Цветы я купила заранее… Ничего, что они подвяли после бессонной ночи — они стали не просто дурацкими и радостными цветами, а цветами, прожившими жизнь. Как и я…

Подвядшие цветы имеют свой, тихий и тревожный аромат: в нем больше слез, чем весеннего ветра… За ночь они успели прожить целые жизни — и теперь полны воспоминаний, а не надежд на будущее… Я утыкаюсь лицом в букет — и тоже предаюсь воспоминаниям… В них сладость и боль: как известно, одно не бывает без другого…

Когда, выходя из квартиры, я смотрю на себя в зеркало, я вижу незнакомую пожилую женщину. Но кто на нее смотрит моими глазами? То есть, кто эти искорки в ее уставших глазах, которые и видят ее в зеркале? Я… Я — та, что живет в ней с самого рождения… И именно та, которая рассказывает эту историю…

Как же все причудливо — если думать постоянно об этом, то начинает кружится голова и мир меняется: он начинает кружиться. Как карусель, все быстрее и быстрее: уже сливаются дома, клумбы, деревья, город… Одни цветные пятна… Из которых вдруг начинают оживать картины мое прошлого. Нет, не прошлого — настоящего и вечного, потому что как говорила Ирка — если любовь есть, то она будет всегда…

* * *

Утро… Первое сентября… Мы с Иркой не виделись все лето: она уезжала к родне в Киев, а я была с бабушкой на даче…

Первым делом, вчера мы созвонились и договорились встретиться на час раньше — чтобы успеть обменяться новостями…

— Ты смотри… — говорит мама отцу. — Как она выросла за лето — у нее даже грудь появилась… Настоящая девушка…

— Насчет груди я не знаю, но вот выросла — точно… Восьмиклассница…

— А теперь вот вертится перед зеркалом… Кокетка… Нет, чтобы думать про новый учебный год… — ворчит мама.

— Смотри, она в школу на час раньше собралась… — отвечает отец. — Значит, именно об учебе она и думает…

Он подмигивает мне, я подхватываю портфель и несусь вниз по лестнице…

* * *

Я медленно спускаюсь по лестнице: в последнее время ноги стали болеть. Да и давление дает о себе знать…

Такой красивый день — настоящее бабье лето…

Я захожу на пустую детскую площадку, сажусь на лавочку…

Тогда здесь все было не так — просто был маленький парк без всяких песочниц, одни ржавые качели и лавки под деревьями, которые постоянно обгаживали тучные голуби…

Да-да, и тогда был точно такой же день, я прибежала сюда и уже издали увидела свою лучшую подругу Ирку…

Кстати, тогда меня тоже звали Ирой… Почему тогда? А потому что потом я сменила имя… Ира… Это было не мое имя, меня каждый раз разрывало на части, когда меня так называли — но я старалась терпеть. И терпела до той поры, пока не поняла, что терпеть — глупо, если можно просто назвать себя своим собственным именем…

* * *

— Ирка!

— Ирка!

Мы оглядели друг друга с ног до головы и рассмеялись. Потом, бросив портфели, взялись за руки и стали кружиться… Запыхавшись, сели на скамейку…

— Ирка… У тебя выросла грудь…

— Да, Ир… — ответила я с грустью. — Она такая противная… Мне так нравилось быть без нее — и бегать удобнее, и лазать по деревьям…

— Ирка, а я тебе что говорила в том году, когда у меня все началось? Мальчишкой быть намного лучше…

— А я что, спорила? Спорила, да? Я просто надеялась, что грудь у меня не вырастет… Помнишь. Мы в журнале каком-то у твоей мамы фото видели… Этой… Манекенщицы…

— Твиги?

