ему не виски, а керосин?

— Подожди… — сказал Сурик и двинулся в сторону касс…

Как-то так получилось, что он ушел, а я еще на пару минут остался — смотрел на всякие сорта виски и размышлял, чем же они провинились перед Суриком.

Но не найдя ответа на данный вопрос, я тоже двинулся в сторону касс…

Когда я подошел — то застал очень забавную картину: у прилавка заведующего стоит Сурик, а заведующий из-под прилавка угодливо достает две бутылки виски и что-то говорит, заискивающе улыбаясь…

Да…. Ну, в чистом виде Москва во время Олимпиады: что-то — для нас, все остальное — для иностранцев…

Сурик тщательно изучил обе бутылки, выбрал одну и кивнул заведующему. Тот задрожал от радости, раздул ноздри и чуть не упал в обморок от счастья и угодливости…

— Иди в кассу, я сейчас… — сказал мне Сурик.

Я опять не стал спорить и поплелся отстаивать небольшую очередь…

Вскоре вернулся и Сурик — с бутылками вина, апельсинами, яблоками…

— Апельсины дома есть… — сказал я.

— Это для детей… — степенно ответил Сурик. — Ты погоди — я про вино у заведующего спрошу…

Потом — от кассы — я увидел вновь потешную сценку: заведующий кланялся, улыбался и постоянно тряс головой: видимо, вино было очень дорогим — из тех, что в нашем супере никто не покупает…

Сурик вернулся…

— Он говорит, что это — хорошее вино.… Но я думаю, что — не самое хорошее… Однако — лучше здесь все равно нет…

* * *

Потом мы сидели у меня дома, пили виски — и я думал, к своем стыду, о том, что больше такого виски я никогда не попробую — ну, и денег таких нет, да и подойти к заведующему я не осмелюсь…

Мы вспоминали о Каляевке, о нашей прежней светлой жизни, о всяких неурядицах — тоже вспомнили: но ощущение было таким, будто мы едим горький черный хлеб, намазанный сладким медом…

Жизнь, жизнь…

Каляевка раскаталась в пространстве — от Америки до Бельгии и Франции, и мы сидели с Суриком за столом, пили виски и никак не могли понять — как же такое произошло… Как могло такое произойти…

Потом я показывал ему свой дом, ему понравилась одна моя картина — и я ему подарил ее, потом…

Виски меня сильно зацепило… Помню обрывками… Помню, как сидели за столом… Потом — провалы в памяти… Помню — как бежал, провожая Сурика на поезд: он с картиной, я — без ничего, но очень сильно шатаясь…

Он успел на поезд буквально в последний момент — и махал мне картиной из окна…

Это все, что я помню из того дня… Дальше — тишина…

* * *

Вскорости мне позвонил Сурик и сказал:

— Так… Мы едем в Лондон…

— Зачем? — удивился я. — Лондону и без нас хорошо…

— Ему — хорошо… — согласился Сурик. — Но нам без него плохо… Я уже заказал билеты… На 10 число…

— Ну, тогда мы пополам все делим… — отважно сказал я, пересчитывая в уме те убогие евро, которые лежали у меня в кармане.

— Об этом — не думай… — ответил Сурик. — Не надо. Как старший тебе говорю…

— Ладно… — согласился я…

А что, мне спорить с тем, что он старший? Это же бред… Он и точно — старший…

* * *

Пришло утро назначенного 10-го дня от начала месяца нисан, или как там его еще — и я приехал в Брюссель… Там меня уже ждал Сурик и мы пошли на таможню…

На таможне Сурика задержали…

— Иди и жди меня подальше отсюда… — сказал он мне.

Ну, меня-то пропустили…

— Я так не могу! — гордо ответил я. — Я буду с тобой!

