Предисловие к циклу

Сначала я решил вести дневник.

То есть, решил я его вести еще лет 30 назад, но кроме нескольких строк, вроде: «21 ноября. Встречались с Юрой. Спорили о политике и выпили много водки.» ничего более поучительного не получалось.

Покинув свой дом — не столько по собственному желанию, сколько по собственному желанию моих домочадцев — я вступил в новую полосу своей жизни, которую кто-то может назвать черной, кто-то серобуромалиновой, а я ее определяю просто — знакомство с истинной реальностью, имеющей все цвета радуги.

Поскольку с дневниками у меня не получилось — я решил писать рассказы. Рассказы — это не тупое отражение того, что происходит с тобой или другими, не фотоснимок, а — скорее — картина — исполненная в той манере, которая свойственна тебе, только тебе и никому другому.

Так и возникла идея о создании цикла «Порывы души»: я намерен — время от времени — дополнять его новыми рассказами, которые будут писаться постепенно, появляясь от новых впечатлений и возникающих жизненных ситуаций.

В будущем цикле — пока всего один рассказ, которым он начинается… И называется он, что понятно:

Порывы души

…В трамвае я езжу «зайцем»… В метро — тоже… Только в автобусе это нереально: нужно заходить в переднюю дверь и показывать проездной или талон, только что купленный за 2 евро…

2 евро и 5 центов — это пачка сигарет: на день не хватает, но — почти: ночью приходится докуривать бычки.… Если это не получается — делаю из них самокрутки: благо, в Брюсселе с бесплатными газетами полный порядок, они — на каждом углу лежать в синеньких таких лоточках, над которыми надпись: «Это бесплатно. Берите!»

Но теперь мне хорошо — у меня есть крыша над головой, и не просто крыша — а надежная, три метра от пола и побеленная, как невеста перед венчанием…

Несколько дней я скитался по бомжатникам… Хм… Удивительный опыт, достойный пера Гомера, который так скорбел о падении Трои… Впрочем, если говорить обобщенно, то сколько греки у стен томились? Годы… И это — без натяжки — можно считать тоже бомжатником…

Да уж…

Бомжатник тут — клошарник, потому что бомжи — тут клошары, бездомные — отсюда и слово такое… Я его сам придумал. Хотя, называется вся эта ерунда: «Прибежище для тех, кто не имеет постоянного места жительства»…

А кто его, это постоянное место жительства, имеет? Грешники на сковородках или праведники в раю: а так — все временно, все не имеет постоянства: и жительство, и принципы, и — даже — любовь… Не говоря уж, о самой жизни…

Один бомжатник-клошарник мне понравился… Он — почти в центре Брюсселя, мест — на 100 коек, очень уютно и похоже на казарму, в которой пахнет пивным перегаром и грязными носками… Эдакий плацкартный вагон, который несется куда-то, но куда — не знает ни он, ни машинист, ни Господь Бог… Или он стоит на месте? Хм… Все может быть…

Мои друзья говорили: — Леха, не дури.. Приезжай ночевать к нам… Дело-то житейское: ну, переночуешь, позавтракаешь…

Но я так устал менять адреса — еще с Москвы, в которой и пробыл я всего 11 дней — что уперся и настоял на своем: раз у меня нет дома — значит, я бездомный… А бездомные живут там, где придется — то есть, в этих самых клошарниках…

Я так и в КПЗ местное попал: вскрыл вены, отвезли в больницу, с полицейскими подружились по дороге туда, хоть и был я в наручниках… Им что? Мне в больнице предложили остаться — потеря крови была большая, а я — в отказку: везите меня домой. А мне: — Нельзя, там никого нет, и ты опасен для себя… Останься тут. А я: — Не останусь… Есть еще варианты? А они мне — как бы в шутку: — Есть. КПЗ… Камера. А я говорю: — Вот, это по мне… Давайте туда…

Минут 15 они меня отговаривали, эти полицейские, а потом смирились с моим требованием — и повезли… И — опять в наручниках: так по форме полагается… Но наручники уже были не за спиной, а впереди, да и отрегулировали их не на зажим, а на стабильность: синяки от первых попыток-пыток долго с кистей не сходили… Недели полторы…

А что? Я знал, что это уникальный опыт — когда я еще попаду в КПЗ? Ну, если убью кого… Но я пацифист, кровь ненавижу, насилие — тоже, так что шансов у меня попасть в такие заповедные места практически и нет. А тут — такая удача! Как ей не воспользоваться?

