Русский магазин в Рамат-Гане

Русский магазин в Рамат-Гане

Русский магазин в Рамат-Гане
Рамат-Ган… В переводе это — Высокий сад. Перевод с иврита — на русский… Кстати, там, в Рамат-Гане, были сады — и высокие, на каких-то скалах и возвышенностях…

В садах росли трехметровые кактусы, разные незнакомые кусты и алоэ. То самое алоэ, которое так часто можно было увидеть на подоконниках — в глиняных горшках, чахоточное с виду и весьма неказистого роста… А тут — алоэ просто тянулось к небу. Да еще не как-то, а в разные стороны, как щупальца осьминога…

Первый русский магазин открылся — на мое счастье — неподалеку от моего дома, и я стал частенько в него захаживать. Держали его одесситка-еврейка Рая, пышная женщина лет сорока с формами располневшего драгуна и душой, постоянно сомневавшейся в существовании мировой гармони, и ее муж Вова, тоже того же возраста, но мускулистый и пронырливый украинец… Хотя вот, слова «украинец» по отношению к себе он не любил, предпочитая представляться как «одесский хохол с еврейскими задатками»…

Раина душа постоянно пребывала в сомнении и недовольстве…

— Здравствуйте, Рая… — говорил я, открывая дверь и заходя в тесную лаву, где был прилавок, на котором стояли русские весы — те же, со стрелками и наборами гирек.

— Какое уж теперь мое здоровье? Побери меня совсем Барух Ашем…

Я не был знатоком иврита, но даже я знал, что Барух — это Борис, Ашем — имя Бога, вместе они обозначают некое тайное имя Бори-Бога, и побрать он никого не может, поскольку является началом какой-то молитвы: то есть, по-нашему, в чистом виде болтологией и трепотней…

— Ну, а торговля как? — спрашивал почтительно, хотя и без интереса, я.

Верно, общение в магазине, да еще и в русском — это было для меня ново и потому казалось подарком, а не скучной обязанностью. Я сразу вспоминал о магазинах в Москве, где зубастые продавщицы рычали на меня по поводу и без, а уж если и не матерились, значит, просто попали в торговлю по случайности, ибо кровями происходили из аристократок, сгнивших некогда в лагерях…

На иврите я тоже говорить не умел — так что, в ихних супермаркетах вид имел деловитый и настороженный, а если уж честно, — выглядел просто нахохленным воробьем, который нашел гору проса и смотрит на всех окружающих, как на смертельных врагов, хотя те ему ничего злого и не желают.

Зато вот в русском магазине… Ну, тут и слово можно на родном языке сказать, и ответ выслушать. Да и не просто выслушать, а понять ответ, хотя часто и понимать в том ответе нечего…

— Так как торговля? — повторил я.

— А… — разводила руками Рая. — Я ж хотела в Канаду ехать, к родне, а все Вовка: «На Родину хочу! Историческую!» И — чего? Хлебаю я теперь его родину, как с ложки перловую кашу! Какая тут торговля? Убыток один! Вот когда я работала в Одеспищеторге… Так там можно было воровать. А тут — у кого можно воровать, если магазин наш? То есть у самих себя воровать? Так мы и так сидим без денег, и воровать нечего…

Позади прилавка лестница стояла, такая вот стремянка, деревянная.

И по ней, рискуя сломать голову, стремительно спускался Вова из дырки, ведущей на второй этаж: он там фасовкой товара занимался.

— Ты ее не слушай, — говорил он мне, соскакивая на пол. — Рая — это букет, и женщина она томная и в чувствах понимает, но не понимает, что были мы в той Канаде, в Квебеке. Как туристы… И там — знаешь чего? Дом — пивная, дом — пивная…

— То есть пивная через дом?

— Да, — трясся от справедливого гнева Володя. — Алкаши… Никто работать не хочет — но все по-французскому гундосят. Главное, вышел из пивной, ноги не несут, а туда же гундосит — и по-французскому… Ну, с такими людьми разве можно жить? В пивную он пошел, нажрался, а потом — головой в сугроб…

— Вов, мы там летом были, — говорила Рая, поправляя на себе огромную, но не слишком опрятную грудь. — Ты где там сугробы-то увидел?