— Иди… — прошипел Сурик. — Я знаю, что делаю…

— Ладно… — согласился я. — Но я буду неподалеку…

И я отошел метров на пять…

А он мне так рукой показывает, отмахиваясь: — Дальше. Дальше…

Но я подумал, что он это делает из благородства — чтобы и меня с ним вместе не загребли.… И — остался стоять на месте…

А он все рукой машет, машет…

Закончилось все благополучно…

Сурика отпустили, но выяснилось, что я потерял билет…

Я начал нервничать и суетиться, Сурик побежал на таможню и там ему отдали мой билет…

— Так… — сказал степенно Сурик. — Больше я тебе ничего не доверяю — все билеты будут у меня…

И мы пошли на перрон…

— Веди себя хорошо тут… — сказал Сурик.

— Это как? — удивился я.

— Ну, хотя бы не кури и не плюй…

— Сурик.… Ну, покурить я собирался, а вот плевать — совсем нет.… Откуда ты взял?

— Это я так, на всякий случай… — степенно сказал Сурик, и мы пошли по перрону к нашему вагону…

Там он подошел к проводнице, ткнул ей под нос наши билеты, она отшатнулась от страха, но взяла себя в руки…

— А что? — спросил я у проводницы по-французски. — Здесь нельзя курить и плеваться?

Проводница удивилась странности и вопроса:

— Курить тут можно, а плеваться можно везде…

Я закурил…

— Ты что делаешь? — спросил гневно Сурик.

— Курю… — безмятежно ответил я. — Тут, кстати сказать, и плеваться можно…

— Ну… покачал головой Сурик…

Потом сплюнул под ноги и закурил…

* * *

Поезд нас мчал в сторону Лондона: в город, известный своей непредсказуемостью…

Подошли официанты…

— Томатный сок… — сказал Сурик по-русски. — 2…

— Ват?

Сурик, не смутившись:

— Два томатных сока…

— Ват?

— Два томатных сока…

— Ок… — ответил официант и дал нам два томатных сока…

— А это дорого стоит? — робко спросил я.

— Тут вообще ничего не стоит — мы едем в первом классе…

— А…

Я тут же подумал, какой же простец этот Сурик… Надо было брать 20 соков… Ведь, как известно, на халяву и уксус сладок…

Потом стали развозить обед и вино…

С вином я решил разобраться сам…

— Одну красного… — сказал Сурик.

— Вот?

— Одну красного…

— Вот?

— Красного одну…

— Йес, сэр…

Официант поставил перед Суриком маленькую бутылку красного вина и повернул голову в мою сторону.

— Мне тоже красного… — сказал я по-французски.

Официант тут же поставил бутылочку передо мной.

Она была маленькой и неказистой.

— А две можно? — спросил я его.

— Конечно… — он поставил передо мной вторую бутылку.

— Алексей! Перестань! — зашипел Сурик. — Ты ж интеллигентный человек.

— Да… — ответил я. — Но сильно пьющий.

— А третью можно? — спросил я у официанта.

Сурик понял направление вопроса, хоть он и был на чужом для него языке, и почти закричал:

— Не давайте ему третью! Не давайте!

Но официант был как бы не в его зоне деятельности, а в моей — потому он Сурика и не понял: поставил и третью бутылку передо мной и удалился, странно улыбаясь…

* * *

Вино мне помогло….

Оно меня расслабило…

Поэтому когда нас начали снова шманать на вокзале — уже в Лондоне — на просьбу снять ботинки я снял не только ботинки, но и джинсы вместе с трусами…

— Глядите, завидуйте… — сказал я…

Это было дешевое хвастовство — завидовать было явно нечему, но очень хотелось покуражиться…

Сурик — а он уже прошел проверку — стоял в стороне и медленно бледнел: он уже видел, как нас забирают в каталажку…

Но надо знать англичан — кстати, в таможне была одна дама, леди… Ну, женщина, короче… Она так посмотрела на мои достоинства и подмигнула мне левым глазом…

Жаль, я не знаю их этикета… То есть, если подмигивают левым глазом — это знак одобрения или отторжения?

