* * *

… Нет, я готовился к поездке — даже включил накануне бельгийские новости, что делаю чрезвычайно редко и неохотно…

Собственно, сами новости меня не слишком интересовали — у нас не Индонезия, в которой наводнения. И не Колумбия, в которой 100 кг. героина на душу населения, и не США, которое пытается установить некое мировое господство, о котором имеет столько же понятия, как и я о Шри Ланке в период ее основания…

И вообще — новости я смотреть и слушать не люблю.

Потому что получается, что живу я хоть и в Бельгии, стране тихой, наивной и добропорядочной — но еще и в мире, который состоит из сплошных убийств, должностных преступлений и прочих зол…

* * *

Однажды я сказал даже одному знакомому с нашего ТВ:

— Ну, зачем нас постоянно пугать гадостями? Почему не рассказать, что — скажем — в той же Колумбии живет замечательный человек — некий Хорхе Альварес — который собирает марки, кормит голодных детей батататом и читает книги Камю по ночам, от души плача над участью героя романа «Посторонний»?

Или, скажем, отчего не рассказать о девушке Матильде, которая слепа от рождения, но ухаживает за престарелыми родителями и настолько мила, что даже научилась читать им вслух газеты и книги?

Ну… Душе хочется хороших примеров, а не печальных…

— Эх… — ответил мой знакомый… — Ты не понимаешь законов общества… Ты точно, не понимаешь, что если раб должен быть постоянно битым и голодным, то гражданин любой страны должен быть запуганным…

— Зачем? — поинтересовался я.

— Ну… — протянул знакомый. — А зачем люди рождаются на свет?

Возникла пауза…

— Вот… — обрадовался знакомый. — Просто рождаются — и все. Так же и с рабами и гражданами…

* * *

Итак. Новости я смотрю редко, то есть — никогда, а тут включил — ради прогноза погоды… На завтра…

И мне сказали, что если где дождь и будет, то только не в Брюсселе, потому что там будет то солнечно, то пасмурно — но совсем без дождя…

Отчего меня так волновала погода на завтра? У меня была в Брюсселе назначена встреча — вот я и хотел понять, что там будет и как в смысле погоды…

* * *

… Хотя, забавное такое вот любопытство…

Если б по ТВ сказали, что завтра ожидаются ураганы с тропическими ливнями — я все равно бы поехал в Брюссель, ибо у меня там была назначена встреча…

То есть, как бы сам прогноз на мое решение повлиять уже не мог — но вот узнать, «что день грядущий мне готовит» — было просто необходимо для моего довольно хрупкого душевного равновесия…

И я узнал… И — успокоился…

Хотя, если честно — сильно и не волновался: волнуешься тогда, когда решение еще не принято, а уж как решил точно ехать — тишина в душе, как перед бурей, грозой или все тем же извержением вулкана…

Пугающая такая тишина…

* * *

Умные люди здесь всегда ходят с зонтами…

Ну. Да — мало ли что?

Подумаешь, эти метеорологи? Им соврать еще легче, чем политикам или биржевым маклерам: стыда ж у них нет…

Но вот я с зонтом никогда не хожу…

Главное, примерно раз в два года я покупаю себе новый зонт — чтобы был больше. Нарядней и надежней предыдущего, который все еще томится в магазинном целлофане… Я делаю эту покупку в надежде, что вот, пройдет еще немного времени, и я обязательно образумлюсь, и стану ходить с зонтом…

Хотя я и сам знаю, что нет. Не образумлюсь — но верить так хочется, вера так приятна…

А за веру и приятность отчего не потратить малую сумму денег?

Обычно вера и приятность — если покупать что-то другое — стоят намного дороже…

* * *

Однажды на вернисаже я познакомился с одним венгром по имени Ласло…

… Вообще. Надо понять, что такое вернисаж в Брюсселе…

Ну, обязательное условие — что художник покупает много выпивки и мало закуски, а музей или галерея, скажем, ничего такого не покупает.

