Я часто путешествую… Не сказать, что очень люблю это делать — но приходится… У меня просто работа связана с командировками… Отели стали слишком дороги, да и шумно в них… Ну, что шумно — ладно, но вот дороги… Я уж не говорю, что швейцары — хамят, а в ресторанах подают вчерашние засохшие булочки, бесстыдно разогретые утром…

Поэтому — да и еще по многим причинам, о которых я скажу позже — я никогда… Практически никогда не останавливаюсь в отелях… Я стараюсь останавливаться у знакомых…

Один немецкий ученый — очень серьезный человек, наверное, с бородавкой над верхней губой — сказал, что если собралась компания из шести человек, то они обязательно найдут хотя бы одного общего знакомого… При этом — все шестеро из разных стран и говорят на разных языках…

Интересная теория… Спорная… Очень… Но я в нее верю — это как раз мой случай: я очень быстро нахожу знакомых, общих знакомых, знакомых знакомых и незнакомых вообще, но весьма приветливых людей… Вот, так и перекатываюсь по миру, быстро находя ночлег в разных странах мира у людей, которые становятся моими знакомыми… Точнее — не знакомыми, а объектами наблюдений, что — в сущности — одно и то же…

* * *

В этот дом я попал не случайно… О нем мне рассказал один мой приятель… Он так и сказал: «Ты просто обязан в нем побывать и пожить несколько дней…»

— Почему? — спросил я. — Что уж там такого необыкновенного?

Приятель нахмурился.

— Ничего… Ничего такого — просто там происходит непонятная мне шахматная партия… И сам я в ней разобраться не могу…

— Но ты же знаешь, что я не умею играть в шахматы… — заметил я.

— Да? Ах, ну да — постоянно об этом забываю… Но все равно — ты должен там пожить… Хорошо… Ты совсем ничего не знаешь о шахматах?

— Ну… Знаю по верхам историю их создания — если это не вранье, конечно. Знаю про 64 клетки. И еще знаю забавный термин — «Рокировка»…

Приятель расцвел улыбкой.

— Ну… — сказал он. — Про историю можешь не вспоминать, про количество клеток — тоже, а вот про рокировку — ни в коем случае…

— Почему? — удивился я.

Приятель не ответил — он опаздывал на последнюю электричку… У него странная манера ездить на последних электричках, автобусах, трамваях: так — как он говорит — он осознает всю непредсказуемость времени.

* * *

Гонг… Еще раз гонг… Еще раз… Значит, ужин… Или обед… Как-то я перестал ощущать время суток в этом доме — из своей гостевой комнаты на втором этаже я постоянно гляжу в окно, выходящее в парк, наблюдаю за движением листьев на деревьях и под ними и это меня гипнотизирует.

Ладно, пора спускаться на первый этаж, в столовую — стол уже накрыт…

Гонг…

* * *

В этом доме живут обедневшие аристократы… Богатство от них ушло пару веков назад, но аристократизм держится еще — правда, принимая довольно причудливые и карикатурные формы…

Итак, за столом уже все в сборе.

Хозяин дома… Господин — все его так и зовут «ГОСПОДИН», потому что если называть все его титулы и имена предков, которые запечатлены в его имени — то на это уйдет полчаса… Господину 66 лет, он никогда не работал…

То есть, он так говорит всем, что он не работал, но все знают, что работал он почтальоном, пока не вышел на пенсию…

Он довольно жилист, худ, подвижен, и в глазах его светится какой-то странный фиолетовый свет, как будто он всегда глядит на звезды… Говорят, что у Господина глаукома — но сам он отказывается в это верить…

Его жена — Госпожа. Томная тощая дама неопределенного возраста, сидящая и ходящая так, будто проглотила согнутую рапиру… Очень любит бигуди и драгоценности… Бигуди у нее есть, а вот из драгоценностей — только нитка фальшивого жемчуга…

Сын Господина и Госпожи — Сын… Он как родился сыном, так им и останется до смерти — такое вот предназначение… Сын с ним не пытается бороться — он просто иногда запивает горькую и признается всем в любви, что вообще-то в аристократических кругах не принято. Ему 48 лет и он классический музыкант, пианист. Очень любит играть Баха — самые сложные пассажи в его произведениях, но вот сами произведения не играет никогда.