— Ну, да… Твиги… Она уже старая — а груди так и нет…

— Нет, я так не хочу… — капризно сказала Ирка. — У нее не только груди нет, но и всего остального — тоже мне, скелет скелетом… Уж лучше я буду с грудью, но…

Она слегка задрала школьное платье — и я увидела ее стройные загорелые ноги почти до трусиков…

— Ох… Ир… — вспомнила я. — Я забыла дома булавки…

— А я знала, а я знала! Забываха! Забываха!!! — засмеялась она, подняла свой портфель и вытащила из него почтовый конверт, в котором лежали булавки…

Мы стали подкалывать форменные платья так, чтобы они соответствовали самой последней моде — мини… Дома нам не давали укорачивать юбки, в школе ругали — но все девочки в школе, начиная класса с 7 делали так же, как и мы — подкалывали перед школой платья до умопомрачительной высоты…

Мальчики пялились на нас, краснели и потели, а мы хохотали потом на переменках над их глупыми лицами…

Подколов друг дружке платья мы чинно направились к школе — скоро уже должен был прозвучать первый в этом году школьный звонок…

* * *

Я встаю с лавочки и направляюсь через двор к арке: там за ней огромный шумный мир, в котором много машин, автобусов и разных, очень разных людей…

А вот и остановка…

Сейчас подойдет автобус — правда, судя по количеству ожидающих, придется изрядно потолкаться… Бедные. Бедные мои цветочки…

Я прижимаю букет к груди, стараясь защитить его от потенциальных насильников и просто неосторожных и равнодушных людей…

* * *

Как же все это началось? Наверное, в тот самый день. 1 сентября…

— Ирка! — сказала Ирка. — А давай не пойдем в школу?

— Ты что? Ведь первое сентября…

— А ты знаешь? У меня ж старший брат есть… Игорь.

— Слышала. Но никогда не видела…

— Конечно, он художник, с нами не живет…

— И что твой брат?

— Он мне говорил, что надо все делать тогда, когда никто этого не ожидает — тогда тебе ничего за это не будет…

— Да? Но я не понимаю… А школа? Ведь сегодня первое сентября…

— Именно поэтому и можно прогуливать — от нас этого никто не ждет… Мы уже с тобой не малявки, чтобы ходить на все эти дурацкие праздники… Тебе что, речь директрисы послушать хочется? «Дорогие первоклассники… — стала передразнивать Ирка нашу директрису по кличке Жаба. — Дорогие родители первоклассников… Дорогие родители всех наших школьников и сами школьники… Дорогие родители родителей…»

Мы расхохотались.

— Ирка… — зашептала она. — Ты пойми — если мы сегодня прогуляем, нам за это ничего не будет…. Первый день — все равно никто не учится… И еще, мы всегда можем сказать, что не успели вовремя вернуться… Ты с дачи, я из Киева… Ну?

— А если родителей спросят?

— Да кому нужны наши родители, и даже родители родителей в такой знаменательный день?

Мы захохотали, взялись за руки и побежали, болтая на ходу, через арку к остановке автобуса…

* * *

Я выхожу из автобуса… Конечно, можно было бы избрать более простой маршрут — но как-то вот уже вошло в привычку, приезжать к Неве и смотреть на долгие шпили, причудливо возникающие, будто из самой воды, и небо, сплюснутое со всех сторон крышами дворцов, мраморными львами и криками чаек…

Я спускаюсь по лестнице к самой реке… И смотрю на воду… Говорят, что вода хранит все знания и воспоминания человечества… Значит, она хранит воспоминания и знания о нас с Иркой, а это так важно для меня…

* * *

Тогда мы стояли у воды, смотрели в воду…

— Ленинград… — сказала вдруг Ирка… — Знаешь, раньше меня все устраивало, а вот теперь не устраивает его имя… Ну, какой он Ленинград? Он — Санкт-Петербург…

— Да, я тебя очень понимаю… — ответила я… И его понимаю — ему, наверное, очень неприятно его имя… И он от этого страдает…

— Ты о себе? — понимающе вздохнула Ирка.

Она знала, что я теперь не могу свое собственное имя…

— Скажи. Хочешь, я буду тебя звать Алисой?

Только она — одна во всем мире — знала мое настоящее имя…

— Зови… Но пусть это будет наш секрет…

— Конечно… Только наш с тобой — и больше ничей…

* * *

Я иду вдоль набережной — к Академии Художеств, мосту Шмидта… Тогда мы шли именно этим маршрутом…

* * *

— Алис, а ты знаешь, что я читала этим летом?

— Не думаю, что программу по внеклассному чтению…

Мы хохочем.

