Сермяжная сказка

Сермяжная сказка

Сермяжная сказка
Сермяжная сказка
В некотором царстве, в некотором государстве жили-были король с королевишной. И была у них дочка Доллечка. Жили они в огромном пятиэтажном дворце. И крестьян своих они любили.
И крестьяне их тоже любили. Выпьют, бывало, немножко, и давай короля с королевой качать на руках. Качают и песни поют.

Наше царство лучше всех,
Всюду шутки, танцы, смех.
Для родного короля
Не жалеем ничего.
Вином чаши наполняй
И не жизнь у нас, а рай.

Иногда, конечно, роняли. Ну, выпимши. А король с королевой на землю упадут и смеются. Не обижались, то есть.

Но вы только не подумайте, что они только и делали, что пили. Работа у них кипела: и молотят, и сеют, и жнут, а кузнецы куют, плюют, да песенки попевают. И в будние дни чтоб ни-ни, капли в рот не брать. Если только самую малость, перед едой, для аппетита.

Бывало, король иногда выйдет на поле, рубаху снимет, и косит в одних подштанниках. Только корона на солнышке играет. Идет, косой — ысь, гысь! — трава только в разные стороны и ложится.

Но обычно король с крестьянами не работал: король все-таки. Он делами государственными занимался. А помимо того, спиртное он контролировал. Первый весь этаж у него были цеха. Первый цех — пивной, второй — винный, третий — медовушный, а четвертый — безалкогольный, квасовый. И ходит там король с министрами, заливают, выливают, накладывают, что куда нужно. Королева банки закручивает, а принцесса подписывает, чтоб вино не перепутать. А король с министрами своими ходит и ложкой вино пробуют. «Это вот — хорошее, это — тоже, а здесь вот сахарку не хватает». Ну а если вино не очень хорошее получалось, людей угощать неудобно, то уж самим приходилось его утилизировать. Такое, конечно, редко бывало, но метко. Дня по три из дворца шум, гам, песни! А крестьяне ходят, да приговаривают с улыбочкой: «Видать, нынче не удалось винцо у государя».

А с зимой у них вот как было. Соберутся все взрослые на собрание и обсуждают. Один, например, говорит: «Хочу зиму четыре месяца. Устал я что-то». А другой говорит: «А я вот зиму не люблю. И трех дней хватит. Дети вон баб полепят, праздник Зимы отпразднуем и хорош». Ну, сколько людей, столько и мнений. Все напишут на бумажечке и в шапку. А дети отдельно собирались. Тоже придумают там чего и приносят. Только их четыре голоса за один считался. Потом сложат все да поделят. Сколько выйдет, столько и зима будет. Колдун (он тоже там голосовал) — трах! бах! — и наколдует зимы сколько надо.

Хотя иногда случались и проколы. Колдун, например, переберет винца и давай фокусы показывать. Ему то что: хлоп-топ, шварк! — и посередь лета зима! Все давай на него ругаться: что ж ты, мол, делаешь, ирод этакий! Пшеница только заколосилась, а тут снежок — все коту под хвост! Тот им: да, опростоволосился, исправлю. И наколдует всем полные закрома зерна. С виду вроде хорошее, ровненькое, а на вкус — не то. Пресное. Потому что потом не полито.

Зимой никто не работал, отдыхали все. Припасы доедали. А король ко всем в гости ходил. Когда один, когда с семьей. Придут, к дому подойдут, постучатся. Хозяин спрашивает: «Кто?», хотя знает, что король пришел. Тот в ответ: «Я». Ну его и впускают. Войдут, ноги вытрут о половичок, им тапочки дают. Потом хозяин за стол приглашает. Ну все садятся, в тарелки положат мясца, плюшек, ватрушек. А король потом из пакета достает, газетку отворачивает и ставит полторашечку. Хозяин, как положено, три раза откажется, а потом из шкапа стопочки вынимает.

Все знали, что король больно уж сало любил копчененькое. Вот ему отрежут хлебца горяченького, сала на него положат шматочек, аж хлеб весь жиром и пропитывается. Потом поставят на стол чугунок картошки огняной, сметаной вся улита и укропчиком посыпана с петрушечкой. Ну, сидят они, выпивают, общаются — король с главой семьи о хозяйственных делах, жена с королевой о рецептах всяких, огурчиках-магурчиках, вареньях-соленьях. А потом видят: бутылочка-то ополовинилась. Король сынка хозяйского подзывает и говорит: «Мужик! (а тому-то двенадцать лет). Сгоняй-ка бодрячком ко мне во дворец. Как войдешь, с правой стороны, на верхней полке — там в газетку завернуто. Ты возьми и принеси». И еще из кармана петушка оранжевого сосучего на палочке достанет. «На-ка, за ноги». Тот принесет, довольный, чай во дворец не каждый день ходишь, и отдаст королю. А бутылочка первая и закончилась. Только все пригорюнились, а царь газетку разворачивает, — раз! — и на стол ставит. Все, конечно, для приличия удивляются, а сами только стаканчики подставляют.