Потом они мне — а я понимаю английский в критические моменты — сказали, что я с ними отлично сотрудничал и показал даже то, о чем они не просили — через минуту мы садились с Суриком в такси…

Сурик протянул шоферу карточку с названием отеля — и мы поехали…

— Сурик! — сказал я. — У меня в рюкзаке есть 2 бутылки арманьяка. Может, похлебаем?

— Потом… — сурово ответил Сурик. — Там такой отель, 5 звезд, что надо быть трезвыми…

— Блин… — ответил я. — Люди платят безумные деньги за отель, чтобы в нем оставаться трезвыми? Ты не считаешь, что это глупо?

Тут мы подъехали к отелю.

Ну, все как в кино — швейцары в ливреях и цилиндрах, все суетятся, пытаясь вырвать у меня из рук мой скромный рюкзачок… Но, кому ж я его дам? В нем две бутылки арманьяка и папка с моей графикой…

Насилу отбился… Зашли в холл — Сурик меня посадил на диван, а сам пошел налаживать отношения с начальством…

Я сижу на диване, мне скучно…

Напротив меня уселись две девицы…

Таращатся исподтишка…

А я учил английский 3 года во ВГИКе, учил…. А как-то не выучил… Хотя некий словарный запас остался…

— Ай вонт ю… — говорю… — Ай нид ю…

— Ват?

Тут я вспомнил про Сурика и сказал по-русски:

— Девки. Не думайте плохого — мне просто скучно и я хочу познакомиться…

Они переглянулись и вдруг хором ответили:

— Йес.

И тут мы начали говорить…

Я им рассказывал о Босхе, а они мне — о нижнем белье, которое купили на распродаже… Но все это не суть — главное, что мы все друг другу очень понравились…

Пришел Сурик — и мы поехали на лифте на второй этаж, в наш номер… Провожал нас вежливый портье-китаец… Он нас довел до номера, вежливо поклонился и ушел…

Ну, номер…

Шика много — толку мало…

Зато огромные кровати для каждого…

А всякие засушенные бабочки на стенах и прочая дребедень — это все от лукавого…

Легли …

— Сурик! А теперь можно арманьяка?

Ну, засела мне в голову идея, что в Лондоне без арманьяка нельзя…

— Мне — нет, а тебе — можно…

Я выпил из горлышка…

— В ванной стаканы должны быть… — сказал Сурик.

Я понял, что он — большой знаток крутых отелей, сибарит и прожигатель жизни…

Хотя, я и раньше об этом знал — но кроме знания отелей…

Я поплелся в ванную комнату — и точно, там стояло то ли две плевательницы, то ли два стакана — но какая разница, из чего пить?

Я взял эту плошку, на всякий случай вымыл ее — и вернулся в комнату…

— Тебе надо принять душ… — сказал Сурик.

Вообще. Я мог бы и поспорить… Типа, найти отходы… Нога болит, голова, водобоязнь и бешенство…

Но тут — это ж мой старший друг…

Это я, человек, который вообще не воспринимает иерархии — я, не кто-то…

Но что-то щелкнуло в сердце — наверное, все та же Каляевка, детство, Сурик, Регина…

Я пошел в душ…

После душа, одеваясь, я услышал:

— А теперь пойдем погуляем….

— Пойдем… — ответил я… — Пойдем…

* * *

А потом был вечерний Лондон…

Не туристический, а такой — домашний и свой…

Туристы бегали по Трафальгару, а мы с Суриком брели переулками…

Кафе…

Столик на улице — погода-то весенняя…

И опять мы идем — куда? Я даже и не спрашиваю: идти — в никуда приятнее, чем куда-то…

И тут мы подошли куда-то… Отель…

Я говорю:

— Сурик, это не наш отель…

Он отвечает: не наш… Тут Робик…

Сердце встало…

— Кто?

— Робик… Я вас повстречать хочу…

Сердце не просто встало — оно взорвалось…

— Мы его разыграем… Мы зайдем в номер, ты пройдешь и сядешь… И ничего не говори…

— Сурик, а в чем тут розыгрыш…

— Мы поглядим, узнает он тебя или нет…

— Ладно… Только поздновато будет…

— Почему?