Но зато приглашает по своим каналам всяких халявщиков, которые не то, что ничего из картин не купят — но если плохо за ними смотреть, то еще и упрут то, что плохо висит…

Хотя — надо сказать честно — висит все хорошо, так что можно опасаться только за кошелек в заднем кармане джинсов и прочие мелочи…

И договор таков: художник платит за выпивку, а галерея поставляет определенное число светских типажей в определенном количестве — штук, скажем, 100…

Эти типажи очень интересны тем, что — уж не знаю, каким образом — умудрились попасть в списки приглашенных почти всех галерей, и потому — выпив и закусив на одном вернисаже — довольно тащатся на второй, оттуда — на третий: и все это с чувством собственного достоинства и ограниченным набором фраз на темы изобразительного искусства…

Ну, например: «Сочетание цвета на этом полотне сродни мыслям художника…»

Или: «Дорогие теперь стали краски — вот потому художник и использовал всего три цвета в своих картинах»…

О, тонкие знатоки…

* * *

Вернисаж был не простой — коллективная выставка в Музее спонтанного искусства…

Коллектив был какой-то очень интернациональный: два француза, один грек, венгр Ласло и еще я, который тогда еще не стал бельгийцем, хотя и перестал уже быть советским гражданином, хотя и скрывал, что некогда у меня было еще и израильское гражданство…

Ну, вот там мы и познакомились с Ласло…

Главное, познакомились очень сердечно: он увидел. Как я спер с общего стола две бутылки вина, а я заметил, что он тоже спер, и тоже две бутылки вина…

Мы с ним перемигнулись и пошли в какой-то укромный уголок — распивать свои трофеи. За которые с нас уже содрали деньги…

Не знаю. О чем думал Ласло в тот момент знакомства. А я вот вспоминал фразу из одного рассказа М. Зощенко: «Жри, раз уплОчено…»

* * *

Мы быстро выяснили, что родились в один год — 1956…

Для меня это был 20 съезд КПСС, для Ласло — год подавления Будапешта…

Обид взаимных как-то не нашлось — он же понимал, что в нежном новорожденном своем возрасте я не мог штурмовать Будапешт, а я понимал — что Ласло никак не мог быть — в силу все того же нежного возраста — приглашенным на 20 съезд КПСС.

Ругаться было не о чем, и мы начали говорить о сюрреализме…

Долго блуждали — Миро, Брак, Магрит — но неминуемо потом перешли к Дали…

— Классные у него верблюды… — сказал Ласло. — Ты на их ноги погляди… Там такая протяженность суставов и костей…

Я задумался…

Нет, не о картинах Дали, которые знал почти все до единой, и не о дистрофичных верблюдах и жирафах…

Я задумался о своей жизни. Что бывает со мной редко — и то только тогда, когда я сильно выпью…

— Понимаешь… — сказал я Ласло. — У Дали — внешний сюрреализм. А у меня вот — внутренний…

— Это как?

— А так… Ну… Я — центровой москвич, живущий в бельгийской деревне…

— Ну… — протянул он… — Это верно… Ну а как у тебя с суставами и костями?

— В юности я умудрился сломать себе шейку бедра. Что называется — получить «старческий перелом»…

Понял? В юности я уже себя изувечил, как в старости… так что суставы у меня. как у жирафа… Из Дали…

— Да… — согласился Ласло, прихлебывая Бордо из горлышка — дешевенькое Бордо, вызывающее оскомину и отрыжку. — Да… Сюрреализм в тебе бурлит…

* * *

— Привет… — сказал она.

— Таня? Ты откуда?

— Из Японии…

В пионерском лагере при МОСХе — то есть, московском отделении союза художников — я занимался чистым шарлатанством: то есть, вел кружок драматического искусства с одним своим приятелем на пару…

Денег нам не платили. Зато кормили на убой, начальник лагеря — эстет, еврей и бывший полковник: гремучая смесь — поил нас ежевечерне водкой и не слишком ругал, если узнавал о наших шалостях с пионервожатыми…

Короче, жизнь была прекрасна, восторженна, пахла молочной кукурузой, которая росла над Окой, и самой Окой, которая пахла нашими ночными купаниями с пионервожатыми и вонючим тройным одеколоном, которым мы натирали свои далеко не атлетические тела, в надежде спастись от комаров…