А потом допьют, доедят, женщины со стола убирают, а мужчины на завалинке сидят, покуривают и про погоду гутарят. А у ног собака лежит и хозяин гладит ее. Как докурят, все уберутся и идут гостей провожать. Идут, Медведицу ищут и смеются. И все королевство радуется.

А первый выходной в зиму был у них праздник Зимы. Было у них здание специальное, длиннющее, называлось Зимняя Изба. Столы там были и скамьи с петухами резными. С утра все начинали на столы еду таскать. Кто что мог — самое лучшее, главное-то не количество, а качество. А как все соберутся, король приходит и на каждый стол по две трехлитровые банки вина ставит. Потом все покушают сначала и начинают выпивать. И так хорошо-хорошо.

Там разговоры идут за столом, поговорят все сначала, а потом начинается торжественная часть. Выходит король на сцену, на табуреточку садится. Колдун королевский выходит и в рупор говорит: «Шуточная импровизация. Как на нашем поле взвеселилось что ли. Исполняет Ансамбль народной музыки». И тут все садятся: у короля — бас-балалайка, у королевы — мандолина, у принцессы — домбра. А сзади министры вставали: у министра винных дел — бутылкофон, у министра пивного производства — пищалка, у министра медовушных изделий — ложки, а у министра кваса и прочего — две кастрюльные крышки. А колдун на стиральной доске играл, да так здорово, что ему сольные партии доверяли. Квасовый министр вообще играть не умел. Ему играть даже доверяли из приличия. Как даст своими крышками, не в лад, невпопад, всех аж перекоробит.

И давай играть:

Раз, два,
Раз, два три, четыре.
Как на нашем поле
Взвеселилось что ли,
Взвеселилось что ли,
Как на нашем поле.
Ой, тюрли-тюрлю-тю-тю,
Как на нашем поле.
Как на нашем поле
Мы картошку полем.
Мы картошку полем
Как на нашем поле
Ой, тюрли-тюрлю-тю-тю,
Как на нашем поле.
Как на нашем поле
В хороводе доля.
В хороводе доля
Как на нашем поле.
Ой, тюрли-тюрлю-тю-тю,
Как на нашем поле.
Как на нашем поле
Для слоняток воля,
Для слоняток воля
Как на нашем поле
Ой, тюрли-тюрлю-тю-тю,
Как на нашем поле.

Кстати, про слоняток. Как дело-то вышло. Один раз было: король концерт отыграл, поклонился, слез. А потом колдунов подначили: королевского да местного, мол вы — колдуны, а кто ж из вас кого перепьет? Пили они, пили, жбан трехведерный снюхали, а ни в одном глазу, только у местного правый глаз заблестел, а у королевского — левый. Смякали еще ведерко, у королевского правый глаз заблестел, а у местного- левый. По бутылочке слизнули — и трезвые оба. Все аж — а!! — ну чай, колдуны! Ну те потом давай в колдовстве соревноваться, кто кого заборет. Один — тоси-боси, учи-бучи, картун-клаб! — и курица появилась, а мычит, как корова. Второй — хучи-мучи, козы-бозы, тряпс! — и курица в подушку превратилась, а на ней елка вышита. Колдовали, колдовали, так никто и не выиграл. Только так у нас дракончики золотые со слонятами розовыми и появились. А те потом по круженции пивка хлыстнули — и пьяные оба. В стельку. А крестьяне смекнули: вещь-то полезная.

Дракончиков они потом как транспорт использовать стали. Быстро летали, а главное — понимали, куда лететь надо. Скажешь ему: лети к мельнику, и тот летит. А ели они мед. И молоко любили тоже. А особенно нравилось им, чтоб молочко тепленькое и с маслицем. Жили они на лугах, хозяина голос знали: свистнет — он и летит. Правда, грешок за ними был: пчел ели. Уж ругали их, ругали, те ведь все понимали, подлизывались к хозяину, мордой о ногу терлись, плакали, а пчел все равно ели. Любили они еще, когда им спинку чешешь. Гребешок теребишь, а они и говорят тихонько: хо-о-о… А за пчел если по носу щелкнешь, они бормочут виновато: хм-хм-хм…

Слоники тоже полезные были. На них землю пахать стали. Все ж лучше, чем на мулах. Мулы-то землю топчут, а слоники летали. Идешь за ними с плугом, а тот летит, да ушами тебя и обдувает. Еще они шалить любили. Подлетит к какому-нибудь лоботрясу, да ушами его и — хлесть! — по заднему месту! Тот — плюх! — на землю, кричит: я тебе! Да еще и яблоком в бочину ему кинет. А у слоника морда довольная: нечего, мол стоять, давай работать! Кушать они любили вино с сахаром. Красное только. Белое если кто нальет, так сразу улетали туда, где красное наливают. Иной раз идешь по королевству и картину видишь: у одного двора у трубы как мухи, по двадцать штук слоняков вьется. Еще и потрубливают: ту, ту! Хозяин в форточку высунется и метлой слоняру в пузо: «Я тебе щас дам «ту-ту»! Ишь, растутукались на ночь глядя!» А у другого ни одного слона нет. Потому что дурак: кто ж белым-то поит!

