«И в горечи, спорившей с горечью моря,
Он шел с небольшою толпой облаков
По пыльной дороге на чье-то подворье…»

Б.Пастернак

«Увы! Повсюду таская с собой тело и сознание, вы болтаете всякую чепуху, обманывая доверчивых простолюдинов. Но наступит день, когда за все это вам придется отведать железную палку, и все, кто еще не покинул дом, будут брошены в мир асуров[1]!»

Линь Цзы Лу

Был он настоятелем одного из храмов. Храм ему достался полуразрушенный, требующий серьезных восстановительных работ. Немалых трудов стоило собрать разбредшуюся за время советской власти паству, и деньги начал собирать потихоньку на реставрацию стен и купола. Крестил, венчал, отпевал, освящал жилища, исповедовал, помогал советом и прочая… В общем, выполнял свой долг с божьей помощью, как только мог.

Иногда наведывался в Москву: с ящиком на животе шел по электричке — собирал пожертвования. В столице навещал знакомого отца Константина: «Доброго здоровья, батюшка!» — приветствовал. «А-а, отец Тихон! Здравствуй и ты! Здравствуй-здравствуй, проходи-проходи!» — отвечал, бывало, отец Константин.

Садились батюшки друг напротив друга и вели богоугодные беседы. В основном говорил отец Константин, рассказывал всякие новости о делах божьих, о перестановках в эшелонах церковной власти, о своей пастве, о новых мыслях, пришедших не так давно на ум, о мирских проблемах… В частности, возмущался (если, конечно, это слово вообще можно употребить по отношению к лицу духовному) по поводу сектантских настроений в отечестве, а также обращал внимание на растущее влияние иных конфессий. И что молодежь-де увлекается «кришнами» да «буддами» (прости, Господи), да еще какими-то неизвестными доселе американскими богами (спаси, сохрани и помилуй!), и что смешно это все и грустно одновременно. «Православные буддисты! Это же надо!» — качал, усмехаясь головой, отец Тихон. «Да, Тихон, православные буддисты — это смешно, хоть и грешно смеяться над ними, а что поделаешь, иной раз и согрешишь…»

«И у нас стали появляться эти буддисты, — говорил отец Тихон, — они за грибами к нам в Тверскую губернию приезжают — молодые, красивые, лысые, кое-какие — с косичками смешными, серьги в ушах, а у одной девочки, помню, даже нос и бровь пробиты».

«Если бы только нос и бровь, если бы только уши», — продолжал отец Константин. «У них другие места пробиты, такие, из-за которых они как сосуды дырявые, не могущие держать в себе то, что им предназначено Отцом Небесным. И потому хранят в себе лишь пустоту. Но в пустоте какой резон? Ничто и есть ничто».

«Да, форма лишена смысла без содержания, а содержание — без формы», — блестел глазами отец Тихон. «Им бы в мастерскую — в лоно Церкви Господней. Укрепиться во Иисусе Христе — заделать дыры эти, наполниться благодатью Божьей…»

«Ведь как забавно все же, пращуры, прадеды, деды, многие поколения жили в православии. Все кругом пропитано насквозь божьим духом. И небо, и земля в России православные. И лес, и деревня, и город — все стоит на вере в Господа нашего Иисуса Христа. Да и люди — чем не ростки земли этой? Так же пропитаны духом православным до мозга костей и не в одном колене. Казалось бы, живи в мире с традицией, чти обычаи предков и будет процветать отечество. Нет! Идут от него, фигурально говоря, за тридевять земель — чуда ищут в дебрях чужестранных. А оно здесь, под носом; открой глаза и гляди сколько душе угодно. Но не понимают, скитаются по миру, собирая блестящие эфемерные камушки. В этом видится еще одна причина бед наших. Ну, да Бог с ними…»

Как-то, в один из дней, отец Тихон опять приехал в столицу по делам: ходил по городу, совершал кое-какие покупки в церковной лавке, просто прогуливался, заходил и к отцу Константину, но не застал. К вечеру, даже к ночи, собрался ехать обратно на одной из последних электричек.