Надежды были тщетными, кстати…

* * *

В лагере был кружок керамики. Которым руководила милая женщина, с которой мы практически сразу подружились — и эта дружба осталась на несколько последующих лет…

Наверное, у нас с ней был некий завуалированный роман — но в те романтические времена я вообще не мог понять, кому я нравлюсь: вот когда меня брали за руку и вели в постель, то я не сопротивлялся. А только смиренно думал о превратностях судьбы, людских вкусов и прочем хитросплетении страстей…

Ее звали Наташа — и она очень молодо выглядела, была весьма образована и — что важно — обладала некими знаниями, которыми мне тогда обладать было не дано…

Однажды она мне сказала:

— Вот, у тебя сейчас тысячи приятелей… И подружек… А после тридцати они все начнут исчезать, пока все не исчезнут…

— «Тени исчезают в полдень?» — попытался неудачно сострить я.

— Нет… — грустно ответила Наташа. — Люди исчезают после 30, становясь тенями…

* * *

Наташа работала в лагере по одной причине — у нее там были ее двое детей: дочь Таня и сын Денис…

Тане было 12 лет, и я помню ее распахнутые глаза, похожие на две форточки. Которые всасывают в себя прохладный. Но сочный воздух зарождающейся московской весны…

Впрочем, чего это я о весне: Ведь тогда было лето…

* * *

С Наташей потом у нас установились добрые приятельские отношения, о Тане я узнавал иногда — от нее, Наташи, иногда — от общих наших с Таней знакомых: ну, Москва же тесна, как чемодан забитый воспоминаниями и потерями…

А потом — сразу после моих 30 — люди стали исчезать, и с каждым годом все стремительней, так что я потом уже с этим даже как-то смирился и понял запоздало правоту Наташи: которая, кстати сказать, тоже сама исчезла из моей жизни…

А вот Таня изредка выныривала — почти как дельфин из волн… Выпрыгивала в чьих-то разговорах — и вновь уходила в небытие. Будто погружаясь в темные волны с белой пеной…

* * *

— Япония — это круто… — сказал я, не зная, что вообще говорят в случаях, когда тебе звонят из Японии.

Ну, когда мне звонят из всего остального мира — тут я знаю, что ответить и как повести разговор, но ведь Япония… Танцы самураев с мечами… Полет стрелы, которая летит мимо цели, хотя и попадает в цель… Язык, похожий на ругань. Улыбки, похожие на бумажных журавлей…

* * *

… Год назад меня Таня нашла по инету и написала письмо, я ответил. Завязалась переписка: не слишком регулярная. Зато честная и без тошнотворной светской обязаловки в виде ненужных фраз и показных эмоций…

И вот — она звонит мне из Японии…

— И как там в Японии?

Она стала подробно рассказывать, что она — керамист — там что-то лепит и что-то обжигает. Но это — не самоцель, ибо семинар не имеет цели получить результат, поскольку действие важнее результата…

Невольно дернулось сердце и заполонило собой всю гортань…

— Япония… — простонал я.

— И еще, — сказала Таня. — У меня тут образовался любовник-француз, так что думаю потом поехать к нему в Париж, а если я поеду к нему в Париж — могу приехать на день в Брюссель. То есть, я вернусь в Москву — а потом и поеду в Париж. Что ты об это скажешь?

* * *

А что я мог сказать?

Я увидел бескрайние просторы острова Хонсю, яблоневые сады, вечерние запахи, долетающие к садам от далекого моря, яблоки — каждое в своем синем пакетике с биркой, журавлей в небе, синиц в руках…

— Конечно, приезжай… — сказал я. — Встретимся тогда в Брюсселе… Я приеду…

* * *

И вот — прогноз погоды.