— Да потому, что Робик уже идет нам на встречу и улыбается…

Подошел Робик

Мы обнялись и расцеловались…

Подошла его жена — Кимберли, американка…

Вежливый поклон, поцелуй руки…

Кимуля — так ее называет Робик…

И мы пошли гулять по Лондону…

Главное было найти настоящий паб.

Не тот, что кафе, а именно Паб, с большой буквы — Паб…

Хотя, куда ни зайдем — в самое паршивое кафе — Робик спрашивает: — Это паб?

— Еще какой, — отвечают…

А говорят, что англичане никогда не жульничают…

Эх… Еще как…

Идем, идем…

Какой-то шикарный отель…

— Кофе надо выпить… — сказал Сурик.

— Нас туда не пустят — сказали мы хором с Робиком…

— Кто? — удивился Сурик и пошел к дверям мимо швейцаров, больше похожих на генерала Скобелева, чем на лакеев…

Они почтительно расступились…

Мы все — за спиной Сурика, слегка смущаясь, пробежали следом…

— Это не Сурик… — сказал мне Робик. — Это — Ледокол «Ленин»…

* * *

Потом мы снова бродили по Лондону и искали паб…

Происки настоящего паба привели нас в Сохо…

И вот там был настоящий паб…

Правда, внутри находиться было невозможно: и сесть негде, и шум, как при пуске ракеты в миллиард децибел.

Мы пошли на улицу и сели за столик, наблюдая за тем, что происходит внутри паба…

Там, на улице, за столиком мы пили черное ирландское пиво и говорили о прошлом…

Кимуля кивала и улыбалась — было ясно, что она мало, что понимает в данном разговоре… Она знает немного русский, но чуть лучше французский… Поэтому я иногда с ней беседовал на французском — за что она мне была ужасно благодарна… Робик, который по идее, был должен переводить ей все наши бредни, частенько это забывал делать — а потому у нее наш разговор шел пунктиром… Впрочем, она наверняка знала все наши темы — за много лет совместной жизни Робик, я думаю, нет-нет да что-то и рассказывал о своем давнем московском прошлом…

* * *

Ночью я пил арманьяк в отеле…

Сурик лежал на боку и храпел…

Ну, храпеть — это не грех, это признак жизни…

А вот когда он замолчал — тут я испугался…

Я вскочил с кровати и начал его трясти…

Минуту он вообще никак не отзывался и не приходил в себя, а потом открыл глаза и спросил: — Алексей! В чем дело?

— Дело… — захрипел от волнения я… — Дело, мать твою… Ты не дышал…

— Это у меня бывает… — спокойно ответил Сурик… — Ну, до 5 минут бывает, а дальше вызывают скорую…

* * *

Утро…

Шведский стол в отеле…

Я ж советский человек — решил сожрать все, что есть…

НО — организм… Он же такого не позволит…

Ел я там, как барышня в период диеты…… Короче, ел мало настолько, что самому стыдно было…

Глаза разбегаются, а в желудке — бурчит…

Вообще, во всем этом шике я ощущал себя, как крестьянин, приехавший на ВДНХ и впервые увидевший докторскую колбасу…

Выйдя из ресторана, в холле, мы увидели Робика и Ким: они нас уже ждали…

Зашли к нам в номер.

— А Кимуля была сегодня в музее мадам Тиссо… — поделился новостями Робик.

— И как? — поинтересовались мы.

— Говорит, что страшнее, чем на кладбище…

Мы посмеялись…

— План такой… — сказал Робик. — Идем в Шекспировский театр, Глобус…

— А надо ли? — спросил я, доставая бутылку арманьяка. — Может, выпьем и просто пойдем погуляем? Скажем, по Пикадилли?