— Мне рассказывали, — жестом римского императора отсекал ее вопрос Вова. — И вообще, не говори мне о канадской родне, а то я сразу вспомню твою родню американскую…

* * *
…Ну, тут — чего? Тут и так все знали про Раину американскую родню — все русскоязычные газеты только о ней и писали последний год. Мафия русская в Нью-Йорке, которая бензин с водой продавала и миллионы зарабатывала…

А кто главарь мафии? Раин племянник — и к тому же Вовин крестник: тогда мода на христианство пошла. В Одессе Вова — единственный крещенный в семье…

— Привет, Леха! — вспоминал о правилах приличия Вова. — Ты пельменей не хочешь у нас купить?

— В пачках?

— Да, ты что? Не обижай… Тут новенькие приехали, из Сибири; у них семейный досуг — лепить пельмени и водку пить…

— Это как?

— Ну, как пить водку — ты и сам знаешь, а вот у них там, в Сибири, можно пить водку только тогда, когда ты пельмени лепишь…

— Почему?

— Ну, ты ж журналист, а не поймешь? Руки им надо чем-то занять! А то ведь выпьют водки, руки занять нечем — и начинают махать кулаками… До убийств доходит… А тут — выпили, пельмени начали лепить, да все быстрее и быстрее — и как-то о драках забывают и сидят себе смирно, пока не упадут… А ты чего думал? Пельмени Сибирь спасли от самоуничтожения! Да… А еще ты и журналист, все тебе рассказывать о жизни надо…

— Ну, я пельменей тогда куплю, — соглашался я. — Если не очень дорого.

Дальше — я покупал в русском магазине немецкую свиную колбасу, чешские сосиски, венгерское сало… То есть русского в ассортименте ничего, кроме сибирских пельменей, вылепленных новоприбывшими умельцами, ничего и не было… Ну, шампанское было — но итальянское, соленые огурцы — все из той же Неметчины…

— Айда ко мне наверх! — приглашал меня Вова уже после того, как набирал огромный пакет, расплачивался и собирался уходить…

— Да мне работать надо… — пытался отговориться я.

— А мне не надо? — удивлялся Вова. — Но мы ж с тобой не о работе — мы ж с тобой о человеческом…

И я лез по этой шаткой лестнице стремянке, закрывая глаза и падая сердцем на каждой ступеньке, а потом, задохнувшись ужасом преодоленной высоты, вползал животом на нечистый пол, будто змея, залезая в бутылку корейской водки…

Вове очень льстило, что вот я почти что знаменитость — и по ТВ меня показывают, и печатают на первых страницах разных газет — а вот я и выпить с ним могу, и вообще — приятный парень, который больше сомневается, чем глаголит некие тупые истины, которые никому не нужны…

Мы садились за шаткий деревянный стол, Вова доставал бутылку коньяка — водку он не любил — и мы начинали вместе с ним что-то фасовать: то есть, укладывать в пакетики для последующего взвешивания на весах с гирями с последующим проставлением цены…

Надо сказать, что я уже как клиент тут же начинал понимать, что в магазине у Вовы с Раей, ну, что касается фасованных деликатесов, лучше ничего не покупать: на столе царила такая антисанитария, что будь я тараканом, остался бы на том столе навсегда… Но и другое я понимал: судьба дает мне опыт, которого я никогда и ни за какие деньги не куплю, а потому — плевать на антисанитарию, фасовку и прочую ерунду: надо просто слушать и иногда спрашивать. Надо иногда и покупать это все, совершенно антисанитарное?

Конечно, надо…

* * *
— Вот, израильтяны… — начинал Вова. — Мы им кто? Мы им — никто, и звать — никак… А того они не понимают, что за нами — культура, а за ними — Бен-Гурион с этой… Кларой Цеткин…

— Не с этой, — щелкал я пальцами. — Ну… Меир ее была фамилия… Точно. А имя — Голда… Голда Меир!

— Все равно, — тут парировал Вова. — Но все равно у них тут культуры нет, а мы ее привезли!

…Я смотрел на Вову и думал, что если он привез свою культуру с собой, то она выражалась только в денежных знаках зеленовато-серого цвета и называлась долларом.

— Мы им… — грустил Володя от каждой новой выпитой рюмки все больше и безысходней, — мы им этого… Гоголя привезли… И Достоевского тоже… У них до нас такое было?