Обнадеживающий прогноз, что дождя не будет завтра — хотя, я все давно решил, и все равно поеду, и как всегда без зонта, даже если будет дождь…

Но его, слава Богу, не будет…

* * *

Утром я встал часа на 3 раньше, чем было нужно…

Но — как заведенный будильник — справиться с заведенной во мне пружиной уже не смог, а потому встал, немного пометался по дому, а потом и поехал в Брюссель — с опережением графика на 2 часа, ибо договорились мы встретиться на Гранд Пласс в 11-30, а приехал я на Гар Сентраль — центральный вокзал — в 9-30…

А оттуда до Гранд-Плас — минут десять, если на четвереньках ползти…

А я не на четвереньках — хотя скорость та же: накануне подвернул ногу и теперь выхаживаю как журавль настолько степенной походкой, что со стороны кажется, что и вовсе не хожу — а так, хромаю на обе ноги, при этом страдая от хронического геморроя…

* * *

И тут я вдруг вспомнил наш разговор с Ласло про сюрреализм…

Ну, что я о себе, о своей жизни ему говорил…

Таня — пионерка… Теперь — была в Японии. Но любовник у нее француз. Она поехала в Париж — но завернула в Бельгию… А если еще прибавить к этому, что ее муж — это мой бывший оператор. С которым я снимал свой вгиковский диплом, и который с ней познакомился много лет тому назад, но тогда — когда я уже уехал из Москвы…

* * *

Ковыляю в сторону Гранд Пласс…

Утром Брюссель всегда сонный, как неживой — и магазины закрыты. И народу никого…

Но иду… Продвигаюсь…

Только вот на Гранд Пласс не иду — я ее, эту площадь — и так наизусть знаю…

Нет, я иду в улицы, которые рядом…

«В одной знакомой улице…» — писал И. Бунин…

А у меня тут все улицы тоже знакомые — просто я не помню ни их имен, ни очертаний… И что? Я понял главное — то, что они существуют… И их выгнутые мокрые тела, и их ссадины по асфальту, и их брусчатку, похожую на рыбью чешую — все это я помню…

Иду по улице — вижу, антикварный магазин…

Так и написано — Антиквариат и галерея…

Темная витрина, на свете явно хозяева экономят — внутри полутемно…

Из дверей выходит флегматичный рыжеватый пузатый мужик, одетый крайне неопрятно. Будто только что пил кофе в кафе рядом с железной дорогой: там так трясет иногда, что кофе из чашки проливается на одежду…

Флегматичный? Нет, скорее. Сонный просто… И бородка такая — рыжая, щетиной, в разные стороны, как лучики от солнца на детских рисунках…

Между его ногами проползает древний лабрадор…

Тоже — как и хозяин — рыжий, и тоже с бородкой…

Да, приятель… Понимаю… Если бы формула «мои года — мое богатство» работала, у тебя бы был золотой ошейник и тебя рабы носили бы на позолоченных носилках…

Увы, про действенность формулы нам с тобой наврали…

Идет в раскачку — но не как самодовольный моряк, а как старик, недавно отошедший от паралича…

А тут — «Мерседес»… И не просто — а кабриолет, да еще и спортивный…

Рядом вот «Хонда» была старенькая — но нет, этому лабрадору нужен именно «Мерседес»…

Подошел он к нему и начал мочиться на переднее колесо… И так вдумчиво: и шину оросил, и диск из хрома с ванадием…

Хотел было и дверь осчастливить — но запал кончился — поплелся обратно в антикварную лавку…

А хозяин стоит, зевает, рыжую бороденку трет…

Лабрадор подошел, поднял морду и лапой тоже бороду почесал… Правда, как-то нехотя, будто одолжение делал…

Хозяин подумал о чем-то своем и пошел внутрь темной своей лавки… Лабрадор поплелся за ним так, будто был сегодня первым — и самым желанным — покупателем…

Впрочем, может так оно и было?!