* * *

Уже когда меня вели в камеру, вытрясся все из карманов пальто, в котором я находился абсолютно голый — из ванной меня полиция вытащила, всего в крови — так полицейский, с которым мы успели подружиться, спросил:

— Ну, зачем тебе это надо? Зачем?

— По-французски сказать нереально — не тот язык… Ну, как ответить? Соте де л ам? Прыжок души? Нет, все равно — не то… А потому я ответил по-русски: — Порыв души…

Он не понял, конечно, ничего — но интонация говорила сама за себя…

— А… — ответил он. — Понимаю…

* * *

В камере, голый — но в пальто — я мерз под пленкой — с одной стороны золотой, с другой — серебряной…

— Золотой стороной — к себе, серебряной — наружу… — сказал мне вертухай. И — обмолвился: — Хотя, точно не знаю — у нас эти порядки недавно… Так что, сам на себе проверь… Какой стороной куда — и ушел…

Бетонное лежбище, стены, потолок — все из бетона… Все… Один бетон — только дверь железная… И холод — собачий, и это покрывало на пигмеев рассчитано — ноги прикрыты — задница голая, и на бетоне…

В ту ночь я думал об Оймяконе, о штрафных командировках, о БУРАх, о Шаламове и его судьбе — и мне становилось стыдно от своего расхлябанного буржуйства: да Шаламов бы счастьем посчитал пожить пару лет в такой камере, а я тут — беснуюсь и трясусь из-за одной ночи?…

К утру ко мне подселили одного мужика навеселе: его камеру мыли, ведь гигиена в КПЗ — главное…

Мужик лыко вязал, но с большим трудом и некими оговорками…

— Кого убил? — спросил он меня.

— Себя хотел — не получилось…

— А… — скривился мужик. — Не умеешь делать — не берись… Я вот завалил своего кореша на раз — но и он виноват: нечего на меня с ножом было идти…

Вертухай открыл дверь.

— Тебе кофе? — спросил он меня.

— Если можно…

— А ты кореша убил-то неслучайно… — ухмыльнулся вертухай, обращаясь к мужику… — Признавайся…

— А пошел ты… — Ответил мужик.

— Так тебе тоже — кофе?

— Ну…

— С молоком и сахаром?

— Без молока. Но сахара — 4 ложки…

— Понял… — ответил вертухай и открыл дверь.

— Понял? — спросил меня мужик. — Тебе молоко предложили?

— Нет.

— То-то… Ты ж никого не убил — оттуда к тебе и уважения нет. Салага ты…

Спорить я не стал.

Вскоре вертухай принес кофе.

Отпей половину — сказал мне мужик.

Я отпил.

Тогда он плеснул мне из своего стакана половину…

— Ну… — сказал он. — Я чего четыре ложки просил? На двоих…

И я понял — это у него тоже был порыв души…

* * *

А бомжатнки-клошарники…

Опять же, я понимал, что это — не Колыма, и не на 20 лет — а так, переходный момент от полного благополучия к благополучию неполному… О чем тут было горевать? Только наблюдать, наблюдать было надо… Что я и делал…

На деле, любой клошарник — это чистая модель любого общества, где есть свои и есть чужие…

Свои — пьют, курят, ругаются, пытаются драться — правда, сил давно нет, но — живут годами: они — то неизбежное зло, к которому начальство уже привыкло и воспринимает их вроде хины — типа, как лекарства от ностальгии по прежним, бесшабашным временам…

А есть чужие — как я,… Но они — я — и впрямь, чужие — эдакие познаватели жизни или просто отверженные рогоносцы, доведенные бывшими женами до нищеты: нет в них ни стиля, ни выучки, одни капризы и стенания… Таких выпроваживают на следующий день, дав адрес другого бомжатника — где они так же не приживаются, и потом — пока не окрепнут в бездомности — скитаются от угла и от угла. Это, как в институте — переходить с курса на курс: вот защити диплом, тогда и станешь специалистом, которому дадут распределение, каков бы он ни был, как специалист…

Должно устояться в памяти, в душе — рано писать о моих встречах, так же — как и невольно подслушанных разговорах, рано… Но придет время — и я об этом напишу… Если — напишу, конечно: со временем проходит и боль, и отношение к этой боли…

Психического безумия я видел в достатке: лежал в советских дурдомах, даже в знаменитой 15 больнице лежал: чем меня удивить?