— Было, — поспешил опровергнуть его я. — У них было, хотя и в переводах на иврит…

— Вот… — трагически соглашался Вова. — Переводы на иврит… А ты вот читать по-ихнему умеешь?

— Нет…

— Так и они тоже не умеют! Да! Мне один парень говорил — а он на рынке работает, гранатами торгует — что евреи только делают вид, что умеют читать, а так вот, не читают, а молятся про себя…

— А парень это откуда знает?

— Так, по себе… Он же здесь родился, и дедушка его здесь родился… Вот… А читать он не умеет — только молится… Правда, молится в свободное от работы время — когда гранаты на рынке не продает…

* * *
Жара — это не вафельное полотенце, которое, сдобренное кипятком, кладут на лицо после бритья. Жара — это постоянное ощущение свечи, которая оплывает не от пламени, а от безысходности. Жара — это когда крик каждого мальчишки под окнами раскалывает тебе голову — примерно так же, как стальные щипцы грецкий орех. Жара — это тело, уже не способное на пот, и мозг, уже не способный на размышления…

Спустившись по лестнице в душной эйфории я, прихватив с собой пакеты со снедью, тащился по солнцепеку домой. За те пять минут, которые я доходил до дома, пельмени уже можно было выбрасывать как слипшиеся в один пельмень, а селедку — просто не есть уже, а выпивать как рыбий жир по каплям, выплевывая шкуру, кости и плавники с хвостом…

Солнце если и не убивало, то вмешивалось в каждую мелочь моего бытия, в каждую извилину моего мозга… Глаза вскипали под бровями, как бульон, в который бросили перепелиные яйца, и ноги уже сами несли меня домой — туда, где было относительно прохладно: то есть как в духовке, в которой открыли дверцу, однако противень из нее так и не вытащили…

Я приходил домой, видел свою жену — только недавно вернувшуюся из ульпана — то есть школы по изучению иврита. Она сидела с какими-то учебниками, книжками, текстами…

— Плюнь, — говорил ей я, швыряя кульки себе под ноги. — Я только что узнал, что все это ни к чему…

— Что именно? — поднимала она на меня глаза.

— Чтения ты не освоишь, — горько заявлял я и падал на первый подвернувшийся под ноги стул. — На иврите никто не читает. И читать на нем никто не умеет.

— Как это так? — не хотела верить жена. — Но нас же учат читать и писать на иврите?

— И что же? Нас учили, что будет коммунизм — тебе это очень сильно помогло жить при коммунизме?

* * *
— Сын придумал — и теперь делает большой бизнес, — хвастался мне Вова, когда в очередной раз мы сидели с ним у него там, наверху, что-то фасовали и что-то пили.

— Да? А что за бизнес?

— Ну, он ходил в супермаркет постоянно — то за водкой, то за пивом… Главное, я ему говорю: «Зачем ты там покупаешь? Ты у меня покупай — я ж тебе отец!». А он мне: «Так в супере дешевле, папа…».

— Верно, — неловко как-то подтвердил я. — Спиртное там сильно дешевле.

— Так я не спорю! — захрипел Вова,— и я испугался, что он сейчас порвет на себе майку с фирменной надписью его магазина: «Народ — был. Народ — есть. Народ — будет есть!»…

— Я не спорю. Просто я ж ему — отец?

— Отец…

— Вот… А супермаркет ему кто?

— Никто… Ну, супермаркет…

— Вот… — окончательно огорчался Вова. — Супермаркет тебе бы вот отца заменил?

— Нет, — честно отвечал я. — Мы не инкубаторские…

— Видишь, — тихо радовался Вова. — Вот, ты хоть и с образованием, но понимаешь, а мой сын, хоть тоже с образованием, — нет…

Видя в Володе в данные минуты склонность к ипохондрии, я пытался его не успокоить, но просто сменить тему разговора…

— Так что у сына с бизнесом, ты так и не рассказал.