Гувернантка. Она мулатка, весьма красива и молода, глаза тигрицы, пластика пантеры. Но все это — внутреннее, ибо внешне она под стать всей семье — очень чопорна и холодна. Она прекрасная актриса — и играет свою роль с достоинством, в 33 года выглядит на 27, что ее даже не радует — все в жизни она принимает как данность.

Все знают, что Гувернантка жена сына — когда у них родилась общая дочь, Сын на ней женился… Но этот факт настолько долго умалчивали, что он уже перестал быть фактом.

Дочь. Светлая девочка, 8 лет… Запуганная воспитанием она стала практически немой. Она никогда не говорит — говорят только ее глаза… Только глаза… Милая! Подними на меня глаза и скажи что-нибудь… Нет, она слишком занята едой…

* * *

Сам я ем очень мало… Правда, я много пью… Пил… Пью… Наверное, буду пить… Так что голод я испытываю крайне редко — в пиве много калорий… Я покупаю банки пива десятками, но в этом доме никто не пьет ничего, кроме старого красного вина, которое давно лежит в подвале… За обедом и ужином они пьют это вино, которое уже давно скисло и вкусом больше напоминает уксус…

Пиво я пью один…

И мне нравится, что на меня мало кто обращает внимания, я могу хоть лечь на стол — и ничего… Вот оно, аристократическое воспитание… В нем, как оказывается, есть не только недостатки…

* * *

Едят тут жадно… Очень жадно, но пытаясь сохранять этикет: то есть, не бросаются на блюдо с вареной картошкой, как в известной картине Ван-Гога, а чинно цепляют куски разваренного серого картофеля, купленного по дешевке у соседнего овощника-турка, кладут на тарелки севрского фарфора с отбитыми краями и едят, прикрывая рты руками — так не слишком заметно, что картошка рвется в рот, как ракета в космос… Жадность? Нет… Голод… И — утоление голода. Частичное утоление…

* * *

В этом доме принято переодеваться к ужину и обеду… Неважно, что переодеваются из одного рванья в другое — но это ритуал, который был соблюдаем веками, а оттого он ценен сам по себе, а не красотой или роскошью одежды…

В доме никто никогда не говорит — только иногда Дочка пищит своей единственной куклой — с фарфоровым лицом, обезображенным временем и чужими слезами, или Сын играет на фортепьяно… Иногда слышно, как Господин заводит патефон — он любит слушать старые пластинки, которые заезжены до того, что в них уже трудно отгадать мелодии…

Но паркет в доме, доски в доме, стены в доме, люстры с отбитыми хрустальными висюльками — все это разговаривает, поет, живет. Дышит…

Пыльные гобелены по стенам, местами порванные. Лягавые, которые травят зайца. Фазаны… Все это в пыли, все это из прошлого — но живет в настоящем: лица детей стали старческими, зайцы почти превратились в динозавров, охотники — скелеты… Или это только мне кажется? Мимолетное видение? Да… Наверное…

* * *

Шаги… В доме постоянно шаги. И кто-то, будто нарочно, раскачивает люстры… Ветер? Сквозняк? Но отчего же с такой злостью и так сильно? Я поднимаюсь к себе наверх — вокруг начинают хлопать двери, в коридоре — огромный золотистый круг… Мне так хочется подойти к нему. Но я вспоминаю слова своего друга: « Не участвуй ни в чем, просто будь сторонним наблюдателям. И еще — помни о рокировке… « Я пытаюсь не участвовать… Пытаюсь помнить…

* * *

Дочка заболела — у нее жар… К ней вызвали врача — старого, толстого и с огромным докторским саквояжем в левой руке — он левша…

Господин и госпожа перешептываются, так же как сын и Гувернантка…

«А… нет-нет, это было… Ш-ш-ш… Если этого нельзя, то… Диз… Диз… Дизентерия? Дезинфекция? А там по стене не таракан? Нет… Нет… Нет… оливковое масло… Но дорого… Микстуры тоже… Масло… Это не таракан?»…

Врач слушает Дочь в стетоскоп. Откладывает его в сторорону.