Перекусив в привокзальном буфете, отец Тихон двинулся по направлению к перрону. И тут чуть было не наступил на книжицу, которая, как на зло, оказалась прямо у него на пути. Отец Тихон был достаточно тверд в своей вере для того, чтобы не подбирать что попало. Но, неизвестно почему, — ну бывает такое, когда знаешь, вроде, что ни к чему делать то и то, а делаешь, — поднял книжку. Перевернул к себе титулами и прочел: «Дзен. Ослы не выдерживают пинка дракона. Записи бесед наставника Линь Цзы.»

В этот момент электричка издала звук, какой обычно издают электрички за минуту перед отправлением. И отец Тихон поспешил на поезд. Книжица же, видимо автоматически, была сунута в сумку, висевшую на плече.

Раньше, возвращаясь домой на последней электричке, отец Тихон не читал. Любимым занятием было смотреть в окно, за которым, как правило, почти ничего не виднелось, кроме неясных темных фигур деревьев, будто сплотившихся к ночи в одно растительное целое, за границей которого угадывались бескрайние родные «теплые» русские пространства, зовущие своею темною тайной и ею же, этой непроглядной таинственностью, пугающие и позволяющие ощутить себя в электричке, как у Христа за пазухой, где ему, отцу Тихону, и положено находиться по вере его и по долгу службы. Но в этот раз тьма за окном не вызывала у него интереса. Причина была в следующем: отец Тихон размышлял. Думы его были обращены к одному маленькому, но существенному, по его мнению, несоответствию в Новом Завете. И хотя с самого утра он гнал от себя эти мысли, сейчас, сидючи в полном одиночестве в вагоне, уносящем его все дальше от Москвы, они, мысли, завладели-таки им и увлекли настолько, что любимое занятие — смотрение в окно — ушло даже не на второй, но на третий или, может быть, на четвертый даже план.

«И так углубился он в мысли свои,
Что поле в унынье запахло полынью.
Все стихло. Один он стоял посредине,
А местность лежала пластом в забытьи.
Все перемещалось: теплынь и пустыня…»

«…Не время было еще для собирания смокв.» Не время…

«Он шел из Вифании в Ерусалим,

Заранее грустью предчувствий томим…»

«Заранее, значит, предчувствовал, знал, что случится, грустил, не имел возможности выбирать, был-таки не свободен… О, Боже, что ж это я себе позволяю? Грех-то какой..!»

Но червь сомнения проник уже глубоко. Нельзя было остановить работу мысли.

«Смоковница высилась невдалеке,

Совсем без плодов, только ветки да листья…»

«Пошел, не найдет ли чего на ней; но пришед ничего не нашел, ибо не время было для собирания смокв…» Еще не время. «И сказал ей: отныне да не вкушает никто от тебя плода вовек…»

«По дереву дрожь осужденья прошла,

Как молнии искра по громоотводу.

Смоковницу испепелило дотла…»

«Посмотри, смоковница, которую ты проклял, засохла…»

А ведь «не время было для собирания смокв», не время. Выходит, что это чудо — демонстрация могущества? Не мог же Он не знать, что еще не время для собирания. А если знал, то почему убил дерево? Ох, Господи, прости меня грешного, прости, сохрани и помилуй за думы эти!

И вновь: но, все-таки, зачем? А? Если все предвидел, значит и это тоже. А может быть, это есть Его единственный и сознательный греховный поступок, дабы показать, каким будет наказание за этакое чудо. Нам в назидание, чтобы помнили о предстоящей расплате за грехи наши и не делали бы безгрешный вид, но молили бы о прощении и сами бы прощали тех, которые нас распнут, проклянут, испепелят.

Но, с другой стороны, Он ведь — сам Господь и, ну хоть как ты не поверни все дело со смоквами, в голове не срастается то, что Господь мог совершить пускай поучительный, но, тем не менее, греховный поступок.

