… Вообще, прицепилась ко мне одна песня — ну, так бывает часто, что цепляется как репей за штаны…

Так вот… Песня прицепилась…

Главное, уверен, что текст я ее перевираю и дальше двух строчек не помню — но прицепилась же…

Где я ее слышал — тоже не помню, хотя и пытался вспоминать: но в мозгу какие-то обрывки, как облака во время тумана…

Ладно, это не главное…

А что главное? Ну, песня главное — хотя и не по тексту… Текст там другой, я уверен… Но прицепилась же…

«В воскресенье, в день воскресный,

Нельзя в поле работать…»

Не работать — а работАть…

Работать — это так, ерунда синильная, а вот работАть — это серьезно напрягаться…

Может, тогда, когда песня написана — крестьяне и работали по выходным, но никак на работАли… Им нельзя было… Закон такой был… Царский указ… Повеление свыше…

А когда ко мне эта песня прицепилась — вспомнилось мне нечто…

То есть, когда нечто вспоминается — значит, тебе пришел каюк, и это сладкие воспоминания той жизни, которую ты уже успел к данному моменту прожить… То есть, то что успел прожить — то и вспоминается, а чего не успел — на то и не надейся…

А я многого чего успел прожить к настоящему времени — нате вам…

Воскресенье было…

Точно, воскресенье…

Солнце светило еще, птички пели — и им выходной, да и солнцу тоже…

— Алеша… — попросила мама. — Ты за картошкой не съездишь в Пушкино на рынок?

Мой папа часто маму поддевал из-за этой отрицательной формы… Ну, пришли гости, а мама сразу: — Вы чаю не попьете?

— После такого призыва мертвый попьет, а живой откажется… Фира! Сколько раз тебе повторять?

Но мама была неуязвима в своей гармонии с вечностью: у нее были собственные представления о жизни… Поэтому она так и не отказалась от своей привычки спрашивать все, начиная с «не»…

Ехать мне, конечно, было лень… Тем более, на электричке — ее ждать надо было с час…

Но вот на велосипеде до Пушкино было минут 15…

А потом — меня уже давно на улице заждались… Ну, наша, местная шпана…

Короче, я согласился…

Не как папины приятели, которые всегда вежливо отказывались от чая и пили водку…

Мама мне дала сетку — ну, авоську, по-тогдашнему — ее папа сплел в психбольнице, где он лечил себе нервы именно этим — плел сетки… Он весь дом потом завалил сетками, все наши знакомые ходили с этими сетками, он меня даже пытался научить, но после первой сетки у меня началась истерика…

— Ладно… — сказал я, взял деньги и поехал …

Шпана местная меня любила — а за что, и теперь не пойму… Я ж был дачник — а дачников они регулярно били… И били с их папами, бабушками и дядями…

Но я у них проходил в другом табеле о рангах — сам не знаю, в каком…

Они меня ждали у моего тупика, который кто-то очень красиво назвал — «Туп. Чернышевского»

То ли Чернышевский был туп, то ли — он находился в вечном тупике: об этом история скромно умолчала…

— Леха, ты куда гонишь? — ласково спросил мой приятель по кличке Мамонт: ему и велик доваривали, чтобы тот не проседал… Мамонт был очень приятный и добрый: раз, когда его хотели побить в поселке, он начал вырывать камни с бордюра: он выворачивал их, как шоколадки из обертки…

— Мама попросила купить картошки в Пушкино…

— Так… — задумался Мамонт. — Мы тебе в этом поможем… Правда, пацаны?

Пацаны утвердительно тряхнули буйными головами…

Ехали мы минут 7, там — между Пушкино и Заветами Ильича, где я и жил, было картофельное поле…

— Пацаны! — сказал Мамонт. — Копать надо быстро!

Пацаны понуро стали копать, опуская русые чубы в жирный чернозем…

За минуты две дело было сделано — у меня в авоське было очень много картошки причем настоящей, нерыночной…

— Ладно… Ты картошку отвези домой, а мне деньги дай — мы в магазин смотаем. Встреча — на косогоре…

Я безропотно выполнил его приказание, или просьбу — не знаю… Но — выполнил…

* * *

Картошку я маме привез…

— Ух, ты… — сказала она, взяв авоську в руку… — Как ее тут много — там что, цены упали?

— Упали, — соврал я. — Там теперь не цены — а копейки… Правда, я у друзей занял…

— Сколько? — спросила мама.

— Рубль…

— На тебе рубль — долги надо отдавать… — сказала она и протянула мне бумажку…

* * *

А потом мы сидели на косогоре и пили «Сидр»…

Стоил он по тем временам 98 копеек — притом, что бутылка стоила 18….

Вот, тогда Мамонт и запел:

«В воскресенье, в день воскресный»…

А потом начал рассказывать свою любимую историю — как он спал с продавщицей мясного отдела и во время страсти сумел ей серьгу с бриллиантом с уха сорвать…

Сидр слабо шипел, как змея, попавшая под трактор…

Темнело….

А я сжимал бумажный рубль в кармане и думал о том, что завтра неминуемо наступит понедельник…