— Ну, ходил он в свой супермаркет за пивом и водкой, и все ему нравилось, кроме тележек: те такие кренделя колесами выписывают, что, сам знаешь, то наедешь на кого, то вообще ее на руках несешь, хотя и тяжело очень… И не от любви несешь, кстати, — от безысходности… Ну, тут сын покумекал недели две и предложил своему супермаркету чинить его тележки. То есть он ХАИ закончил, авиационный инженер, для него шасси, как для нас с тобой уже выпитая бутылка коньяка без лимона… Короче, нашел он способ ремонтировать тележки быстро, не очень дорого и качественно. Теперь нанял народ, сам уже не работает, только руководит и заказов у него… Заказов… Тьфу-тьфу-тьфу…

Володя тщательно сплюнул через левое плечо, слюна попала на очередные заготовки пельменей, готовых к расфасовке и, пошипев на них минуты с полторы, испарилась легким дымком — ну, как каплей воды со сковородки

— Лехаим! — сказал он и поднял стакан.

— Лехаим! — ответил я, не слишком зная значение этого слова, но сильно о нем догадываясь. — Твое здоровье, Вова!

* * *
У Раи была очень жирная спина — ну, как подушка, привязанная к позвоночнику.

Это я замечал уже не раз, а тут как-то настолько в глаза бросилось, что даже захотелось спросить — может, у нее спина что-то вроде бронежилета?

Ну, и грудь — тоже вроде бронежилета?

Да… Спросить захотелось, однако, я не спросил, а просипел, слезая с лестницы:

— Обживается народ…

— Это ты про что? — удивилась Рая.

— Ну, про вашего сына… Какой молодец! А? Сам себе работу нашел…

Я думал, что гордая мать прослезится и подарит мне за подобные речи банку икры — хотя бы, кабачковой. Но нет, она даже как-то странно скривилась, эта Рая.

— А мы тебе что? Не сами себе работу нашли? Подумаешь, сын? А мы тебе хуже?

…А ведь Рая была права, и я это сразу понял… Ну, да,— они с Вовой сами работу себе придумали — в виде довольно рискованного предприятия — такого, каковым и являлось открытие русского магазина в Израиле.

Вместо послесловия
Нынче в Израиле, как рассказывают мне друзья, которые живут там, есть целая сеть «русских» супермаркетов.. Магазинчики — такие, как Вовин и Раин — почти все закрылись, а если и остались где, то так, для прикрытия менее честных дел — ну, сводничества или продажи паленой водки арабского происхождения… Работают такие магазины исключительно вечерами, привлекая старых проституток и дряхлых импотентов, которые после бутылки паленой водки кажутся друг другу если и не прекрасными, то весьма соблазнительными и юными…

Забавно… Об этом рассказе я совсем забыл… Но есть у меня одинокими вечерами привычка — набирать свое имя в разных поисковых системах и смотреть, что там выскочит… Системы — разные, и узнаю я о себе разное… Оказывается, я стал незаметно классиком, и одно мое стихотворение для детей — Бездомная кошка — было даже не так давно помещено в букваре… Скоро, наверное, мне новый гимн закажут. …

Ну, а в Гугле я первый по своей фамилии… Ну, по сайту… И дальше — вдруг — вижу «Новую Канаду». Как я понял — такая газета… Точно, газета… И вспомнил я, как мы что-то долго торговались, они мне обещали заплатить две копейки, но в конечном итоге не заплатили ни одной… Этот рассказ опубликован на страницах данного издания… Но — авторские права полностью остались за мной. А потому я и решил это напечатать еще раз — не для канадского, а для нашего, нормального читателя…

Отметить: Русский магазин в Рамат-Гане

Материалы по теме:

Музыкальная улица Я знал, что существуют музыкальные шкатулки, табакерки, даже целые комнаты, в которых сквозняки исполняют причудливые мелодии, отчасти напоминающие игру на клавесине… Я это знал, верно — но никогда не видел.
Коллизии любви (Из сборника «Северное сияние») Жизнь в больнице — это не просто жизнь, а приближение к смерти: впрочем, как и в настоящей жизни… Только в настоящей — в ней путь к смерти длится десятилетиями и по шажку, а вот в больнице — неделями и прыжками, иногда даже — прыжками совершенно смертельными…
Смерть — как лучший способ выживания (Из сборника «Северное сияние») Наверное, у каждого человека есть моменты, когда он готовится к неминуемый смерти… Ну, на войне, например — там это было, наверное, совсем заметно: каждый день — бой, каждый день — смерть…
Комментировать: Русский магазин в Рамат-Гане