* * *

Как только увидел я писающего лабрадора. Так что-то сразу всколыхнулось во мне…

Нет, не чувства, конечно — собственная моча: писать захотелось…

Но в Брюсселе с этим сложно — можно это делать только в кафе. И хотя — по закону — в кафе может зайти любой для справления различных нужд, но только зайди и спроси, где находится туалет, то так на тебя посмотрят, что до туалета уже не дойдешь — на месте описаешься… А еще говорят, что сглаз — это ерунда…

Совсем не ерунда — на себе проверено…

Иду… Смотрю со вниманием по сторонам… Эдакий шпион, составляющий в уме карту незнакомой вражеской местности, а на деле — усталый путник, у которого разрывается от внутренних страстей мочевой пузырь…

Иду и думаю…

Если в кафе идти — а они здесь дорогие — надо 2 эро выложить за стакан пива…

Опять же, пиво…

Пиво я возьму, схожу в туалет, а ведь через час выпитое пиво опять начнет действовать… И получается — некий замкнутый порочный круг, да еще и 2 эро платить надо… Это не выход — надо искать иные варианты…

И тут слышу, кто-то кому-то бибикает…

Повернул голову — вижу тихий двор, в котором два джипа обмениваются любезностями, то есть — гудками…

Типа — один другого пропускает вперед…

Мило…

Джипы уехали, а я равнодушно пошел во дворик..

Типа — я такой турист, который хочет не достопримечательности видеть, а — второстепенности, в виде двориков и прочих помоек…

Прошел вглубь — и на тебе, там идет строительство, полно народа и разной техники…

Нет уж…

Дал шагов десять назад и сделал вид, что стройкой интересуюсь — смотрю, как там все ладно, здорово и красиво…

Даже голову левой рукой подпер для значимости — эдакий мыслитель Родена, вставший со своего неудобного сидалища…

Левая рука при деле — но и правая тоже не зевает. А ширинку расстегивает…

Стою, писаю, делаю восхищенный вид, как первоцелинник, узревший первый колхозный урожай пшеницы…

Эх… Пронесло…

Слава Богу…

Вышел аккурат к фонтанчику — метров 100 от гранд Пласс…

Иду и думаю: «Времени еще час с небольшим…»

А ощущение такое, будто удрал в школе с урока и не знаешь, что с этим драгоценным временем свободным делать…

Сел на лавочку у фонтанчика…

А напротив меня — на другой лавочке — прямо шекспировские страсти…

Мужик — явный клошар, бомж: это понятно сразу по его многослойному костюму, где и свитер, и рубашка, и куртка, и еще что-то, и все это сверху обернуто грязным бежевым плащом, орет на женщину, которая по одежде — бермудам и тоненькой курточке — явно не живет на улице…

Что он орет — понять мне не дано, он же орет далеко от меня, да еще и по-фламандски…

Смотрю я на него и думаю, кого он мне напоминает?

Сам — рыжий, борода — рыжая, глаза на выкате, толстый — то ли по телу, то ли из-за многочисленных одежд… И все орет, орет… Главное, орет не глядя на женщину, а как бы в сторону…

А женщина напротив — субтильна, лицо — испуганной навсегда дурочки, но с очень выразительной мимикой: умудряется одновременно и плакать, и губы перекатывать, и кулаками водить, и подбородком подпрыгивать…

Во времена моего детства была такая игрушка из поролона: надел на три пальца и начинаешь жать, а там такие мины на поролоновом лице получаются…

Но там лицо было толстым, а у данной дамы — тощее и костистое, что говорит о еще более крутом мимическом совершенстве…

Итак. Смотрю я на эту парочку…

Он — ругается, она — плачет…

А у меня настроение хорошее — пописал же, на душе и прочем кошки не скребут — вот сижу, гляжу и благостно думаю:

— А что? Вот, он ругается и нудит… А я что, никогда не ругался и не нужил? И никого не доводил до слез? Вся разница, что я это всегда делал дома. А не на улице. Хотя, если подумать хорошенько. То и на улице иногда тоже это делал…

Ну, продолжаю наблюдать…

Мужичок на верхней ноте крика как бы застыл, будто у него подмышкой выключатель нажали, достал из плаща гору мелочи и давай ее пересчитывать…

Потом он поднялся и засеменил к газетному киоску — метрах в 10 от него…

И через полминуты возвращается с двумя банками пива Жупиллер… Одну предупредительно ставит перед дамой, другую зажимает в своей руке и садится так нежно на скамейку, будто у него геморрой или ангельский характер…