— Ты уже не раз видел Пикадилли… — веско сказал Сурик. — А театра ты не видел никогда. Так что — поедем в театр…

— Нет… — сказал Робик. — Не поедем, а именно пойдем пешком — тут минут десять ходьбы…

— Можно такси взять… — заметил Сурик. — Тогда будет еще быстрее…

— Нет… — ответил Робик. — К Шекспиру можно только идти пешком — это как паломничество в прошлое… А паломники никогда не ездили на такси…

— Ну, — согласился Сурик, несостоявшийся армянский священник и состоявшийся французский антиквар. — Если это паломничество — то и точно, нужно идти пешком… Тем более, это всего-то десять минут…

— Ладно… — неохотно согласился я. — Давайте вот выпьем арманьяка — и пойдем…

— Нет! — сказал Сурик, поднимаясь с кресла. — Паломники не пьют…

— Совсем? — удивился я.

— Не совсем… — успокоил меня Робик. — Но ничего крепче пива…

— А… — сказал я… — Ну, ладно… Тогда пошли — по дороге можно выпить пива…

* * *

Помню, будучи на Украине в детстве, слышал я такой анекдот…

Идет путник, навстречу ему повозка… Он ее останавливает и спрашивает у возницы:

— А сколько до села Дорбынко?

— Ну… Километров пять с гаком…

Путник обрадовался — значит, уже недалеко…

Час идет, два идет, три идет…

Навстречу ему уже другая повозка…

Он спрашивает, падая с ног от усталости, у возницы:

— А сколько до села Дорбынко?

— Ну… Километров пять с гаком…

— Так мне три часа назад сказали, что пять с гаком.

— Правильно сказали… Но это ж всегда зависит от того, какой «гак»…

Об этом анекдоте я вспомнил, когда мы тащились через весь Лондон к Глобусу…

Да… 10 минут Робика растягивались в часы…

Погода была прекрасная, солнечная и теплая, народ высыпал на улицы — ведь воскресный день, да еще и с такой погодой, казалось бы — наблюдай красоты и радуйся жизни…

Впереди шел Робик — он задавал темп…

За ним шел Сурик, хромая — у него разболелась нога: некогда, в Москве, его избили ребята из КГБ, дабы отвадить его от желания уезжать во Францию…

Далее шли мы с Ким: сначала с радостью, а потом и с некоторым отвращением разглядывая красоты Лондона, Темзы, навешанных мостов и прочих прелестей архитектуры…

На берегу Темзы было много кафе, весьма напоминающих столовки самообслуживания советского периода — и в них было не протолкнуться…

Наконец, нашли что-то — даже не просто, а на некоем подобии моста — и сели…

Сурик вытянул больную ногу и начал ее массировать.

Я массировал обе ноги — но они у меня одеревенели…

Ким ничего не массировала: она слегка впала в прострацию и сидела, прикрыв глаза, улыбаясь весеннему солнцу…

И лишь один Робик ничего не массировал, глаз не закрывал — он заказал пива на всех и оптимистично сказал:

— Ну, еще минут 10 — и мы придем… Осталось совсем немного…

Все промолчали, но на лицах отразились все нехорошие мысли об оптимизме Робика…

— А у театра нас ожидает еще один сюрприз… — сказал Робик.

Все встрепенулись — и не могу сказать, что слишком радостно…

— Так что… Быстро пьем пиво — и идем дальше! А то мы — опаздываем…

Мы выпили пиво…

— Может, еще выпьем? — предложил я.

— Нет. Надо идти…

Все, скрипя непокорными суставами, встали и потащились вслед за Робиком…

Картина со стороны напоминала ужасы гражданской войны: Робик — комиссар на белом коне, Сурик — военнопленный белогвардеец с простреленной ногой, мы с Ким — два раненных красноармейца, каждый из которых постоянно говорит другому: — Брось, комиссар, не донесешь…

И вот — Глоб… Глобус… А там, у входа, некто в черном пальто и красном шарфе…

— Узнаете? — спросил Робик.

— Женя… — ответил Сурик. — Шеффер?

Мужчина подошел к нам — Женю я не видел лет 25 и он с тех пор слегка изменился в лучшую сторону: стал более мужчиной, что ли, хотя некие заломы эстетского воспитания и понимания жизни в нем еще проглядывались…

— Узнаешь? — спросил у Жени Робик, указывая на меня.