Здесь у отца Тихона делался клин в голове. Приводил, конечно, он себе много доводов, которые, вроде бы, с легкостью ставили все на свои места. И что, мол, смоковница — это метафора, а на самом деле речь идет о тех праздно живущих, которые не дают жизнетворческих плодов, но проводят время лишь в накоплении иллюзорных ценностей — украшений, богатств. А Господь может в любой момент спросить: «Для какой ты корысти? Какая мне радость в твоем столбняке? Я жажду и алчу, а ты — пустоцвет…» Но здесь возникало другое, — что, мол, если Он говорит «Прощайте и прощены будете», то почему сам не прощает смоковницу, которая-де праздно живущая метафорическая сущность, не имеющая возможности плодоносить по причине не подошедшего еще времени.

Пытался отец Тихон убедить себя и в том, что несоответствие в Святом Писании невозможно, а вполне возможно несовершенство его, отца Тихона, мозга. Но, как ни старался отбросить сомнения, как ни молился, как ни убеждал себя в том, что нечистый искушает его, что грех великий думы такие разводить, ничего не мог поделать с клином в голове, который словно состоял из одного только слова: «неувязочка».

«Еще не время было для собирания смокв». Еще не время…

Здесь-то и решил батюшка отвлечься от греховных мыслей. Почитать что-нибудь. Полез в сумку и, ясное дело, наткнулся на брошюру «Дзен…» И даже несколько обрадовался тому, что есть у него эта книжица, не имеющая отношения к так сказать основной канве его мыслей…

«…Испражняйтесь и мочитесь, носите свою обычную одежду и ешьте свою обычную пищу, а когда устанете — ложитесь спать. Глупый будет смеяться надо мной, но умный поймет! Как сказал один древний мудрец, «внешней практикой занимаются только упрямые дураки…»

«Однако!» — почесал в бороде отец Тихон.

«Будьте хозяином любой ситуации, в которой вы окажетесь, и тогда, где бы вы ни находились, все будет правильно. Объективная ситуация уже не сможет управлять вами, и если даже случится так, что из-за дурной кармы, накопленной в прошлых перерождениях, вы совершили пять неискупимых грехов и оказались в вечном аду, ад сам превратится в океан спасения…»

Здесь святой отец перекрестился трижды и три раза прочел «Отче наш», надеясь, что достаточно отвлек себя несколькими фразами из ложной книжки. Но каждый раз, дойдя в молитве до слов «…и не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого…», вновь ощущал в себе занозу, но теперь не из одного слова «неувязочка», а, отчего-то, из двух — «маленькая неувязочка». «Маленькая» как-то совсем выбивала из колеи, потому что в голову приходило какое-то «выеденного яйца не стоит», а это уже совершенно никуда не годилось, ибо Святое Писание требует отношения несколько другого.

Поймав себя на опять разыгравшемся греховном внутреннем рассуждении, отец Тихон погрузился в чтение, решив, что надо отвлечься еще на какое-то время:

«Изучающие Путь! Для того, кто сейчас находится здесь, одиноко сияющий ясным светом и слушающий, — для этого человека нигде нет преград…» У батюшки побежали мурашки по спине. »…Он странствует по землям разных государств, повсюду спасая своим наставлением живые существа, и где бы он ни был, он никогда ни на одно мгновение не отходит от своей истинной природы…»

«От природы, значит. Ну-ну. Так-так», — отец Тихон послюнявил палец и перевернул страницу.