Дама перестает плакать — открывает банку пальцами с обкусанными ногтями в черном лаке — делает глоток и начинает рыдать намного безудержней, чем до этого…

Мужик обнимает ее за плечи и тоже начинает рыдать…

… Ясное дело, что я — сторонний наблюдатель, лишенный совести… Но даже и лишенные совести имеют остатки совести, которые им мешают превращаться в подлецов…

— Ладно… — сказал я себе, отворачиваясь от сладкой парочки. — Пора бы и прогуляться…

* * *

Для начала я дошел до газетного киоска — просто мне не хватало неких данных, некой бесполезной информации, которая дала бы мне понять полноту увиденной ранее картины…

В киоске сидела кореянка…

— Здрасьте… — сказал я. — А у вас почем банка Жупиллер?

— 1 эро 50…

— Дорого… — заметил я. — Мне ваше пиво по бюджету не подходит…

И пошел…

Развернулся и пошел в сторону одного знакомого магазинчика метрах в 100…

Я ж говорю, что район этот я знаю, а что есть знание без знания магазинчиков, как не юдоль слез и пустое брожение мысли?

Магазинчик держали двое — индиец и пакистанец, причем один из них был индуистом, а другой — мусульманином…

Очень разные, сами по себе, они были объединены двумя вещами: общим магазином и поверхностным знанием русского языка, который они изучали в СССР, учась в институте им. Патриса Лулумбы…

Я давно заприметил этот магазинчик: в самом центре, но как бы на отшибе, он отличался демократичными ценами и ненавязчивым сервисом, типа — тебе надо, ты и покупай…

Как-то, поговорив сначала с индусом, а в другой раз с пакистанцем — работали они всегда порознь — я засел у них в памяти, как заноза…

Оба они мне говорили «ты» и пытались шепелявить по-русски, однако цен на выпивку снижать не хотели, хотя я пару раз и предлагал…

Итак, пошел я в магазин — но для этого нужно было миновать одно кафе при очень шикарном отеле…

Отель был настолько шикарным, что у него была веранда на улице со столиками и зонтами, однако там никто никогда не сидел: богатые предпочитают пить либо в одиночестве, либо в замкнутом пространстве…

Иду, равнодушно скользнул взглядом по веранде…

А там за столиком сидит человек и пьет из банки «Гордон»…

— Неужто отель настолько опустился, что стал баночным пивом торговать? — подумалось мне… — Да… А еще мне кто-то сказал, что только у меня сейчас кризис… А кризис-то — у всех…

Ладно…

Думаю всю эту ерунду и прохожу мимо.

— Эй! — окликает меня человек, сидящий за столиком. — Рад тебя видеть!

Я остановился.

Всегда приятно, что кто-то рад тебя видеть, даже если он врет, и ты его не знаешь.

— Привет… — откликнулся я. — Сам-то как?

— В порядке…

Дежурный разговор — я уже начал набирать новую скорость — переключился на первую, вот-вот и вторая подойдет…

— Ты чего убегаешь? Иди, присаживайся!

Пришлось дать задний ход и сесть на стул…

— Ты не беги… — сказал мой собеседник. — Пусть атлеты бегают, им за это деньги платят…

Мысль показалась мне умной.

— Я не бегу. Так вот, пива решил купить…

— У индусов?

— Ну, там один — индус, а другой — пакистанец… У них…

— А ты знаешь жизнь… — похвалили меня собеседник…

Лицо — одинокого ковбоя, американская шляпа из непромокаемого войлока, настоящая — я подделки узнаю сразу. Под плащом — рубашка, одетая — как мы говорили в детстве — шиворот на выворот.

— Фред… — сказал он, протягивая мне руку.

— Алексей…

— Это ты вчера мне 10 эро дал? — спросил он меня.

— Нет… — признался тут же я. — Откуда такие деньги?

— И у меня таких денег нет… — пригорюнился Фред. — Поэтому ты мне и нравишься…

— Почему? — опешил я.