Но в магической своей перепалке они еще и ерунды всякой наколдовали. Королевский волшебник тужился чего-то, тужился — бух! И на тебе — вышла какая-то палка. Король ее взял да и нажал на какой-то крючочек. Тут как шандарахнет! Дым, огонь, вонища! И дырень в полпотолка. Все смотрят туда, может дыра-то волшебная? Ан нет — звезды там и снег сыплется. Все сразу: э-э-э! Дыру-то мы и сами продырявим. Говно ты наколдовал! Пришлось дыру тулупом овчинным затыкать. А палку потом королеве отдали, она ей картошку мяла. Местный колдун тут говорит: я и то лучше смогу. Ковырк-шовырк! — и кладет на стол червончик хрустященький. Ну они, понятно, не знают, что за червончик такой, у них денег отродясь не было, всё же общее — на кой ляд они нужны. Кто что хочет тот и берет. Взяли бумажку, смотрят — король нарисован. Эка невидаль! Короля мы и на патрете посмотрим. Бумажка только больно необычная, может для раскурки сгодится? Взял ее кузнец, свернул, прикурил, и тут что-то красное проступило на цигарке. Попробовал, а это кровь! Плюнул он, бросил на пол, растоптал, взял картошки мятой в пригоршню, да как запендюрит колдуну в лобешник! Тот, не будь дурак, схватил черпак икры кабачковой, да на обидчика и вывалил. Ну тут и началось веселье. Королю даже корону сшибли и надели ковш с головой утиной. Тот не видит ничего, взял кадушку с салатом свекольным и давай во все стороны брылять. Ну тут и жене перепало салатцем, и принцессе, и стены все изгваздал. Потом поскользнулся и под стол закатился. Пока он там лежал, все на улицу переместились, снежками бросались, извалялись, как снежные бабы. Тут король дверь открывает и говорит: что ж вы дурью-то занимаетесь! Пошли вино допивать, я уж там убрался. Все, конечно, пошли, а колдун на кузнеца все равно обиделся. Подходит к нему и при всех говорит: дуэль — завтра утром. Тот в ответ: что ж, дуэль — так дуэль.

Утром, в девятом часу, она и началась. Вышли с разных сторон на ристалище кузнец и колдун. Народу собралось — все королевство. Ответственный за соблюдение традиций был король. В дудку дунул и началось. Поставили перед каждым, как водится, по ведру муки и по трехлитровой банке варенья. Дали мешки. Наклали те муки в мешок, варенье в тряпку наложили. Готовы? Готовы! И пошла потеха. Колдун-то, он половчее был, попрытче. Крутится, как юла, то там чиркнет мучкой, то сям, а сверху — вареньицем мазанет, чтоб налипло. А то и наоборот: сперва вареньем набрызжет, а потом муки сыпанет. И все прыгает. Стоит кузнец, как тигра полосатая, машет своими мешками, как мельница, а попасть не может. Мимо да мимо. Потом уж разозлился, как намахнется! Да как врежет себе по спине! Аж вперед отлетел. Мешок разорвался, мука в разные стороны, вся спина — как в известке, кашляет, чихает, а колдун еще вареньицем его охаживает. Тут кузнец изловчился да и швырнул мучной мешок в него, а сверху еще и тряпку с вареньем, как шапку надел. Колдун сперва растерялся, а потом взял, да и высыпал свою муку на обидчика, а варенье вверх подбросил, на кого бог пошлет.

Мука рассеялась, все смотрят, а они стоят, как два клоуна расписных, да глазами хлопают. Тут как грянули все смеяться, аж животы у некоторых свело. Те и сами посмотрели друг на друга и тоже хохотом зашлись. Тут все и закончилось. Пошли все по домам и приговаривают: дуэль-то сегодня хорошая получилась.

Вот так они и жили: радовались, смеялись. И дети у них по любви родились, потому и здоровые были.

Было там еще одно королевство, рядышком. Короля там не было, зато принц был. Плохой он был человек, говно, а не принц. Гор-Дон звали. Длинный был, как циркуль, злющий и голодный всегда. Наверное, у него глисты были. Зато сапоги носил самого распоследнего размера. Все и думали: раз нога здоровая, значит и ума много. Ан нет: раз на ежиной лепешке поскользнулся, упал и вылетел из сапогов. И тут-то все увидели, что у него нога с тараканью лапку, если три носка шерстяных надеть. А из сапогов и полетели газеты, пух кошачий, пакля, рванье всякое: это он подкладывал, чтоб обувку не потерять. Жены у него не было, не хотел он.

Крестьян своих он не любил. Думал, не ровен час, скинут меня с трона к ежиной матери. Поэтому он народ и спаивал, чтобы мысли крамольной ни у кого не возникло. Да и не то чтоб крамольной, а вообще никакой. Вот и ходили все в сопельку и икали.

Пили там один самогон, причем до усиру. Плакаты на каждом шагу, в каждой избе: «Самогон для нас — не враг, кто не порет, тот — дурак!», «Выпил пива — выпей водки», «Чтоб не мучиться с похмелья — снова начинай веселье», «Баба! Чем сидеть с шитьем — занимайся питием!», «Чем больше, тем лучше».