«…Лишь потому, что вам не хватает веры в себя, ваши мысли устремляются в поисках истины вовне себя; потеряв свою собственную голову, вы ищете ее в другом месте и поэтому не можете обрести самоуспокоение…»

В этот момент, громыхнув дверью, в вагон вошел милиционер с автоматом. Он обшарил красными глазами сидения, заглянул под них, прошел мимо попа, вернулся к нему и как-то нагло и с подозрением уставился в лицо: прямо между глаз упер взгляд. Есть у милиции такая манера — глядеть человеку в переносицу. Тому кажется, что глаза в глаза, а на самом деле милиция в глаза не смотрит, милиция прицеливается, давит авторитетом автоматического взгляда прямо между глаз гражданину, словно лелея воображаемое «яблочко» — центр мишени. Отец Тихон отвернулся к окну. И возрадовался в себе: высоко в небе неслась в одну сторону с электричкой половина луны, похожая на спокойный светлый лик, будто повернутый немного и склоненный эдак набок в эйфорической, или нет — божественной, печали, освещенный невидимым источником благостного неземного света. А под ней — огромные поля, выскочившие вдруг из-за непроглядной неровной стены леса. Красота! На мгновенье отцу Тихону показалось даже, что там, за полями, море. И что луна отражается в нем, оставляя светлую дорожку… Но тут снова громыхнула дверь (ушла ни с чем милиция), и святой отец, очнувшись, понял, что смотрит он на луну, расфокусировав взгляд, и что поэтому их, лун, как бы две. И что нет никакого моря и никакой светлой дорожки тоже…

«…отражаясь в вещах, проявляет свою форму, как луна в воде.» Прочел в брошюре и вздрогнул: «Надо же! Вот совпадение! Спаси и сохрани! Что же это получается: там «неувязочка», а здесь — «совпадение». И тут же: «Отче наш, иже еси…» — начал было причитать, но вдруг остановился, вспомнив про «упрямых дураков, занимающихся внешней практикой». Попытался отогнать от себя эту мысль из чуждой книжонки. Удалось. Взамен заныл в мозгу старый гвоздь — смоковница, от которого хотел защититься луной и полями, взглянув за окно, но светлый лик исчез за тучей, а просторы опять загородились массой деревьев, похожей на огромный рулон черной бумаги, раскатанный стоймя вдоль железнодорожного полотна и нарочито неровно оборванный сверху на всем своем протяжении…

До самой Твери отец Тихон читал «Линь Цзы», не отрываясь, сочтя это занятие наименьшим злом из всех имеющихся у него в наличии.

Тихоня. Так его и звали с самого детства: Тихоня. Для Тихона был мелковат; для Тишки — сложноват; для Тихони — в самый раз. В драки не лез, за девчонками не бегал, в учебе успевал так себе. Зато хорошо рисовал. После школы учился в «строгановке». Рисовал и продавал: на Арбате, на вернисажах всяких. Ясное дело, круг общения — богема. С умницей-красавицей совершенно сумасшедшей вместе оказался каким-то образом в Праге. Там тоже рисовал и продавал прямо на Карловом мосту, продавал и рисовал. Все бы хорошо, не влюбись Маша в американца. Кажется, он был фотограф или модельер… Короче, уехала Маша с янки в далекий город Нью-Йорк — ни слуху, ни духу. Тихоня запил. Рисовать бросил. Ходил даже в церковь — просил Боженьку вернуть любимую, но где там! Страдал, в общем, сил нет как. Все проделал, что положено в таких случаях: вскрыл вены пару раз, поплакал в голос, напившись до изнеможения (сколько раз — не сосчитаешь), позвонил каким-то знакомым куда-то, побродил по ночному городу (Прага ночью — сказка!) и, в конце концов, обнаружил себя в Москве, в старой своей квартире на диване ночью в темноте и в полном одиночестве, как и должно со страшного похмелья.

«Чудо есть чудо, и чудо есть Бог.
Когда мы в смятеньи, тогда средь разброда
Оно настигает мгновенно, врасплох.»