А удивили…

Так я понял, что существует сумасшествие не психическое, а житейское: когда человек устал плыть против течения, когда она не хочет плыть и по нему, когда он просто желает стать самим собой — пусть и плохеньким, но — самим собой — тогда и наступает это самое жизненное сумасшествие…

Человек перестает быть нормальным в том смысле, что не хочет зарабатывать деньги, содержать семью, которая его ненавидит и платить за дом, который ненавидит он сам… И — он исчезает из привычного круга связей — как социальных, так и личных — и сознательно идет на то, чтобы скитаться по клошарникам, остальное время оставляя себе на раздумья и пьянство…

Надо сказать, такие новички — а я был отчасти из таких — пользуются уважением у старожилов: им иногда предлагают выпить, курнуть, и никогда не расспрашивают о прошлой жизни: — здесь это — табу…

Забавно, но я многим рассказал о Шаламове — и они меня слушали внимательно, будто первую учительницу, учащую их правописанию…

— ШаламОв? — повторяли они. — ШаламОв? С таким бы поговорить…

Но когда я говорил, что Шаламову умер в дурдоме, они отвечали:

— Правильный человек. И что умер, и что — в дурдоме…

Шапок никто не снимал — но в глазах моих новых знакомых виден был мимолетный траур по Шаламову… И за это им — огромное спасибо…

* * *

Шаламов писал, что — однажды войдя в здание на Лубянке — смирись с тем, что у тебя нет больше ни близких, ни друзей… Он — не Библия, а потому я не стану цитировать по памяти: глава шестая, стих четвертый… Но писал он об этом — однозначно…

Забавно… Помнится, был такой вечный тест: какую бы книгу вы взяли с собой на необитаемый остров?

Ну, был такой… Был…

И я тогда смеялся про себя — какой идиот придумал этот вопрос?

Не зря смеялся, и идиот его придумал — но если вглядеться в себя, то какую именно книгу ты бы взял с собой туда, где ты бесконечно один?

Не знаю… Я взял с собой, уходя из дома, всего лишь одну книгу — Шаламова. Тираж — 3 тыс. экз…

Мы были с Мартом в Московском доме книге — за несколько часов до моего отлета в Бельгию — и это он ее увидел, схватил, прижал к себе и сказал:

— Эту книгу я куплю… Через три года ее в продаже не будет… Точно — не будет…

И это тоже был порыв души, а не расчет или иное верное действие алчного коллекционера…

Я тоже купил эту книгу… Мне было плевать, что там будет через три года — но у меня книги Шаламова были и в Бельгии, целых две, однако такой полной — никогда… Вот я ее и купил… Тут не было порыва души — а чистый расчет арифметика, отмечающего количество рассказов по списку и сверяющего их с другим оглавлением другой книжки…

* * *

Не знаю, как это получается… Но у клошаров есть некий нюх на людей — не на запах плоти /ох… тут такие запахи ее — не передать…/, а на запах души: они сразу чувствуют свободу… Потому уже в первый вечер я сдружился с несколькими ребятами за 50 и они меня стали обучать искусству просить милостыню… В Бельгии — не в России, что понятно…

И оказалось, что главный секрет тут не косить под инвалида, не трястись в пляске святого Витта, не делать из себя одноногого: а просто напиться, лечь под козырьком супермаркета, накрывшись одеялом, и перед своим лежбищем выставить пластиковый стакан.… Именно пластиковый — потому что он временный…

Как объяснил мне один бывший доктор психологии, разоренный своей бывшей женой и наивной верой в человечество — именно временность подвигает людей к праведным поступкам… Поставь стеклянный стакан — не кинут, а в пластиковый что-то кинут обязательно: это же временность, преходящесть…