— Она умирает…

Все говорят глазами и смотрят на него… Как бы спрашивают…

— Нет, не от болезни… Она здорова… Но — умирает…

Сын не выдерживает.

— Погодите… Вы сами сказали, что она здорова…

Врач:

— Да… А вы считаете, что умирают только больные?

Сын:

— Ну, есть аварии, катастрофы… Это понятно…

Врач:

— Вы говорите о внешнем, а я — о внутреннем. Катастрофы случаются и внутри…

Сын:

— Да… Вот у Баха все ломается именно внутри… Вы помните пассаж?

Он напевает пассаж…

Гувернантка оседает на пол….

— Вы видели?

Она с ужасом глядит в огромное окно, выходящее в сад…

Все смотрят…

Там, в окне стоят Гувернантка и Дочка. Это они — только в немытом стекле их лица кажутся сумрачными. А фигуры размытыми…

Врач:

— Да, так бывает у смертельно больных — они видят себя…

Гувернантка:

— Да… Я понимаю… Но ведь и вы нас видите там, за окном? Доктор? И вы, Сын? И вы Господин?

Сын:

— Я ничего не вижу, кроме осыпающихся листьев…

Остальные пристально смотрят сначала в окно, потом на гувернантку…

Видят, все они видят… Но молчат… Хотя… Молчание — это же знак согласия…

Врач:

— Мы все отчасти смертельно больные… Все, без исключения… Уже с рождения мы знаем о том, что умрем…

Гувернантка:

— Мне плохо…

Она ложиться рядом с дочерью и крепко ее обнимает.

Господин:

— Экие нежности… Ребенок должен знать свое место… Помню, у меня была собака…

Госпожа:

— Это не та ли, которая тебе откусила мизинец на правой ноге? Ты еще огорчался, что она тебе новый сапог испортила? Тот, что тебе достался от дедушки?

Сын:

— У меня горе: у меня умирают жена и дочь… А вы про сапоги…

Гувернантка:

— Они уходят…

Все смотрят в окно — странные, заоконные Дочь и Гувернантка уходят от окна и растворяются в туманном парке…

Дочь:

— Мне легче… Мне лучше…

Доктор:

— Конечно, я ж тебе лекарства дал — вот тебе и лучше… А сейчас я тебе пропишу микстуру, таблетки…

Господин:

— У нас нет столько денег, чтобы платить за все ваши выдумки. Дети должны быть стойкие и сильные… Вот, у меня была собака…

Госпожа:

— Это не так, которая Сына покусала за то, что у нее попытался взять кусок хлеба из миски?

Господин:

— Та самая… Хорошая была собака… Сильная… А Сын сам виноват…

Доктор:

Я ж не про те микстуры — понимаю, что у вас денег нет. Дайте ей просто горячего чая…

Гувернантка:

— Да… И мне дайте — мне уже лучше…

Господин:

— А если лучше, тогда сама и чайник поставь, и сама завари — сама знаешь, где испитая заварка хранится… А хорошая заварка для вас будет вредна…

Сын:

— Я пойду играть Баха — он меня успокаивает…

Сын уходит — вскоре слышны гаммы и пассажи из Баха.

Гувернантка уходит заваривать чай.

Дочка огромными глазами смотрит в окно — там вновь стоят она и Гувернантка…

Дочка:

— Ну, посмотрите же… Пожалуйста…

Стонет…

Доктор:

— У ребенка жар… Оставим ее в покое…

Хозяин:

— Помню, была у меня собака… У нее тоже был жар…

Хозяйка:

— Это она нашу Служанку сожрала? Да?

Хозяин:

Служанка сама виновата — не надо рождаться служанкой для того, чтобы быть сожранной…

Хозяин уходит, Хозяйка за ним.

Дочка и Доктор смотрят в окно: по саду гуляют Дочка и Гувернантка.

* * *

Доктор:

— Ну, не лучше?

Дочка:

— Очень страшно… Но если бы не было страшно, было бы хорошо…

Доктор:

— Да… А ты забудь о страхе…

Раздается дикий крик, потом второй, третий…

Доктор:

— Что это?

Дочка:

— Это Господин Госпожу ремнем бьет…

Доктор:

— Да? А зачем?