С этого момента начинается новый этап в жизни Тихона. Да-да, Тихона, ибо Тихоня — уже неактуальное наименование для существа, проснувшегося в ту ночь. Проснувшегося и услышавшего голоса за дверью. Голоса были негромкие и очень притягательные. Тихон встал с кровати, подкрался к двери, открыл ее и осторожно выглянул в коридор. Там, не обращая внимания на Тихона, беседовали Богоматерь и Николай Чудотворец, сияющие в ореолах неземного света. Увиденное сперва напугало и удивило Тихона, но потом, когда Богородица взглянула прямо ему в глаза, он успокоился. А когда Она сказала: «Завтра пойди в Храм и поставь мне свечку и Николаю поставь, тогда начнется для тебя новая жизнь, вечная», — то он, Тихон, возрадовался и засветился таким же, как ему показалось, благостным и неземным светом, каким озарены были увиденные им божества.

Утром, конечно, был в Храме и выполнил наказ Богородицы. После чего, на улице, купил небольшую иконку и, придя домой, несколько часов подряд, блаженно улыбаясь, смотрел на нее — сиял как будто божественным светом.

Так началось для Тихона погружение в православие…

Был, в конце концов, рукоположен в священники и теперь, являясь настоятелем православного храма (уже не первый год), сидел один-одинешенек в вагоне электрички и читал, а рядом за окнами летела ночь с полу луной в небе, с бескрайними полями, залитыми отраженным ультрафиолетом, с кляксами лесов, со светляками автомобилей и разноцветно горящими глазами человеческих жилищ…

Ночная Тверь встретила отца Тихона полным спокойствием. Разве что, направо от вокзала, в саду, кого-то жестоко били, — это было понятно из-за характерных криков, долетавших оттуда; и еще странный аппарат привлек внимание святого отца: некое подобие какого-то китайско-японского дома-храма с крышами, очень похожими на раскидистые сосновые ветви. Так вот, эта конструкция с габаритными огнями-фонарями по бокам вползла медленно в поле зрения отца Тихона и, едва там оказавшись, унеслась к горизонту, сделавшись точкой. В общем, было очень похоже на НЛО, но в тверском небе НЛО — не новость, и потому, ни капли не удивившись, батюшка, постояв и понюхав воздух с полминуты, двинулся к своему дому и оказался там буквально через четверть часа.

Помолившись на сон грядущий, отец Тихон лег в постель. Здесь его снова посетила мысль о евангелистской «неувязочке», но в этот раз ее появление не вызвало прежней реакции, а вызвало ее появление даже какое-то удовольствие и внутренний смех, от которого стало вдруг хорошо до невозможности.

«Как только в вашем сознании возникает одна радостная мысль, ветер начинает дуть на вас. Как только в вашем сознании возникает одна мысль вожделения, вода начинает мочить вас. Как только в вашем сознании возникает одна гневная мысль, огонь начинает жечь вас. Как только в вашем сознании возникает одна мысль сомнения, земля становится преградой для вас…»

Едва он погасил свет, эти утверждения из книжки «Дзен..» загорелись неоном рекламы прямо в воздухе перед его взором. Поп так и сел в постели. Закрыл глаза. Открыл глаза. Надпись не исчезла. Посмотрел на нее каждым глазом отдельно. Потер их как следует. Еще поморгал. Нет, не исчезает. Включил свет. Надпись исчезла. Выключил. Надпись появилась. Опять включил, — исчезла. Почесав задумчиво в бороде, решил почитать. Листая богоугодные книги, везде натыкался, естественно, на «маленькую неувязочку». Посему все эти книги были отложены в сторону (от греха подальше) и читалась, конечно же, брошюра «Дзен»…

Он читал «Линь Цзы» всю ночь. Кое-какие места (за вторым разом) определенно были «ничего себе!», некоторые параграфы, казалось, прямо совпадают с православными истинами, иные просто нравились. Многие внушали недоверие, ну, например: «Достопочтенные! Только совершая пять неискупимых грехов, можно обрести освобождение… Убить отца, убить мать, пролить кровь из тела Будды, нарушить мир и согласие…, сжечь священные писания и иконы…» или: «Он провалился в ад, ибо земля не выдержала его учености».