— Ну… Да… Очень знакомое лицо… Дима? Алексеев?

— Нет, — ответил я. — Алексей Дмитриев…

— Именно это я и хотел сказать… Привет, Леха!

Мы стояли у парапета набережной Темзы, напротив Театра…

Театр был какой-то картонный и ненастоящий… Да и плюгавый какой-то… Как картонный домик… То, что называется — новодел…

«И ради этого убожества стоило сюда тащиться?» — думал я…

— Я приехал на чествование критика… Да… Но сейчас в Германии… Рынок… — слышал я отрывистые фразы Жени, который рассказывал Робику о своих делах… Часть фраз с его губ сразу уносил ветер в сторону Темзы… — Рынок плохой, картины… Англия… Иногда… Но… Москва… Там проект… Да…

Женя Шеффер — сокурсник Робика — художник, женатый на немке и давно живущий в Германии: он не так часто бывал на Каляевке, но бывал…

— Пойду, спрошу, что там внутри… — сказал Робик и побежал в сторону входа…

Через минуту он выскочил и замахал нам руками: — Скорее, скорее… Скоро начинается экскурсия!

* * *

Вот чего я не люблю — так это экскурсий…

«Посмотрите направо, посмотрите налево…»

И народ, как при матче в пинг-понг покорно крутит в разные стороны головами, подчиняясь ритму приказаний экскурсовода…

Но это еще ладно, если на родном или полузнакомом языке… А то — на английском, который я учил лет 20 назад и забыл его назад лет 18…

Впрочем, сложно забыть то, чего не знал… Или — знал, но очень плохо…

К входу я подходил в тягостном состоянии: болели ноги от долгой ходьбы, арманьяк, который я взял с собой в рюкзак и успел хлебнуть тайком — вызывал чувство легкой грусти и несправедливости бытия… А тут еще — эта экскурсия… И вообще — я не выспался: после того, как Сурик перестал дышать, я уже не спал — а так, дремал, находясь постоянно в состоянии повышенной боевой готовности…

Вошли мы — и попали в некую странную атмосферу: вроде, и приглушенный электрический свет, и не современный, а все же и современный интерьер, но вот атмосфера… Странная такая, средневековая…

Сурик с вальяжной небрежностью купил на всех билеты, и мы пошли в зал ожидания — туда, откуда начиналась экскурсия…

Там уже собрался народ — нам повезло: мы подоспели вовремя, иначе бы пришлось ждать еще час…

* * *

Описывать экскурсию не имеет никакого смысла — Робик нам переводил, но я мог обойтись и без перевода… Театр меня потряс… Он был огромный, трехъярусный, построенный из дубовых толстенных досок и колонн, расписанный по потолку над малой сценой…

Впрочем, все это детали — не знаю… Что же меня так потрясло? Наверное, в нем до сих пор витал дух не только Шекспира, но и тех спектаклей, которые в нем прошли за долгие-долгие годы…

Это?

Нет…

Часто говорят расхожую фразу: — Запах кулис…

Тут не было кулис — но был не просто запах, а аромат театра…

Тут были маленькие англичанки-старушки из смотрительниц, которые напоминали о Викторианской эпохе: их кукольные лица говорили о пожизненной девственности и обожании Гамлета… Они были маленькие Офелии, которых — но живых, а не утонувших — река выкинула в наши смутные времена…

А Робик переводил…

На третьем ярусе были места для простых горожан. И только там разрешались проститутки и продажа вина…

Сам Лондонский епископ разрешил такое безобразие: и с вина и с проституток он получал дивиденды в виде налогов… Алчность, которая считается грехом — для него была естественна, как свежий воздух для птицы… Что ж, у каждого свои представления о грехе…

Я смотрел на лавки и представлял, какие вакханалии тут творились в том же 17 веке: пьешь вино, ласкаешь проститутку и краем глаза глядишь на то, что происходит внизу, на сцене… Прямо, как пьяный секс перед телевизором… Вход — 1 шиллинг.

