Ну, говорят, что покаяние хорошо для пищеварения и кровеносных сосудов…

Тут я ничего сказать не могу — просто не знаю, но раз говорят — им, видимо, виднее… Тем, кто говорит… Хотя их никто и не видел…

Говорил я тут на днях с одной своей подругой — а я ей отправил несколько рассказов — так вот, к одному она прицепилась…

Я не хочу сказать, что данный рассказ гениален — нет, конечно — но он, хотя бы, правдив, что и составляет его неоспоримую ценность…

Речь в нем шла о девушке, которая мне привозила водку и которую — по неумению своему юношескому — я никак не мог поиметь раком…

Хотя — как нам известно из истории — в допетровские времена только раком и сношались, ибо иного способа не было… Но — забыли, забыли мы историю и свой домостроевский уклад: хлыщи, мы перешли на иные подмостки и заговорили иными речами… О другом уж я и не говорю…

Да, так вот…

Прочитав мой рассказа, моя подруга сказала, что там не хватает второй части о покаянии…

На деле я с ней согласился… Хотя, конечно, что-то ворочалось в душе, что-то отнекивалось, как медведь от вил…

Ну, рассказ же шел о том времени, о той девушке и о той водке — у меня тогда и в мыслях не было никакого покаяния, не говоря уж о душе… Не было его! Ну, не было же! Осудите меня всем миром — но никакого покаяния во мне тогда не было!!!!

Этого всего я своей подруге не сказал — но обещал, что рассказ доделаю…

А потом и подумал — нет, ничего доделывать не стану, просто напишу рассказ о покаянии — и пусть он послужит скорбным примером тем мальчикам, которые любят девочек и пытаются с ними не просто любезничать, а спать… Ну, даже не спать, а просто любезничать — что тоже ведь дает потом свои горькие, такие безутешные плоды…

* * *

К женщинам я относился грубо — им это нравилось…

Главное, ты — весь такой доморощенный, тихий и застенчивый — первый раз как гаркнешь — все на тебя смотрят с обожанием… Я про девушек, конечно, про них… Ну, и ты думаешь: — Раз вам это нравится — будет вам и не такое… Вы хочете песен — их есть у меня…

Хотя, если честно — ни песен нет, ни наглости особой нет — а так, все спонтанно, и как-то даже — ну… Художественная самодеятельность, а не мастерство…

Олька…

Прошу у тебя прощения за то, что ты была такая трепетная, а я — такой бесчувственный…

Хотя, как можно просить прощения у брюнета, если ты блондин — или наоборот…

Никак…

Олька — за это я у тебя прощения не прошу…

За что б попросить?

Ну, что я тебя однажды поимел в троллейбусе?

За это — можно…

Но это было по согласию и с обоюдным удовольствием и по обоюдному пьянству…

Нет, Олька — и тут у меня не хватает духа просить у тебя прощения…

Или когда ты была на практике и приехала ко мне на свадьбу, привезя стаканы с машинками… Ну, да — такие вот чешские стаканы — высший шик заграницы — на которых были нарисованы старые машинки…

Ольк, но это был твой выбор — не мой: ты была в меня влюблена, я в себя — тоже: мы сходились в любви к одному человеку, то есть — ко мне… В этом ли найти мне покаяние?

Ну, еще скажи, что относился к тебе по-хамски… А кто меня на это провоцировал? Не ты ли? Ты… Ты мне много будущих лет из жизни перечеркнула — ну, приучила орать, грубить, хамит — и если что даже бить… Ты так и говорила: «Алеша… Первый человек, который меня бил — это мой папа. А ты — второй, но ты даже лучше папы…»

И за это я каяться теперь должен?

Должен — возможно… Но могу ли?

* * *

Сейчас, когда я почти в разводе, когда одинок и уязвим, я думаю о покаянии…

Но не об Ольке я думаю, как хотела того моя подруга…

Я думаю о Лене Скобелинк — и душа моя чернеет, как сожженная в сортире туалетная бумага…

Лена Скобелинк… Наполовину шведка… Хотя, какая тогда была разница — где она и куда наполовину?

Да и теперь нет разницы — просто тогда это уж и совсем не имело значения…

Мне все мои приятели кричали в разные уши — у меня их всего два: — Леха! Она тебя любит!

— Да вы что? — отвечал я. — Как может она, такая воздушная и стройная, влюбиться в такого урода, как я? Ребят, вы заблуждаетесь…

— А чего она к тебе ездит, чуть ли ни каждый день?

— Посуду мыть, пол в кухне протирать… — отвечал я…

— Ну? — ликовали приятели. — И зачем это ей все?

— Наверное, ей это просто нравится… — тупо отвечал я. — Ну. да… Одному нравятся конфеты, а другому — посуду мыть…

— Ты козел! — рычали приятели. — Ну, сам рассуди!!!

— Наверное, я козел… — честно отвечал я после недолгих раздумий. — Но все равно — стоял на своем и буду: она меня не любит…

* * *

Есть вещи, которые лучше б и забывать…

Ну, если забыл — как бы ничего и не было…

Но отчего так? Как хочешь забыть — так все в тебе вырисовывается с утроенной силой?

У Лены была подруга… Ничего, кроме того, что у нее был 6 номер груди, которым она постоянно хвастала, и полуграции, на которой я сломал несколько застежек — я не помню… Ни имени, ни фамилии, ни лица — ничего…

Зато я помню лицо Лены Скобелинк…

Да…

Когда я отволок подругу к себе в комнату и начал ее… Ну, начал, потом и закончил… Лена — которая на кухне мыла посуду — стучала в дверь, как собака, которую не впускают в дом — и кричала: — Алеша. Алеша! Алеша!!!!

А я вообще делом занят был и не был намерен прерываться…

А потом крики стихли…

Подруга облачилась в свою израненную полуграцию — она оказалась очень фригидной, не эта полуграция, а подруга…

Потом мы попили чаю на кухне, и Лена Скобелинк с подругой уехали…

Больше я Лену не видел… Никогда…

Подругу я тоже не видел — но мне на нее было исключительно плевать…

А вот Лена… Я ее какой-то частичкой сердца люблю до сих пор…

* * *

Лен…

Ты никогда не прочитаешь этого рассказа — он не будет напечатан, потому что в нем нет эротики и грубого секса, политики и прочих ингредиентов…

Но я прошу тебя — вот тут и есть покаяние… Я каюсь в том, что был глуп и не мог поверить в то, что такая девушка, как ты, в меня может влюбиться…

Каюсь…

Я каюсь, что спал с твоей подругой, которая была мне нужна не больше, чем буран в Средиземном море…

Я каюсь… И ты меня любила, и я тебя опасливо любил — вот за это и каюсь. Что опасливо…

Прости меня Лена за все…

За то, что я дурак — не прощай: это ж от рождения…

Но прости меня за ту дверь, в которую ты билась маленькой ласточкой и кричала, изнывая от боли: — Алеша… Алеша! Алеша!!!!