— Нет, Алис. Я читала Дюма, «Три мушкетера», «Десять лет спустя…». Ну, все такое…

— Я тоже читала — но у бабушки на даче в библиотеке книг было мало. Так что я прочитала «Воспитания чувств» Флобера и еще «Кандида» Вольтера… Там эти книги никто не брал — ну, а было скучно, вот и решила почитать…

— И как?

— Знаешь, не сразу — но постепенно мне понравилось… И особенно слово — куртуазность…

— Да ты что? Вот… Мне все эти драки на рапирах и шпагах не интересны — вот куртуазность… Поэтому мне и кажется, что Ленинград мучается — ведь он куртуазный город Санкт-Петербург.

— Да… Он — очень куртуазный… И мы с тобой — куртуазные…

— Мы очень куртуазные, Алис. Только вот остальные все — хамы…

— Ирк, ну не говори про всех…

— Алис. Ты только представь наших мальчишек в старых камзолах и со шляпами… Хм… И с мешками для сменной обуви, которыми они всегда норовят ударить нас по головам…

Мы хохочем и бежим…

— Ладно, мальчишки… А Семен Венедиктович, наш физик? Разве он не куртуазный?

— Алис, был бы он куртуазный, он бы тебе так часто тройки не ставил…

— А…

* * *

Так… Я опять в автобусе — и народу немного, и сесть к окну удалось. И цветы еще не совсем осыпались: все хорошо… Моя остановка — конечная, так что можно просто глядеть в окно и стараться ни о чем не думать…

* * *

Вот именно с этого слова — куртуазность — все и началось… Мы с Иркой стали играть в игру, которой не было названия, но в которой сквозила тоска по настоящим отношениям и чувствам: любви, благородству, чести… Мы начали писать друг другу письма…

Как-то так само получилось, что мы в них были то обе — прекрасными дамами, то — обе — галантными кавалерами… Иногда кавалером была я — а она была слабой дамой, заточенной в замке злодеем-мужем… Иногда — наоборот…

Мы жили рядом, но ни в школе, ни при встречах никогда не говорили о письмах: письма — это была своя, отдельная жизнь, и мы не хотели, чтобы ее хоть как-то омрачала такая непохожая на куртуазную эпоху реальность.

Реальность… Однажды моя мама вскрыла письмо Ирки — и, прочитав, — протянула его мне, когда я, замирая от беспомощности, просто протягивала руку, как нищенка…

— Ну, вы и дуры… — сказала мама. — Вам что, мальчиков в школе не хватает?

* * *

Наша переписка длилась месяца три или четыре, уже во всю хозяйничала промозглая Питерская осень, когда…

* * *

Звонок в дверь.

Я открыла — на пороге стояла Ирка, она была все мокрая и ее трясло… Она была в школьной форме — даже плаща не накинула: капли стекали с ее волос, глаза светились каким-то странным, незнакомым мне светом…

Мы прошли в комнату…

— Я тебе плед дам — завернись… Только форму сначала сними — я ее на батарею положу, она быстро высохнет, а потом мы ее погладим… — тараторила я, сама на понимая, почему начинаю так нервничать, почему слюна во рту стала сладкой, почему я так хочу, чтобы она сняла с себя свое школьное платье…

Ирка только отрицательно мотала головой…. Она взяла плед, закуталась в него — но продолжала дрожать все сильнее и сильнее…

— Я тебе чая горячего принесу… — сказала я и побежала на кухню.

* * *

Со мной часто так бывает: сажусь в автобус в сентябре. А пока еду в нем — начинается осень, холодный дождь колотит по стеклам, а я — как всегда — не взяла с собой зонт… Ничего, до конечной еще есть время — может, когда я туда приеду, снова наступит бабье лето?

* * *

Когда я вернулась, держа чашку с чаем, Ирка сидела так, будто она и не двигалась после моего ухода.

— Ты получила мое последнее письмо? — спросила она.

— Когда? Сегодня?