А охрана у принца была «Оранжевый батальон». Брал туда одних рыжих, потому как дураки. И чтоб тулово было здоровое, а голова с кулачок, чтоб мозгов поменьше было. И вот сидели они, только и делали, что жрали, срали, да принца охраняли.

Зато он сидел с утра до вечера, родословные своих крестьян изучал. Все хотел породу новую вывести. Чтоб был конопатый, рыжий, волосатый, носяра как помидор, и борода чтоб клоками росла. А бабы чтоб были мясистые, толстозадые, сисястые, чтоб каждая сиська с арбуз двухпудовый, и руки были с бревно (чтобы работала хорошо). Вот и скрещивал того с этой, ту с тем, как твоих коров.

Ну а какой правитель, такой и народ. Принц — говно, и народ — не сахар. Народишко был там злобнющий, подлющий и проказливый. Идет, положим, один такой, глядь — у соседа занавесочки чистенькие висят. Как так? А у меня никаких занавесок отродясь не было! Дерг! — и в карман себе. А домой принесет, нет, чтоб на окна повесить — на пол положит, чтоб лапти вытирать.

Но не все такие были. Были там и мыслящие люди. Хотели, чтоб правильно все было. Назывались Партия Правды. Брали туда только людей проверенных. Собирались всегда в разных избах. Соберутся, шепотом говорят, как принца свергнуть, как жизнь новую наладить. А все что скажут, записывали. Выпивали немножко, для храбрости, и чтоб мысли окрылялись. Протокол если почитать, сперва прения, дебаты, а потом: му, да му, а потом и уж вовсе несуразица. В конце кто-нибудь еще и подпишет: «Х…я все это». И перечеркнуто все. А иной раз, если говорить надоест, сядут кружком, лампу зажгут, и давай в домино играть на поджопники. А время выйдет, и все в разные щели уходят. Идут по улице да друг друга обсирают. А на следующем собрании — как ни в чем не бывало.

А звери у них там были: колоба да ежи.

Еж-то сам по себе нет ничего, мелочь, а скотства в нем — три телеги. Хамоватые были звери, шутки любили пакостные — ужас! Самая обычная проказа их была, как садится кто-нибудь, под задницу лечь. Эх и крика тут! Человек, может, первый раз штаны надел, а тут — вся жопа — как сито! Тут сразу ежа ловить, если ловкий, за ручки и за ножки взять, и пузцом сапоги драить, потому как брюшко у них мягкое, бархатистое. Еж орет, пищит, кусается! Ну а кто ж его отпустит, покуда навоз с кирзачей не отчистишь, чтоб заблестели. А как вытер, пинка ему под самый хвост, да бежать от греха подальше, потому как ежи все злопамятные, могут домой к тебе прийти и наскотничать.

Один раз так спят все, слышат топот в избе. Лучину зажег хозяин — глядь, ежи бегают, как тараканье какое. Он за ними, они врассыпную. Известно: за ежом погонишься, только лоб расшибешь. Весь дом разбудили, давай ежей искать. Смотрят, на печке пыхтит кто-то. О! ежара! Сейчас мы тебя и прищучим. Хвать его кочергой, он и замолк. Ну все, дотопался. Ширмочку раскрывают, а там дед в мисочку зубы сплевывает. Утек, подлюка! Еще и деду три зуба откокал. Ну дед, ты спи, найдем мы колючую гадину. Ловили, ловили, передрались все, уж светать начало. Смотрят, а во дворе следы ежиные. Ушли, оказывается. Тут жена хозяину: что-то с патретом твоим не того. Как не того? Пригляделся, верно, не то что-то. Подошел, перевернул картину, может, ежи чего нашутили. Нет, и так не то, еще хуже стало. Тут сынок и говорит: папка, это не патрет никакой, это жопа с ушами. Тот хлесть ему подзатыльник, смотрит, и впрямь жопа, да еще и улыбается. Хотел было жене на голову надеть, за то, что повесила больно низко, а потом думает: ни у кого веселой жопы-то нет! Оставлю.

Потом смотрит: галошев нет. Смотрел, смотрел — нет. Пропали галоши. Пошел с горя по нужде, глядь в дыру-то, а там галош плавает. Взял прутик, выудил его, думает, где-то, значит, и второй неподалеку. Точно — лежит, родимый, в корыте свином, только на ту же ногу, цвета другого, и наизнанку вывернутый. Да еще и отгрызанный наполовину. Пришлось так и ходить в полгалоше. Потом колдун посоветовал бумазейку подложить, чтоб онучу на пятке не протирать. Вот какие животные паскудные, ежи эти самые. Срамота одна.

Еще ежами дыры в избе затыкали. Хвать его за нос и пихают в щель, только морда остается. Кормили, правда, чтоб не сдох, а то вонять будет. Так они и торчали, пока дырку по- нормальному не заколошматят. Иной раз идешь по улице, смотришь, а из избы до десяти ежиных жопок торчит, еще и ножками болтают.

Трубы тоже чистили ежами. Привяжут его к швабре за нос и давай шмурыгать. Шорк-шорк! — потом вынимают, он в саже весь, чихает, кашляет, матерится, аж взрослые мужики стесняются, а бабы в платочек похихикивают.

