Вот я и умер. Это случилось неожиданно. Принимал ванну, а сердце остановилось. Тепло мира сразу отступило, как будто с меня содрали кожу. Я перестал ощущать горячую воду. Её плотность не воспринималась моим грузным телом. Запах жасмина, источаемый пеной, больше не щекотал ноздри. Глаза не видели переливчатость мыльных пузырьков, покрывающих поверхность воды. Мелкие детали ускользали — теперь я мог смотреть на ванную комнату сразу со всех сторон. Непостижимо! Я, конечно, испугался. Осознал, что возврата нет. И тут же обрадовался: то, что испугалось, живёт. Это открытие поразило меня, и после короткого испуга наступило желанное облегчение. Возможно, я был всё ещё отягощён земным существованием, парения не случилось, и вскоре пришлось наблюдать следующую картину.

В дверь постучала жена. Сегодня мы здорово поссорились, и она, как всегда в таких случаях, не разговаривала со мной. Я пользовался её временным дистанцированием и наслаждался уединением. Видимо, ей показалось странным, что в ванной установилась необычная тишина. Дверь открылась, она подошла ближе и увидела опущенную на грудь голову, возвышающуюся над поверхностью воды.

— Миша, — тихо произнесла она, — что с тобой? Ты умер?

Как это она сразу поняла? Неужели ждала, когда скончаюсь? А я нестарый ещё.

Отсутствие живого выражения на лице и некоторая синюшность кожи подтвердили предположение жены. Я приготовился внутренне утешать её, но она не закричала. Даже не заплакала. Она выглядела очень деловой. Приложила пальцы к шее. Удостоверилась, что пульса нет. Раскрыла пальцами веки, заглянула в зрачки. Взяла с полки запотевшее маленькое зеркальце и поднесла к полуоткрытым губам, затем к носу. Положила зеркальце на место и вновь обернулась к трупу.

— Не думала, что так мерзко поступишь со мной.

Я опешил.

— Эгоист! Законченный! — припечатала супруга. — Это надо же! Взять и помереть! Как специально!

Она нервными зигзагами передвигалась от раковины к унитазу и обратно, обходя стоящий посредине табурет. Гневно бросала взгляд на ванную, заполненную водой и свежим трупом мужа. Потом внезапно остановилась, запустила обе пятерни в волосы, разлохматила их. Уставилась в пол и методично начала выдёргивать единичные волосы, стряхивая их в раковину. Такой я её никогда не видел. Всё ещё находясь в прострации, она тихо воскликнула:

— Подлец!

Мне нечего было ей ответить.

— Нашёл время!

Хм, я смерть не заказывал.

— Как жить теперь?!

Вот это другой разговор.

— И кто будет оплачивать твои долги?

Упс! Про них-то я и забыл!

— Идиот!

Согласен.

— Теперь тебе хорошо…

Ещё не знаю.

— А мне что делать?

Не знаю.

Она села на табурет и всё-таки заплакала. Плач смягчил её. Я понимал, что Шура льёт слёзы не по мне. Наверное, сразу после смерти, души не улетают в рай. Я не утратил способность чувствовать. Мне стало стыдно. Да, я подлец. Признаю. Взял у друга огромный заём под проценты и умер. А незадолго до сегодняшнего скорбного события купил новый «Мерседес». Через неделю после покупки разбил его. Застраховать не успел. Потом захотел оборудовать личный кабинет. Присмотрел мебель старинную, дубовую. Переплатил хозяевам немало. Кабинет знаменитого писателя. Завтра должен был ехать за мебелью в Репино. Хотел сделать жене сюрприз и не говорил ей, чей кабинет и откуда. Заплатил вперёд — решил застолбить, чтоб не досталось другому покупателю. Теперь ни мебели, ни денег. По договорённости с издательством я принялся писать очередной роман. Начал первую главу. А из всего, взятого в кредит, осталось несколько тысяч долларов, припрятанных в надёжном месте, о котором Шура понятия не имеет. А всё остальное прошляпил. Она говорила мне об этом, когда мы несколько часов назад ссорились, но тогда я упрямо опровергал все обвинения.

Шура плакала и проклинала меня. Стало обидно. Я всё же умер, а об умерших плохо не говорят. Видимо, супруге это правило неизвестно. Она покинула ванну и отправилась на кухню сообщать по телефону о случившемся. Я никак не мог отделаться от обиды. Она совсем не любит меня. Вместе мы прожили двадцать три года и никогда не думали о разводе. У нас не было детей. Я умолял жену прерывать беременности. Мне нужно было без помех закончить университет. Потом у Шуры не получалось беременеть.