— Нет, вчера вечером…

— Ничего не получала… Погоди… Я сбегаю вниз и посмотрю — оно должно быть в ящике…

— Алиса, не надо никуда бежать…

Она выбралась из своего укрытия и подошла ко мне…

— Ты сядь на диван — я тебе прочитаю свое письмо наизусть…

Было что-то в ее голосе такое, что я беспрекословно послушалась приказа… А тут еще гром, молния в окне — резко стало темнеть, но мне даже не приходило в голову включить свет…

Я сидела на диване, а Ирка — стала читать письмо… Наизусть…

Это было признание в любви — страстное, настоящее признание, идущее из глубин сердца, души, подсознания, не знаю откуда — но… Дай Бог любой женщине или девушке услышать хоть одну сотую такого письма: тогда она ощутит, что любовь — это не слова из книг, а — чувство, создающее миры и вселенные… Пафосно? Возможно… Но это именно то, что я тогда почувствовала…

Я встала с дивана и как под гипнозом подошла к ней… Нас обоих трясло, и вдруг, мы бросились друг к другу и поцеловались… В губы… Изо всех сил… И — туман закрыл нас, и молнии загорелись в наших глазах, и такое счастье обожгло нас, что мы даже не знали, будто такое возможно…

* * *

Наш роман, если можно так грубо назвать любовь, продолжался 2 года, до конца десятого класса…

Моя мама была преподавателем математики в университете, но я всегда сочувствовала ее студентом: пытаясь меня «подтянуть» по своему предмету, она мен постоянно обзывала дурой и бездарью, от чего — что ясно — мои знания математики не увеличивались…

А Ирка была по математике лучшей в нашем классе — потому мама милостиво разрешила нам заниматься у нас дома, особенно в их с папой отсутствие — мама даже была рада, что есть Ирка, которая может заниматься с такой дурой, как я…

Чем мы занимались, кроме математики — пусть это останется нашей маленькой тайной… Хотя, и тайны особой нет: не секс рождает любовь, а любовь рождает секс… Но вот подробностей не будет: это — тайна двоих, тайна — влюбленных…

Ну, вот — и дождь уже прошел… И я осталась одна в автобусе — мало кто первого сентября ездит по этому маршруту…

* * *

Десятый класс. Школа. Я опаздывала, куда-то потеряла очки — а близорукость у меня была тогда минус 10… Нет, я не оправдываюсь — просто я перепутала, и села не за нашу с Иркой парту, а за другою — с Аней Пичугиной: очень тихой и нежной девочкой, которая была похожа на фарфоровую куклу, только что вынутую из печи…

На перемене мне Ирка закатила сцену ревности…

— Ты что? Ты мне изменила?

— Когда?

— Ты мне изменила! Изменила! Ты изменщица…

— Я просто перепутала парты… Ирк…

— Ничего ты не перепутала! Ты все сделала специально! Специально! Ты… Ты…

Она убежала в туалет плакать, а я вдруг поняла, что — школа кончается. Детство кончается, и этот наш разрыв — то, что и должно было произойти именно в этом месте и в это время…

После этого с Иркой мы больше не разговаривали, я пересела за парту Ани Пичугиной, и мы с ней говорили о модах и мальчиках: если честно сказать, тогда меня ни то, ни другое особенно не интересовало…

* * *

Странные тут места… Я смотрю в окно — утло все как-то, печально… Вспоминаются чухонцы у Пушкина… Боже, какая ерунда лезет в голову… А Ирка уехала после окончания школы в Москву — поступать в МГУ…

* * *

Аня мне и сказала о том, что Ирка уезжает с Московского вокзала именно этим поездом… Был летний вечер, тихая, как теплый шелк, белая ночь — я приехала на вокзал, стояла в сторонке… Смешавшись с толпой легко остаться незамеченной…

Ирка шла гордо, ее провожали родители…

Вдруг Ирка остановилась и пристально поглядела на меня…

Прятаться больше не было смысла… Я подошла к ней…

— Алис… — сказала она мне. — Я в Питер не вернусь, я поступлю в МГУ…

— Очень рада за тебя… — пролепетала я…

— Дело не в этом… Не в этом…

— Ира! — закричал ее отец, держащий два почти круглых от впихнутых в них вещей, чемодана. — Ира! Опаздываем…

— Алис… — сказала Ирка, протягивая мне свою ладошку. — Ты знай: если любовь была, она будет вечно…

Я пожала ее ладошку, и будто мое сердце пронзила молния, которая была в тот день за окном, когда мы с Иркой признались друг в другу в любви…