Но самое главное, пахали на ежах. Ловили их корытом. Накроют его и давай стучать-грохотать. Потом подымают, а еж там лежит чумной весь, к небу лапами и «брысь» сказать не может. Ну и вот, запрягут их по двадцать штук в одну упряжку, привяжут к сохе и давай землю мордовать. А ежи-то спокойно идти не могут, то кусаться, а то еще чего промеж собой делать начнут. Поэтому к каждому было приставлено по погонщику. Идут сзади и тычут ежей лыжными палками, чтоб шли добром, а не зигзагами петляли. А на лица-то маски надевали, чтоб ежи хари их не запомнили. Больно уж им обидно было, когда их палками пониже хвоста колют.

Но что ежи! Ежи перед колобами — сахар! Вот ты представь себе: ростом до пупа, кругленький, а глазки — злющие. В диаметре они были метра полтора. Рот здоровущий: если ему туда двухручную пилу вставить, то он и не заметит. Ножки из-под тела еле видны, тонкие, как карандаш, а кривые! Потому они и бегали вразвалку, и еще руками махали, как пингвины. Но уж на что ежи были умные, то колоба в сто раз умнее. У них даже ранги были, да не кто сильнее, а кто гаже. Кто самую мерзкую шутку отчебучит, тому полагались красные галоши. Кто попроще — обычные галоши, а кто уж совсем дурак дураком — тот вон в тапках ходил, как в музее выдают, с завязочками.

Один, к примеру, колоб что выдумал. Ему даже белые калоши выдали. Посеяли мужики картошку. Поле здоровенное, два дня всем королевством сеяли от мала до велика, упырились все. Утром приходят — ах ты, етить-колотить! — а там ямки пустые и вырыто все! А посередь поля плакат и написано: «Хера вам, а не картофель!» Как они за ночь успели? Поди разбери. Ну погоревали все, что зимой лебеду жрать будут, и спать легли. А посередь ночи такое началось! Взяли колоба царство в клещи и ежей еще мобилизовали целый легион. Бегут с четырех сторон, орут, визжат, и картофелем в окна кидаются. И еще на пути все скотские дворы пооткрывали. Вот картина: ночь кромешная, ежи, колоба, картофель, люди в исподнем, да еще и свины рылами по окнам лазют.

Принц проснулся, латы обул, меч здоровенный взял, шлем надел с перьями и во двор выбег. А ежи с колобами взяли доску пятиметровую, да как засвистолупят ему по пузу! Тот — ох! — и давай сальты-мортали крутить! А потом еще и башкой об кадушку звезданулся. И лежит бездыханный. Потом стража подбежала, а шлем с него не снимается. Пришлось пилой распиливать. Разняли потом шлем на половинки, глядь — в шлеме-то вмятина туда, а на башке — шишка оттуда. Как так? Долго думали.

Утром что ж? Стали картошку собирать, сеять-то надо. Свинов по домам разводить. Переругались только из-за них не знаю как. Один орет:

— Мой свин!

— Нет, мой! Твой худее был. — И давай друг другу хари квасить. Ясно, каждому хочется, свина-то пожирнее. Потом орут:

— Ладно, раз твой, тогда мне акацию сажай, взамен той, что он сожрал.

— Со свина и спрашивай. Да может, ее и не мой свин сожрал. А может, и не свин вообще.

— Что ж, я что ли ее сожрал? — И давай опять фигачиться. Так весь день. Потом уж водой их разливали. А про свина-то забыли. Один — хвать — за хвост его, а свин и потащил дурака через все государство. Хвост так и оторвался, да и хорошо, а то б убился насмерть мужик.

А про принца летописец написал: «Кабы не принц — каюк нам. Ни рогов, ни ногов бы не осталось». Еще картинку намалевал: принц головой выше солнца, и ежи с колобами, как мураши перед ним, в страхе разбегаются.

И за то сражение принца придворная свита медалью наградила. С каждого двора по копеечке собирали. Собирали, собирали, да все в корчме и оставили. Утром думают: что ж делать? Где медаль-то брать? Потом взяли, от табуреточки кругляшок отпилили, и выжигателем выжгли принцев профиль. Плохо, правда, получилось. Ну, тогда художек-то, рисовалок, не было никаких. Приглядеться, и не профиль это вовсе, а такая дрянь, что в книжках, если и напечатают, то только точечками. Пришлось все зубной пастой извозюкать. Принц все равно ничего не понял. Он и так-то был не особенно, а потом еще и с табуретки упал колченогой, совсем сбрендил.

Колдун уж его радиом смешил, смешил, да все без толку. Да, про радио-то не сказал. Было там у них, да не как у нас, а волшебное. В трубку говоришь, а в каждой избе голос твой и горлопанит. Всякое там было: и про погоду, и про выпивку, как похмеляться лучше, про животных: ежей с колобами. Политические новости: что принц на завтрак скушал, сколько выпил, сколько в толчке сидел. Правда, однажды оказия вышла: колоба тайком пробрались и в трубку всякой ерунды про принца наговорили. А потом и про всех в королевстве, каждого грязью измазали, да еще и наврали много. Ну охрана потом колобов прогнала, сказали, что неправда все. А говорильщики с тех пор, как что обмишулятся, всегда на колобов валили.