И хотя дальше в книжице объяснялось, что отец, мать, тело Будды, мир и согласие, священные писания и иконы, земля, ад, ученость — это абстракции, лишенные смысла, отец Тихон в таких местах крестился чаще обычного. И, кстати, внезапное истинно правильное прозрение обрел он как раз в тот момент, когда поднес руку ко лбу. А прочел он в эту секунду следующее: «Гораздо лучше обрести покой и не-деяние: есть, когда захочется есть; спать, когда захочется спать. Дурак будет смеяться надо мной, но умный поймет. Изучающие Путь! Не ищите ничего в письменах, не изнуряйте свою психику непосильной внутренней работой, не вдыхайте без пользы холодный воздух».

«Свободно появляться и исчезать, исчезать и появляться свободно», — твердит Тихон, глядясь в зеркало, стрижет и бреет, бреет и стрижет, и снова бреет, бреет, бреет. И вот он совершенно лысый, даже брови и ресницы удалены с просветленного лица. Веселые утренние лучи на ослепительно лысой голове, тоже своеобразном зеркале, устроили какое-то феерическое танцевальное шоу, — это невероятное сияние видит «святой отец» и не может сдержать слёз и вдохновения.

«Свободно появляться на Востоке и исчезать на Западе; появляться на Юге и исчезать на Севере; появляться на окраине и исчезать в центре; появляться в центре и исчезать на окраине; ходить по воде, как по земле», — говорит своему отражению Тихон и смеется своим слезам, и ловко подмигивает хитрой лысой роже в зеркале и, почему-то, крестится, смеется еще сильнее, просто ржет откровенно, тыча пальцем в собственное отражение, хохочет до коликов в организме…

* * *

Через несколько дней, когда паства уже серьезно забеспокоилась, Тихона можно было увидеть в районе Бреста пересекающим границу с Польшей. При нем была пара белья, кое-что из необходимого, а также надежно спрятана где-то на теле крупная сумма денег, предусмотрительно обращенная в доллары, которую он собрал благодаря пожертвованиям на восстановление храма, коего был настоятелем до недавнего момента.

«Достопочтенные! Не растрачивайте свое время зря, покорно следуя день за днем устоявшемуся порядку и ходу вещей. В прошлом, когда у меня еще не было прозрения, я сам блуждал во мраке. Но нельзя проводить время впустую, и мое сердце было охвачено беспокойством, а в животе пылал огонь. Я метался взад и вперед, ходил от одного наставника к другому и спрашивал всех о Пути. Потом я вернулся, обретя силу, и вот теперь нахожусь с вами, изучающие Путь, и даю вам это наставление о переправе на другой берег…»

«Изучающие Путь! Не связывайте себя тем, что я вам проповедую. Но почему же? Потому что мои проповеди не имеют опоры и пристанища, они подобны схемам и картинам, в определенное время возникающим в пустом пространстве, или раскрашенным разноцветными красками статуям, или различным притчам и иносказаниям…»

«…Если обрел истинно правильное прозрение, полное, совершенное и ясное, то значит, раз и навсегда завершил великое дело…»

Когда обрившийся экс-поп уже принял решение уйти в заграницы, он отчего-то с какой-то даже радостью изорвал известную брошюру и выбросил ее твердой рукой в окно, не посмотрев даже как она порхает множеством частей по улице, разлетаясь, подобно стае бабочек, в разные стороны. Три вышеприведенных отрывка прилепились к стеклу проходящего автобуса, и некто Зюзин, ехавший в этом автобусе на какую-то свою работу и бывший со страшного, как говорится, бодуна, прочел их лениво и с завидной легкостью ушел в нирвану, не успев, к сожалению, прочитать еще один, четвертый, обрывок, прилепившийся к стеклу чуть позже предыдущих:

«Что касается полного (совершенного) и внезапного учения, то в нем все по-другому. Достопочтенные! Не допускайте неправильной деятельности своего сознания.»