* * *

Я знал, что все образуется — и они, мои новые друзья, тоже это знали…

— Тебе нельзя без компьютера… — говорил бывший психолог. — Твоя жизнь закончится без него… Ты не сможешь писать — и все… А сейчас ты на взлете: перед окончательным падением обычно взлетают: так я и написал свою докторскую…

— Нельзя тебе, Алексей… — вторил ему Жак — бывший уголовник, брачный аферист, выжига и плут. — Ну, мы ж понимаем — пока еще не наших ты кровей, хотя вот что-то в тебе все равно есть…

И это — в том мире, когда никто не говорит правды… Разве это — не порывы души? Они, именно они… В мире, где каждый борется только за свое выживание — такие слова стоят дороже не просто золота, но — и всего золота мира…

— Пиши… — подтвердил обычно молчаливый Этьен: то ли бывший художник, то ли бывший миллионер — но бывший, очень бывший, и — во всем. — Пиши… Ты еще не уличный человек — ты не дописал всего, что положено… А потом — приходи…

Это был второй бомжатник? Нет, уже третий — там нас было мало, человек 20, но все как-то были знакомы друг с дружкой: все — кроме меня…

Утром я ушел с рюкзаком — и мне дали новый адрес новой ночлежки…

Ушел. Ни с кем не прощаясь — все спали, когда я уходил… Да и не принято в этом мире прощаться, так же, как и здороваться…

Я шел, куда глаза глядят — то есть, никуда…

И тут — мобильник. Алан. У него я оставил все свои вещи.

— Алексей. Мы нашли тебе комнату. Поехали смотреть… Встречаемся там-то…

У Алана не было машины в тот день — мы ехали на трамваях, перескакивая через дождь с одного на другой…

Приехали — и пошли через парк, который был похож на гору: вниз уносили ноги, но я старался, чтобы от такой скорости не упасть…

Вот и дом, и хозяева.

Это — знакомые знакомых знакомых, которые знают одного знакомого, который знает этих хозяев, хотя никогда их не видел: Паскаль, жена Алана, разослала всем по электронной почте просьбу — найти мне жилье… Вот и нашли… За пару дней…

* * *

Хозяева оказались отличными. Комнату я даже и не глядел особо — какая разница? Есть крыша — и ладно. И розетка есть — компьютер поставить. И стол, и стул…

Все решилось за несколько минут: мы ударили по рукам и заключили контракт на год, с возможностью его продления до 3 лет…

Хорошо, что на счету были еще какие-то деньги: я их снял, заплатил за месяц вперед и получил ключи…

В принципе, последние дня я как бы находился в престижной частной психушке, но после разговора со своим врачом просто ушел, хлопнув дверью — в те самые клошарники. Которые он мне и посоветовал… Список дал — не поленился… Однако своей помощнице запретил мне искать какое-то цивильное жилье… Видимо, ему донесли, что я его не ставлю ни в грош… Эх… Доносят многие, и главное — еще более многие делают это с огромным удовольствием…

Заехал в психушку. Подписал все бумажки.

Поехал в клошарник — друзей не было, они милостыней пропитывались в это время, но — оставил записку: «Счастья! До встречи! Алексей!»

Естественно, по-французски…

А потом поехал к Алану и мы везли мои скудные чемоданы на машине, которая вечно глохла — будто из вредности, и дождь лил, и сердце болело, и неуверенность в себе — как в мальчике, которого лишили конфеты навсегда…

Буря чувств и эмоций — и все это тоже, порывы души…

* * *

Странно все это… Странно… Ты был любим — и стал ненавистен… Ты был у себя — а стал скитальцем… Спасибо друзьям, за их предложения крова — но я хотел испить всю эту чашу бездомности до дна…

Да. До дна… Ибо достижение дна — это плата за опыт, который никто и никогда не сможет купить за деньги: потому он и называется бесценным.

Опыт можно только пережить…

И я, последние годы напоминавший себе страуса, зарывшего голову в теплый и удобный песок, решил не философствовать — а переживать: душой, нутром…

Странно: хоть и в нутре, и в душе буйным цветом, хмельной отравой цвела горечь, но ее постепенно стало заглушать иное чувство — тихого, незаметного счастья волка-одиночки, который столько всего раньше говорил об одиночестве и свободе и избегал в жизни именно того, о чем он так страстно говорил…

7-8 ноября. Брюссель.