Но нельзя сказать, что принц о народе своем не заботился. Хотя выгоду, конечно, искал. Однажды придумал сделать освещение в королевстве. Вывесил указ: требуются звезды. За каждую плачу по пятьдесят копеечек. Деньги немалые, вот народ и повалил. Кто на елку залезет, палкой сшибет, а внизу жена ее в ведро ловит и крышкой закрывает, чтоб не улетела. Кто на крышу залезет и кериками в звезду кидает, только главное не убить: мертвые звезды не светят. Мальчишки, кто меткие, из рогатки стреляли. Немало, в общем, звезд во дворец снесли. Даже колоба аж сто двенадцать звезд принесли. Принц когда им платил, даже разувался: пальцев для счета не хватало. Потом уж посмотрел: а звезды-то фальшивые, светляков в глину напихали.

Принц звездульки эти неспроста собирал: фонарей хотел наставить. Наставлю, думает, фонарей, а потом буду за свет со двора по пять копеечек брать. Только не вышло ничего: мыша в сундуке, где звезды хранились, отверстиев нагрызла. Они, не будь дураки, и улетели, да на свои места и вернулись.

Но зато творчество у них, конечно, было развито. Детективы уж, точно, каждый пятый писал. Вот, к примеру, один:

Стая.

Мужик один домой возвращался ночью. Уставший. Вдруг из-за кустов ему: «Стоять!» Он встал, а тут ежей с колобами набегла целая стая. Колоба мутузят, а ежи ноги колют. Тот упал, они его — в мешок, завязали, и в канаву. Оклемался он, зубами дыру прогрыз, а ноги исколоты! Ходить не может! Так он на руках до дома дополз. Думали, ходить не будет. Ан нет! Стал он заниматься, потреблять немножко, с утра — 250 грамм, в обед — 250 грамм, а вечером — бутылку, но на голодный желудок. И делал все это для тонуса, чтоб кровообращение обновить. И что же? Стал здоровый, как свин. Обидчиков своих потом по одному переловил, в мешок и на елку подвесил. И так до сих пор по лесу идешь, а они там орут.

Короткий, конечно. Зато и читать проще, и писать проще. И в книжке по пять тысяч таких историй может быть.

А стихи там вообще каждый строчил, кто во что горазд. Вот, например:

Думал я, что сосед — неплохой человек.
Оказалось, что он ведь — плохой, пидорас.
Напросился ко мне он вчера на ночлег,
Но украл полторашку и выжрал за раз.
Лучше б вылил ее я вчера в унитаз.
Оказался сосед мой изрядным свином.
Я возьму керосин и сожгу его дом!
Пусть поймет, что с чужим плохи шутки вином.

Вот накопится у всех стихов куча: что ж, надо издавать. Приходят все к колдуну и стихи везут на трех подводах, ежи аж все в мыле: тяжело везти. Свалят у колдуна в огороде в десять куч, завяжут ему глаза, и он ходит, пальцем тычет. На чьи стихи покажет, те и напечатают. Вроде бы демократия, а на деле — ложь, враньеж и провокация. Повязка-то была туфта — из капронового чулка — все видать. И отбирал он тех поэтов, кто больше в лапу сунет.

Потом колдун пошепчет и сотворит каждому по сборнику. Стоил две копеечки. Ну а покупать-то всем приходилось: попробуй не купи, стражники заставляли. Принцу, чай, доход нужен. А супротив попрешь — пиписьки наваляют. Потому народ и рифмоплетствовал: уж лучше сборник со своими стихами купить, чем с чужими. Да и книжки были необычные: на мягкой бумаге и в рулончик свернутые. Ими задницу вытирали для гигиенических необходимостей. Сидишь на горшке, бумагу оторвал, глядь — а там стишок. Прочитал — ба! — да это ж мой! И в сторонку отложил, чтоб всем потом показать, и не дай бог кто его спользует. А потом оторвешь — Петькино! Еж твою мать! — и давай его творениями по жопе елозить. Еще и приговаривает: вот тебе, вот тебе! Оттуда и пошло выражение «обсирать». Потом встречаются и говорят: я-то твоими стишатами знаешь что сделал? Жопу вытер! А я твоими! И давай друг друга по мордасам хлестать.

А детективы издавались блокнотиками. Прочитал, дерг страничку и папиросочку сварганил. И сидишь себе, покуриваешь — хорошо! А детектив про принца если, то курить его нельзя. Так и написано снизу: «Не курить». А если кто и закурит по недообразованности (может и читать не умеет), то наказывали, конечно. Рожу-то само собой расквасят да еще и заставят носить колпак, а на нем надпись: «Я — мудак (или дура)» (это если баба).