Супруга прошла из кухни в спальню, захватив с собой телефон. Я отправился следом. Она легла на постель поверх одеяла, закрыла глаза и прерывисто вздохнула. Хотел подсесть к ней на кровать, но что-то стало со мной происходить. Я почувствовал необычайную лёгкость, и приблизиться к кровати не удалось.

Какой-то силой я был вознесён в неведомое мне простанство. Я находился в центре круга. Передо мной, двигаясь по этому кругу, предстали явные сцены из жизни людей. Увидел жену, пытающуюся уговорить санитаров забрать труп из ванной. Те не соглашались без дополнительной платы. Столько денег у Шуры не было. Пока она по телефону пробивала бесплатную доставку трупа в морг, прошло два дня. Из-за вони в квартире невозможно было находиться. Шура ночевала у соседки, которая одолжила ей денег на кремацию. В крематорий вместо ожидаемых пятидесяти восьми человек пришло только десять. После сожжения тела все быстро разошлись. Никто не предложил вдове свою помощь. Шура вышла из крематория с урной в хозяйственной сумке. Возвращаясь домой и проходя мимо мусорных баков, сунула урну под крышку одного из них.

Она звонила в издательства, которые публиковали мои книги. О переиздании не могло быть и речи — не тот уровень. Через несколько дней пришёл друг-заимодавец и потребовал срочный возврат долга. Он назвал сумму в полтора раза превышающую фактический заём. Слёзы и причитания Шуры не пронимали его. Я увидел, как в счёт оплаты долга была продана квартира, мебель и все ценные вещи. Этого оказалось недостаточно заимодавцу, хотя фактический долг с процентами был уже оплачен. Он предложил моей жене работу уборщицей на своей вилле. Она приняла предложение и работала в его доме полный день, получала обед, униформу и деньги на проездной билет, остальное высчитывалось из зарплаты в счёт погашения, якобы оставшегося, долга.

На этой работе Шура не смогла продержаться больше полугода. Она устала спать на вокзальных сиденьях и подмываться водой из раковин общественных туалетов, на которые тратила деньги, предназначенные на проезд. Вместо метро пользовалась трамваями, ездила с пересадкой и почти всегда без билета. Постоянно схватывалась с конролёрами. Она пообносилась, стала неряшливой. Хозяин, недовольный её внешним видом, уволил Шуру. Она попробовала пожить среди бомжей, став одной их них. Заболела, кочуя по холодным улицам. Попала в лечебницу с воспалением лёгких. Соседка по палате прониклась к ней сочувствием. Выписались одновременно и отправились в деревню. В деревне она вычищала навоз из-под коров, сажала и пропалывала огород, убирала двор частной фермы. От непосильного труда у Шуры открылось внутренее кровотечение. Снова она оказалась в больнице. Была прооперирована. Ослабленный организм не смог справиться с послеоперационными осложнениями, и Шура умерла.

И опять чудесной силой я был возращён в спальню. Увидел лежащую жену и понял, что мстил ей, вовлекая в зависимость от меня. Уготовил Шуре тяжёлую судьбу. Скрытое злорадство сейчас стало явным. При жизни мне казалось, я содержу жену, она живёт за мой счёт, как паразит. А она была хорошей женой. Единственное, что не нравилось в ней это — ворчанье. Теперь я понимаю, то были наставления, предупреждения, призывы пересмотреть мои решения. Она обеспечивала мне беззаботную жизнь дома, а я оставил её ни с чем. Она была внимательна ко мне. А я за ворчанье наказывал отсутствием близости. Я упустил свой шанс понять и полюбить жену. А мог бы любить её просто за то, что она рядом. Шура-Шурочка, как трудно жилось тебе со мной! Как тяжко тебе придётся без меня!

Весёлой мелодией заиграл телефон. Шура, поднесла трубку к уху и, не открывая глаз, произнесла:

— Алло.

Громкость была хорошей, и я мог слышать голос звонившего.

— Шурик, ты одна?

— Да, Борис. Я теперь навсегда одна.

— А что такое?

— Миша умер.

— Так неожиданно!

— Да. Оставил меня на произвол судьбы.

— Почему?

— Помнишь, я тебе рассказывала, в какие долги он влез, надеясь написать бестселлер и получить за него несколько сотен тысяч долларов? Какое безрассудство!