Дочка:

— Ей это нравится… Она мне сама говорила…

Доктор:

— А зачем она тогда кричит, если нравится?

Дочка:

— А Господину нравится, когда она кричит. И еще ему нравится, что когда он ее порет, ей это нравится… Вот… Ему нравится то, что нравится ей и наоборот… Взрослые говорят, что это любовь…

Доктор трогает лоб Дочки ладонью…

Доктор:

— Жар спадает… А тебе все еще страшно?

Дочка:

— Нет, я успокоилась — и мне теперь хорошо…

Приходит Гувернантка с подносом, на котором чашки с чаем… 3. Для доктора, Дочки и ее самой.

Гувернантка:

— Ну, ей лучше?

Доктор:

— Кризис миновал… Попью чаю и пойду… А сахара у вас не полагается?

Дочка:

— Ну, вы ж знаете…

Доктор:

— Да… Просто постоянно забываю…

Не без мучений отхлебывает из чашки то, что трудно назвать чаем…

Доктор.

— История этого дома… История… Ах, история… Течение времени… Я стал просто стар… Сентиментален… Меня бросила жена… Дети отвернулись… Недавно потерял кошелек… Кошка сдохла… Сосед повесился. Друг сошел с ума…

Гувернантка:

— Да? Это и есть история нашего дома… Как все похоже… Верно?

Дочка кивает.

— Да… Просто короткая история нашего дома… Вы, наверное, писатель, Доктор?

* * *

Гонг… Гонг… Гонг… Это что? Ужин? Я никуда не уходил — просто стоял в сторонке и слушал… И все думал о том, отчего мне друг сказал о рокировке? Ну, рокировка… Это когда королева вне хода делает два или три хода и рыцари ее закрывают щитами со всех сторон… А на деле — не так… Рокировка — это когда одна занимает место другой. Что-то вроде вымещения… Неужели, это может быть? Неужели?

* * *

Ужин. Все за столом — Доктор тоже. Все молча едят картошку… И — пьют вино-уксус…

Доктор:

— А ведь в вашем доме некогда была убита девочка со своей чернокожей гувернанткой, если я не ошибаюсь?

Молчание…

Доктор:

— Так я ошибаюсь?

Сын:

— Я пойду играть гаммы — меня это успокаивает…

Сын убегает.

Слышны музыкальные отрывки из Баха. Вместе с гаммами.

Господин:

— Доктор. Зачем вы так будоражите сына? Он уже давно осознал, что поступил необдуманно…

Госпожа:

— Да, он же не думал, когда убивал… Не обдумывал…

Доктор:

— Так я что? Ничего… У вас хороший Сын… Не спорю. Но убил он зря — сами поглядите, что теперь приведения постоянно по парку ходят, у ваших окон стоят… Убивать можно, конечно. но — не в своем собственном доме. Приведения, приведения, стоящие у окон…

Господин:

— У наших окон никто не стоит — мы живем на втором этаже. А что тут происходит — это нас не касается…

Гонг…

Гувернантка:

— А почему, кстати, он убил мою старшую сестру вместе с моей племянницей?

Дочка:

— А у тебя была племянница? Это как? Моя двоюродная сестра? И ты мне никогда не говорила??? Значит, у меня есть сестра? Какая ж я счастливая…

Доктор:

— Была…

Дочка:

— Ну… Была… Раз она была, значит, она всегда и есть…

Гувернантка:

— Да… Так же, как и моя сестра… Если она есть где-то, значит — она и со мной есть, рядом…

Доктор:

— А что? Это логично… Закон сохранения энергии… Вот, у меня кошка умерла — но она всегда со мной: просто мне лень ее выкинуть на помойку…

Господин ударяет в гонг…

Прибегает Сын.

Сын:

— Так мы уже ужинали… Или это десерт? Правда, Господин? Это десерт? В честь Нового года?

Господин:

— Сейчас осень. Никакого десерта. Я просто случайно ударил в гонг…

Гонг.

Госпожа:

— Странно… А вы в него сейчас не ударяли…

Господин:

— Значит, он ударился сам… Это часто случается…

* * *

Дочка неотрывно смотрит в окно.

Дочка:

— Они опять здесь… Опять… Они не уходят…

Сын:

— Я никого не вижу! Никого! А вы что, кого-то видите?