Был там еще и отдельный пласт — революционное творчество. Писали они на тетрадных листочках газету «Свет» и по ночам друг другу подбрасывали. И стихи там были и фельетоны, и все такое прочее. Кроссворды, гороскопы тоже. Фельетон вот прочитайте:

«К сожалению, не каждому известно, что принц у нас — не принц никакой, а самозванец. Настоящего принца в детстве колоба на помойку выкинули, а вместо него маленького колобенка подложили. Не похож, скажете? Так он, подлюка, зелье пьет, по четным дням синенькое, а по нечетным — красненькое. Потому он и злой такой, что путает всегда. А флакончики у него за книжкой на полке стоят. Книжка еще такая, в желтом переплете, мышка на ней нарисована. Почему такая уверенность? Да кто ж, как не колоб, может в занавески сопли сморкать? Молчите? А в раковину сикать? А уж если в унитаз пойдет, то обязательно на сиденье набурит. И нет, чтоб бумаженцией вытереть, так ногой разотрет. Оттого у него от носков так и воняет.
Поэтому
Не время жрать, когда тучи сгустились над домом!
Выходите на битву с вонючим Гор-Доном.
Наша газета — правды гонец,
Скоро бесчинству настанет конец.
Тираноборцы».

Первый экземпляр принцу приносили. Почитает тот, похихикает: добро. Те ему заплатят по десять копеечек с носа, и идут размножать.

Вот такая там у них обстановка была. Народ думал, что это все из-за ежей. И вот что принц с колдуном придумали, чтоб количество ихо сократить. Клеили в местах, где ежи собирались, объявления.

«Брат еж! Задумайся, как ты живешь! Плохо! Плохо ты живешь. Здесь тебе не дают самовыражаться. Все твои невинные шалости пресекаются на корню. Тобой чистят трубы, на тебе пашут, твоими колючками скребут свинов. Разве это жизнь? Кал это, а не жизнь.

Тот, кто хочет изменить свою жизнь к лучшему, пусть приходит завтра к большому дубу у родника. При себе иметь документ, удостоверяющий личность.

Каждому будет выдана бутыль самогона и кисет табаку.

Сочувствующие».

И наутро — очередища! Конца-краю не видать. Ежей видимо-невидимо. Мат-перемат, визг, писк, перегаром воняет, накурено, как будто помойку подожгли. Кто с чем пришел: у кого — авоська, у кого — чемодан на колесиках, кто с детьми. Доходит еж до принца (а он замаскировался: бородищу нацепил из мочалы, повязку на глаз, петушок на голову и с рупором. Это для того, чтоб никто не понял, что это его рук дело, хотя и ежу понятно), сует ему документ. Там черным по белому написано: «Еж». Печать стоит, подпись и дата. Принц на свет ксиву посмотрит, ежа оглядит с ног до головы, за нос подергает. Если все в порядке, говорит: «Еж». Тот аж выдохнет: «Ф-ф-ух!». Это затем делали, чтоб колоба к ним не притесались. А то как-то повадились: нос привяжут, колючки из елки. Дадут ему самогон с куревом, а тот схватит и давай тикать сломя башки! Считай, продукт — коту под хвост.

Брали потом у ежа паспорт, накалывали на палочку. Давали бутылку самогона и махорку в носке шерстяном (кисетов на всех не напасешься). Обвязывали его подушками (на деле — мешки с соломой) и ставили на доску, а доска-то — на бочке. И вот на другой конец трое мужиков здоровых как сиганут! Еж и летит, в воздухе крутится. Потом — хлобысть! — убился! Ан нет, встанет, отряхнется, самогончику глонет, закурит куреху, жест гадкий покажет и пошел. Только никто уж его не накажет: чай, в другом королевстве уже. Так за день всех ежей и перекидывали.

И никто из них назад боле не возвращался. Все думали, казнили их там за бесчинства. Только на деле не так было. Приходит еж туда, в доброе королевство, а его за стол сажают, по батюшке величают. Тот-то невоспитанный, давай прямо руками изо всех тарелок жрать. А ему салфеточку повязывали, винца подливали. А потом сядут, обнимутся и песни поют разные: и веселые, и грустные. Про ежей даже. Да так задушевно, что ежа аж слеза прошибет. Он-то раньше отродясь никаких песен не слыхал.

А наутро, если ежи семейные пришли, им всем миром избы закладывали. Народу много, работа кипит, да с песнями, с улыбками! Ежам самим аж неудобно: все для них стараются, а они ничего не умеют. Вот и начинают потихоньку: то доску подадут, то бревно подносить пятым встанут, то еще там чего-то. Хотя больше мешались, конечно. Ну да ничего, главное к труду приобщались.

Потом и вместе со всеми начинали работать. Хозяйство заводили, огородик. А потом вдруг — раз! — и в человека превращались. Нос отваливался, его потом на стену вешали, и колючки отпадали, из них массажер делали. Тогда пир закатывали на все королевство. Обычно на этот день Праздник Зимы назначали. А ежа бывшего от человека и не отличишь, только ростом маловат, и то не каждый. Выпить, правда, любили. Но не бушевали. Ну их и не бранили: пей, только меру знай да работай.

А на Праздник Зимы пошалить любили. Представление балаганное устраивали. Да так смешно, что живот надорвешь. Плясали еще здорово. Чечетку так выбивали, что колдун за ними не поспевал на доске своей стиральной.

А надо вам сказать, что в год два раза эти королевства все же встречались. Собирались на большой поляне и торги вели. Эти принесут вина принесут хорошего, меду, массажеры колючие, а те им взамен мяса свиного, картофель, самогона (в добром королевстве его не пили, пятна выводили и стекла полировали).