— Ну, у тебя — нет, у меня — нет… Мы очень похожи… Дай 1 эро…

— Не дам, — сказал я. — Мне еще сигар надо купить, да и пива…

— Ну, и не давай… — легко согласился Фред…

* * *

Сидели мы с ним минут двадцать и говорили о том, что наше поколение — мечтателей и идеалистов — уходит. Совсем уходит, не притворно, а по-настоящему, как кровь в песок или деньги на выпивку…

Еще мы говорили с ним о чести, которую если смолоду и не получилось сберечь, то это не повод, чтобы отрекаться от нее в зрелости…

— Ты мне нравишься… — сказал Фред. — И я хочу тебя угостить…

Он уже допил банку «Гордона» и пришел в приятное состояние благости, всепрощения и любви к человечеству…

— Пойдем в то кафе… — он махнул рукой в сторону. — И я там тебя угощу…

Это кафе я тоже знал, так же, как и его цены…

— Там стакан стоит 2,50… Ты что? Давай лучше к индусу сходим… Если ты так настаиваешь…

— Хорошо… — сказал Фред, мгновенно трезвея. — Но покупает тот, у кого больше денег. Так кто из нас идет?

Да…

Тут уж врать я не мог, а потому просто встал со стула и сказал: «Я иду. Жди»…

* * *

— Я часто стал плакать… — сказал мне Фред…

— Это ничего… — успокоил его я. — Тебе сколько?

— 48…

— А мне 50. И я тоже часто плачу…

— А почему, как ты думаешь?

— Боли много за жизнь накопилось… — ответил я. — Теперь она просто в нас не влезает — вытекает со слезами…

* * *

Мы сидели, сидели…

Я постоянно глядел на часы — надо было бежать уже, но я как бы оттягивал момент предстоящей навечно разлуки: а что такие разлуки навечно, об этом я знал — ну, не первый же день на свете…

И тут к нам подошла старушка.

— Вы не скажете. Господа? — спросила она. — Как войти в это кафе? Мне что-то захотелось посидеть и немного выпить…

— Мадам… — вдруг сказал Фред. — А вы не помните меня?

Старушка вгляделась и улыбнулась:

— Вы очень милый молодой человек… Да-да. Конечно, я вас помню… Вы еще мне сказали, что никогда не просите милостыню, вы ее просто принимаете. Да? Это были вы?

— Я… — умилился Фред, и из глаз его потекли прозрачные слезы. — Это я был я, мадам. Милостыню нельзя дать в пустоту — нужен тот, кто ее примет, возьмет. Из дающего и берущего неясно, кто важнее и отважнее…

— Отважнее — тот, кто берет! — резко отрубила бабушка и снова тихо улыбнулась.

— А это — Алексей… — представил меня Фред. — Он был русским.

Я встал, шаркнул ножкой и поцеловал бабушке руку…

— Ах… — зарделась она. — Вот он, истинно-русский… Настоящий… Джентльмен…

— Джентльмены в Англии, мадам… — робко заметил я.

— Ах, молодой человек. Мне 86 лет, и поверьте — я знаю, о чем говорю…

— Мадам… — засуетился Фред. — Я хочу для вас спеть…

И он затянул песню Азнавура «Богема»…

— А… Боэм… А, Боэм…

Я понял, что пора уходить…

Расцеловался троекратно с Фредом — он разрыдался…

Поцеловал руку старушке — и опять она сказала — «О… Веритабль рюсс… Настоящий русский…»

И — побежал в сторону Гранд Пласс, приволакивая за собой непокорную левую ногу…

* * *

Таньке я припас нехитрые подарки…

Открывашку прикольную — там Адам и Ева и с анатомическими деталями…

Ну, и настоящую коллекционную баварскую кружечку — я ж знал, что чем меньше, тем лучше — ей все это тащить в Москву…

Открывашку она вытащила на стол в кафе — ну, все как-то замялись. Уж очень она неприличная…

А потом она глянула в пакет, увидела кружечку и вдруг решительно сказала:

— Это мой подарок. Это — мое. Никому не покажу…

* * *

Думаю, что остатки того дня — это тоже мой подарок…

Только — мой и мне…

А потому я тоже, как Танька, никому его показывать не собираюсь: что-то ведь должно быть тайным…

1 сентября 06