Думаю, что эту молнию увидела и она — мы просто не могли расцепить рук… А глаза Ирки полыхали тем забытым, фиолетовым светом…

Я стояла долго еще на вокзале — пока не уехал поезд… Я не шла за вагоном — просто стояла и смотрела на то, как кончается мое детство… А оно кончалось… Нет… Не рвалось — просто уезжало, медленно и неизбежно…

— Ирк… — сказал папа Ирки, беря меня за локоть. — Спасибо, что ты проводила Иру. Мы на машине — так что, поехали, мы тебя до дома довезем…

* * *

Вот… Опять народ зашел в автобус — первоклассники с родителями. У одних закончился первый учебный день, у других еще продолжался день отгулов… Они — и родители, и первоклашки — такие возбужденные, радостные… Так приятно…

Да… Ирку я больше никогда не видела: она поступила в МГУ, закончила его, стала математиком — говорили, после некоторых скитаний по разным университетам, вернулась в Ленинград, стала преподавателем ЛГУ… Еще в Москве она вышла замуж, родила ребенка… Что-то я слышала о ней — но так немного, что это просто отдавалось эхом, и — как эхо — улетало в никуда…

* * *

В 19 лет я вышла замуж за курсанта… Нет, любви не было — просто интерес к тому, как можно жить с мальчиком и о чем с ним можно разговаривать…

Я не собиралась замуж — но забеременела, он — как в плохих фильмах — начал прыгать по парку, как кенгуру — в парке я ему объявила не слишком радостную новость, а мне…

Я знала, что без мужа рожать — глупо, потому что у ребенка не будет отца, а у меня не станет родителей… Короче, я согласилась выйти замуж…

Накануне свадьбы, я приехала к родителям своего будущего мужа… Они были возбуждены и постоянно говорили о том, какая будет свадьба и сколько они — вместе с моими родителями — на нее потратили… Получалось, что денег ушло на это мероприятие / а они так и называли свадьбу — «мероприятие»/ столько, что отдавать придется годами, но — слава Богу — не нам, а им…

Говорили о холодце, который надо незаметно пронести в ресторан. И что тетя Нюра, которая неясно кому тетя, привезла из деревни отличный самогон, который уже ближняя родня переливает в водочные бутылки… А вот молочный поросенок будет стоять там, чтобы только близкие родственники могли его отведать — дальним будет просто не дотянуться…

Я пошла в туалет пописать — и тут выяснила, что у меня начались месячные… Да… Никакого ребенка… Никакого…

Я хотела выйти из туалета и поехать домой. НО потом подумала, что мои родители — которые потратили столько денег на свадьбу — меня не то что не поймут, а просто уничтожат… Да и эти родители — хорошие… И тоже — деньги, долги… Я тихо вернулась на кухню и глядела в темное окно, стараясь не плакать…

На свадьбе соблюдались все обычаи — даже самые идиотские…

Тут вот как раз и состоялось «похищение невесты» — друзья моего мужа меня похитили и посадили за другой стол…

Вообще, я никогда не пью… Даже шампанского. А тут выпила бокал, чтобы только не слышать это жуткое «горько» — и…

— Ребят… — сказала я. — Украдите меня по-настоящему…

Все ржали, как лошади в стойле. И громче всех — мой новоявленный муж…

* * *

Ребенок у нас родился — но уже потом. Мы приехали в гарнизон под Читой, нам — как семье — дали квартиру, и наша квартира стала чем-то вроде молодежного клуба… Я постоянно что-то готовила и никогда не знала, кто у нас и с кем останется ночевать…

* * *

Жизнь бежит довольно быстро — в отличие от марафонца, который начинает бойко, а к середине дистанции переходит на шаг… С жизнью все обстоит абсолютно иначе…

Был второй муж, второй сын…

С мужьями мы расходились: им не нравилось, что я не люблю их, а просто покорно исполняю все их желания… Но что я могла сделать? Я не любила их — просто пыталась сделать так. чтобы им было не слишком грустно… Сначала они это принимали с благодарностью, потом — начинали меня тихо за это ненавидеть… Мужчины не любят чужого благородства — отчего-то, они его называют словом «благотворительность»…

Я вернулась в Ленинград…

То есть, нет… Это уже был тогда Санкт-Петербург, хотя и очень сломленный новым названием, новым временем и новыми русскими…