Хуже всего было аристократам и знати: они сидели на таких местах, что ничего. Кроме спин актеров, видно им не было… Но — за престиж надо платить — и не только деньгами, а и не удобствами… Вход — 5 шиллингов…

Под ними сидел оркестр…

Что интересно, оркестр на протяжении спектакля вступал очень редко — пару раз, возможно… Тогда. Зачем он был нужен — возникает логичный вопрос…

Он был нужен для пост-финальной стадии, когда действие уже заканчивалось — тут и вступал оркестр, играя безумную, страстную, темпераментную и радостную жигу…

Просто в те времена ставились одни трагедии, народ был подавлен чужими неудачами — ну, кроме тех, на третьем ярусе — вот потому музыканты и играли жигу: чтобы хоть как-то поднять зрителям настроение…

* * *

… Конечно… Оригинальный театр — не сохранился: он несколько раз сгорал дотла — скорее всего, не при помощи доброжелателей…

Но потом, уже в наши времена, один чикагский актер решил восстановить его по чертежам, которые нашлись в архивах…

Воссоздавали его — один в один, используя те же материалы, те же конструкции, те же технологии, что и в 17 веке…

И театр — ожил…

Он не стал макетом — он стал тем самым Глобусом, в котором некогда играл Шекспир…

В чем загадка?

Не в том ли, что тот актер вложил в него не только деньги, но и душу?

* * *

Потом мы зашли в кафе…

Нет, скорее в Паб…

Жене пора было улетать в Берлин, нам с Суриком вечером — в Брюссель, откуда он должен был ехать в Париж, Робик и Ким завтрашним утром улетали к себе в Нью-Йорк…

Мы сидели и дивились тому чуду, которое с нами произошло…

Трехкомнатная квартира вдруг разлетелась по всему миру и мы, разлетевшиеся, встречались не на Каляевке, а в Лондоне… А? В Лондоне, а не в пивной на Садовом кольце… В самом Лондоне! Один — из Германии, один — из Парижа, двое — из США, я — из Бельгии…

Боже, просто какой-то урок географии…

И этот Шекспировский театр как бы подчеркивал, что мы паломники не только в глубокое его прошлое, но и в свое собственное. В наше общее…

Эта квартира на Каляевке с годами стала принимать масштабы мира… Вспомнили о Гале — она в Венесуэле… О Игоре — он в Новой Зеландии…

Ну, точно — квартира, которая со временем стала земным шаром…

* * *

В отеле я спер, конечно, как и всякий себя уважающий человек, шампуни… Хотел что-то еще взять — но кроме дешевых пепельниц взять было нечего… Хм… Тоже мне, пятизвездочный отель… Нет, чтобы можно было спереть что-то приличное…

А потом мы прощались с Робиком и Ким, не зная — увидимся ли еще когда… Но сильной грусти не было: главное, мы уже увиделись, а зачем же гневить Бога и загадывать на будущее?

Потом мы бежали с Суриком, опаздывая на поезд — а такси нигде не было, мы чудом его поймали и чудом успели на свой поезд…

В поезде нас опять кормили и развозили вино…

— Сурик… — сказал я. — Давай выпьем арманьяка…

— Я все отдал Робику — пусть он выпьет за наше здоровье…

— Правильно… — согласился я.

А тут как раз развозили вино…

— Дайте мне три бутылочки… — сказал я… — Можно?

Гарсон посмотрел на меня удивленно и выставил на стол три бутылки…

Знаю, что это было не очень по правилам — совсем, но я как-то вспомнил Москву, когда мы не слишком думали о том, что прилично, что неприлично: главное, чтобы это было не бессовестно и не подло…

Сурик спал, задыхаясь — а я смотрел в окно и пил вино…

В окне была — ночь, вино отчего-то имело вкус арманьяка…

Все паломники возвращаются…

Так и я — возвращался из прошлого в сегодня…

2007