— Безрассудство… Ты не горюешь о нём?

— Нерадостные перспективы заслоняют скорбь, — она снова вздохнула.

— Шурик… я понимаю, что не во время… Шурик, выходи за меня замуж.

Жена открыла глаза, в них отразилось недоумение.

— Что ты, Борис! Мы же школьные товарищи!

— Шутишь? Именно с той поры ты мне и нравишься.

— Нет, я так не могу.

Я чуть было не крикнул от досады! Она должна согласиться!

— Нет, я так не могу, — повторила Шура.

— Хочешь, я сделаю предложение официально?

— А что с долгами?

— Шурик, в этом нет твоей вины. Не ты задолжала. Предлагаю продать квартиру до того, как появится кредитор. Я продам свою. Возьмём деньги в охапку и уедем в другой город. Давно хотел переехать поближе к природе. Как, Шурик? Соглашайся.

— Я тебе перезвоню, Боря.

Шура отложила телефон, села на кровати и задумалась.

Со мной происходило что-то неладное. Снова стал ощущать поднимающую лёгкость, но скорбные мысли и беспокойные чувства удерживали меня внизу, и воспарить не получилось. Я должен спасти свою жену! Каким-то образом мне удалось расположиться напротив неё. Приготовился признаться Шуре в своей глупости, мстительности и нелюбви к ней. Необходимо было уговорить её принять предложение Бориса. Знал, что она меня не видит, но надеялся, что услышит. Я встал перед ней на колени и начал говорить. Сознался в своих эгоистичных намерениях, в том, что использовал её в качестве домохозяйки для обеспечения удобства в быту. Она была мне мамой, работницей, кухаркой и уборщицей. Со временем в качестве любовницы воспринимать её не смог. Представление, что сношаюсь с матерью обрубало желание. Я искал причин избегать близости с ней и утешался нередкими любовными связями. Признаюсь, я — негодяй, лишил свою супругу семейного счастья, детей и любви. И чтобы восстановить порушенное, она должна выйти замуж за Бориса.

Шура сидела неподвижно, по-прежнему мысленно уйдя в себя. Она не слышит меня! Я подвинулся к ней совсем близко и коснулся её руки. Шура чуть вздрогнула, смешно моргнула глазами и заволновалась. Я решился на большее. Подошёл к ней вплотную и обнял за плечи. Теперь её голова находилась на уровне моего солнечного сплетения. Если бы я был в теле и в здравии, то лицом она уткнулась бы мне в живот. Она сидела, я стоял перед ней. Гладил её плечи и спину. Я старался. Остатки человеческого тепла, которые ещё не исчезли, направил на супругу. Шура заплакала.

— Миша, я знала, что ты любил меня.

Нет! Не то! Шура, не любил!

— Ах, что это я! Знаю, что любишь меня и сейчас.

Не люблю! Жалею! Пожалуйста, позвони Борису!

— А я придиралась к тебе. Прости.

Не придиралась! Ты всегда была права. Прощать не за что. Ты меня прости.

— Я чувствую тебя… очень близко… как будто обнимаешь меня… В жизни ты никогда этого не делал. Прости, что не давала повода для ласк.

Что ты говоришь, Шура! Перестань! Звони Борису!

Лёгкость, отрывающая меня от земли, набирала силу. Я крепко держался за Шуру. Наконец, она взяла телефон.

— Борис, я решила.

— Хорошо! Мы будем счастливы, вот увидишь!

— Борис, я люблю его.

— Кого?

— Мишу.

— Шурик, он умер. А до этого очень некрасиво поступил с тобой. Жестоко, можно сказать.

— Борис, я люблю Мишу и не могу принять твоё предложение.

— Шурик, ты подумай хорошенько. У нас в запасе несколько дней. Я подожду.

— Борис, моё решение окончательное. Спасибо тебе. Пока!

Лёгкость превозмогла мои усилия, я стал постепенно удаляться от Шуры. Слышал, как позвонили в дверь. Видел, как в квартиру вошли санитары, прошли в ванную, оценили обстановку и потребовали оплату своей бесплатной услуги. Успел заметить несчастное лицо Шуры, услышать её бесполезные доводы, просьбы и моления. Санитары ушли, и до меня донеслись неутешные рыдания жены. Я отходил в мир иной без радости и с чувством вины.

21 декабря 2007 г., Фризойтэ, Германия