Я стала преподавать сценическую речь и очень редко, но все же — жить светской жизнью: старший сын был еще не настолько велик, чтобы жить самостоятельной жизнью, а потому охотно оставался присматривать за младшим: ему нравилось быть Господом Богом, но не просто — а еще иметь хоть одного, но истинного верующего…

На одной из тусовок — ах, слово, взятое из моего детства, но теперь снова вошедшее в моду — я познакомилась с Игорем… Он был художником, которого время превратило в бизнесмена: красивый, речистый, умный и очень образованно-изнеженный… И я — влюбилась в него… Нет, я не влюбилась — я по-настоящему полюбила…

И в этой любви меня смущало лишь одно: фраза Ирки: «Если любовь есть — она будет всегда…»

Значит, если я полюбила Игоря — я никогда не любила Ирку? Как же так?

* * *

Его огромная старая квартира… Я приезжала туда сама — на ночь… И что? Я свободна, он свободен… И какая разница, кто к кому приезжает? С деньгами у меня постоянно были проблемы, но если я ехала поздно, я ехала на такси и платила всегда сама… Почему? Просто Игорь никогда не предлагал — а я не привыкла просить…

Эта огромная квартира… Мы сначала пытались… Пытались… Но ничего не получалось — он просто не мог… Не хотел… Нет, не мог: так мне было спокойнее думать…

Он долго рассказывал мне о подчинении, ответственности за нижнего, ответственности верхнего, говорил о БДСМ, из чего я понимала, что он чего-то хочет, но вот чего???

Интернет у меня дома был — я стала бродить по сайтам и читать, читать, читать… Таким образом, я узнала, что я не просто — а Нижняя Би… Очень смешно было читать — получалось, что вся моя жизнь, все мои мечты, все чувства — это всего два непонятных самой мне слова?

* * *

Автобус уже подруливает к конечной…

Я выхожу из автобуса и иду по долгой, долгой дороге…

Долгой, как моя жизнь…

Цветы? Они почти осыпались, но запах слез стал от них сильнее…

* * *

А потом я поняла, чего же хочет от меня Игорь… Он играл в некоего Господина, хотя — в нем страдала маленькая девочка: как в доме, запертом снаружи и уже политом керосином…

Да… В нем жила маленькая девочка…

Я приносила ему свои платья и одевала его в них… И потом мы целовались: долго, нежно и мучительно…

Это было так волшебно…

И звала я его не Игорем — а Ирой: он не возражал…

А потом он меня бросил — вдруг, сразу и жестоко. Просто, когда я приехала, сказал, что он любит одного мужчину, а я женщина. Все. Все. Все…

* * *

Денег на такси у меня не было — и я шла по ночному Петербургу к своему дому и думала о том, что меня уже бросали так… Бросали… Кто? Ира… Ира, конечно же… Ира… Милая моя, первая любовь…

И я плакала, не утирая слез — Ира… А я сразу и не поняла, что в Игоре жила именно ты…

* * *

Вот и кладбище… Сейчас, сейчас. Я подошла уже, пришла…

Две могилы рядом… Ирина Благова, Игорь Благов…

Они ехали на машине, авария, мгновенная смерть…

А я даже и не знала, что Ира тоже была в машине — мне просто позвонил новый друг Игоря и рассказал о печальной вести… И еще он сказал, что Игорь меня всегда любил…

* * *

Я кладу цветы на могилы, разделив цветы на два букета…

Цветы уже окончательно облетели… Остались только стебельки…

Но я ж ехала сюда не для этого — а для своих воспоминаний…

Начинается ветер… Осень, зябко… Молния, хотя и нет ливня… Вечереет — или это просто грозовые тучи?

Какая разница? Я иду по дороге: скоро будут ворота, автобус, моя обыденная жизнь…

Любовь…

Дети стали большими — они ушли… Но я их люблю…

Мужья? Я от них ушла — но я их и не любила… За что столько раз в себе у них просила прощение…

Ирка и Игорь… Брат и сестра… Сестра — и сестра в своем брате…

Ты была права, Ирка: «Если любовь была, она будет всегда…»

Только тебя я в своей жизни и любила, и люблю, милая…