Все кивают…

Сын:

— Неужели, их?

Все опять кивают.

— Но почему вы их можете видеть, а я — нет?

Доктор:

— Жертвы всегда прячутся от убийц…

Сын:

— Я не убийца! Просто мы поругались, и она покончила с собой, предварительно убив дочку…

Доктор:

— Ну, это все детали… Не было бы вас, мой дорогой, она бы жила долго и счастливо…

Гонг…

Господин:

— Ладно… Какая теперь разница — кто кого убил? Никакой…

Дочка: — Да, Господин…У меня теперь есть сестра…

Гувернантка:

— А у меня и есть, и всегда была…

Сын:

— Чего они от вас хотят? Чего? Только я нашел свое счастье… Только я успокоился и полюбил… Я обрел свою новую семью, которая хоть и похожа на прежнюю, но во много раз лучше… Так чего они хотят?

Гувернантка:

— Я не знаю…

Дочка:

— Мне опять плохо — моя сестра тянет руки через окно… Она меня душит… За что? Чего я сделала? Хххххххххххх….

Откидывается на подушки…

Господин:

— Надо идти наверх, у меня там есть несколько пластинок, которые я бы хотел послушать…

Встает, берет Госпожу под руку и уходит…

Доктор:

— Ну, если все живы — мне тоже пора. Спасибо за чай — ничего омерзительнее в своей жизни не пивал…

Сын:

— О… Вы его просто не пили с порошковым молоком… А я вот в детстве…

Доктору становится плохо — он открывает свой саквояж, его рвет… Потом он убегает.

Сын:

— Милые вы мои… Хорошие… Выключим свет и посидим в темноте…

Встает и выключает свет.

Комната — как аквариум. Наполнена голубым светом…

Гонг.

Сын:

— Давно надо его выкинуть, звенит, когда хочет… Никого не слушается… Никто ему не указ…

Гонг…

* * *

В окне — Гувернантка и Дочка… Они что-то беззвучно кричат.

Сын:

— Они здесь?…

Гувернантка:

— Да, милый… Мы уже здесь… Правда, Дочь?

Дочь:

— Правда…

Сын:

— Погодите… Так это вы? А там, в окне — я ж теперь вижу… Я вижу… Как? Это?…

Гувернантка:

— В окне — это они, а здесь — мы. Милый…

Дочка:

— Да… Теперь мы здесь и всегда будем с тобой… Папочка…

* * *

В окне видны Гувернантка и Дочь… Они жестикулируют, беззвучно кричат, пытаются разбить стекло — тщетно…

Сын:

Теперь мне плохо… Я пойду поиграю Баха, ладно? А потом я вернусь и мы никогда больше не будем расставаться… Можно?

Гувернантка:

— Можно, милый…

Дочь:

— Папочка, мы тебя ждем…

* * *

Сын убегает — слышна музыка Баха… С верхнего этажа слышен патефон — Господин слушает пластинки… Музыка смешивается…

* * *

Гувернантка и Дочь подходят к окну — там стоят их отражения.

Они гордо улыбаются, переглядываются и уходят вглубь комнаты…

Те, кто за окнами — Гувернантка и Дочь — кричат, жестикулируют, но их сносит ветром, как осеннюю листву…

* * *

— Теперь ты понял, отчего я тебе говорил о рокировке? — спросил меня друг…

Он просто навестил меня в том момент, когда я набивал свой рюкзак, готовый к отъезду из этого милого, хотя и странного дома…

— Конечно, понял… Ты ж сам сказал — Рокировка… Перемена мест… Чего тут непонятного?

— Но ты понимаешь. Что это реально?

— Понимаю…

— Ну? Подумай сам! Я ж не просто так хотел, чтобы ты понял все сам… Ты понял? То есть — перемена мест… То, что я так давно тебе пытаюсь предложить… Ну же?

— Бог… — сказал я. — Все я понял давным давно… И не надо мне объяснять такие примитивные вещи… Извини, если я как-то меняю твои планы и не подчиняюсь твоим желаниям, но… Знаешь, я не хочу становиться опять живым человеком — мне больше нравится оставаться привидением…

Гонг…

КОНЕЦ