И вот как-то раз торги уж к концу подходили. С одной стороны ежей запрягали, с другой — слоников. Вдруг, откуда ни возьмись, приезжает человек на каком-то драндулете. Не наш. Одет как-то по чудному. На башке — колпак со звездами, сам в костюм одет, пуговицы блестящие с орлами, а на ногах — кеты. Вынул платок из кармана, просморкался, запихал платок назад и молвил:

— Посмотрел я на вас. И стало мне так горько-горько. Беда-то вся в том, что нисколечки вам не стыдно. Ни граммулечки.

— А чего это нам стыдиться?

— То-то и оно, что вы даже не понимаете, чего. Живете вы во мраке и в бог его знает в чем. — Те-то рты пооткрывали, а он дальше. — Зачем пьете-то?

— Для веселья.

— А у нас вот никто не пьет вообще. У нас и без того веселья хватает. А у вас, выходит, веселье ненастоящее. — И им так стыдно-стыдно стало. — И живете вы под пятой.

— Кто подпитой?

— Да не подпитой, а под пятой, под пяткой то есть. Под королевской. Правят вами, как хотят. А у нас — демократия. Каждый сам себе хозяин.

— И у нас каждый сам себе хозяин.

— Хозяин! Ты на себя посмотри, хозяин! Небритый, нечесаный, рожу аж перекосило, ногти не стрижены, и пальцы из лаптей торчат.

— Где торчат?

— Ну не торчат, так будут торчать. А на меня посмотри: костюмчик, галстук свежий, и обувка что надо — кеты! Сносу нет, что ж ты хочешь (тут он ногу-то вытянул ежу под нос, тот возьми и кусни его прямо за кет, мужичок аж по носу ему засандалил ) — резина! — Тут все очи потупили, на свои лапоточки да кирзачи поглядели, а потом опять на кеты его. Земля и небо! — А курите вы что? Дрянь всякую. У нас такое только лохи последние курят.

— А что ж у вас курят?

— Вот, пожалуйста: с биофильтром. — Тут он пачку открыл и всем раздал, кто рядом стоял. — Бери, бери, у меня такого добра навалом. — Ежу тоже сунул штучку, а он фильтр откусил да выплюнул, потом только закурил. — Вот и пример, пожалуйста, что я говорил. Привыкли по-рабски жить, что вам ни дашь — все испоганите.

— А это что ж за диковина такая?

— Э, это мопед. Нашел чему удивляться. У меня таких дома двадцать штук стоит. Да это еще ерунда. У нас еще много чего есть, чего у вас нет, только я вам говорить не буду, все равно не поймете ни шута, потому как науки никакой у вас нету. Колдовство одно доисторическое.

— Ну, например, что у вас есть?

— У вас вот жены есть. А нам они не нужны. А у нас можно с кем хочешь, как хочешь, когда хочешь, и сколько хочешь. Вот так вот.

— Срамотень-то какая!

— Вот! В хлеву живете, дальше дерьма своего не видите. Что ежи, что вы — разницы нет.

Говорил он, говорил, только сзади стол начали накрывать. Народец и начал отходить: кто стакашки протирает, кто огурчики из банки достает, кто хлеб режет. Под конец никого и не осталось, еж один. Да и тот не слушал ничего, все норовил из кармана у мужичонки сигареты стырить. Потом король с принцем пошли вокруг стола: король вино разливает, а принц — чемер, на травах настоянный. Потом и говорят: хорош, мол, пошли за стол лучше. Тому чего ж делать: пошел. Тут еж как раз пачку у него и выудил.

Ну, первый тост — за торги, второй — за принца с королем, третий — за Землю-матушку. А потом уж и без тостов начали: пей, сколько душа пожелает. Потом песняка затянули. А мужичок-то наклюкался, голову подпер руками и заплакал. Тут все замолкли. Говорят ему: что плачешь-то? А он молчит, дальше плачет. Тут понятно: на душе человеку тяжело. Обступили его, утешать стали: ладно, мол, не плачь, нормально все будет. Даже еж подошел от ежиного стола, на, говорит, пачку. Я ее у тебя взял, только скурил малость: шесть штучек всего. Но там осталось еще. Хотели ежа было поругать, а потом подумали: молодец, что признался. Дали на ихний стол даже кувшин вина и бутыль самогона.

Тут бабы к нему подошли, по голове стали гладить, утешать. Он вроде и успокоился. Потом уж под конец и песни горланил вместе со всеми. Утром, как банкет закончился, стали его провожать обоими королевствами. Налили ему в бак самогона самого лютого, неудавшегося, чтоб на обратный путь хватило, полну корзину снеди навалякали. Остаться даже предлагали, но он отказался: не могу, говорит, долг. Так и поехал, да еще и оборачивался, а ему машут, и ребятишки вслед бегут, до свиданья кричат.

Ну, время идет, а король видит, что дочка его сохнет и сохнет. Он колдуна позвал, тот ее осмотрел. Потом говорит: «Выйди-ка, Долля, за дверь. Дело серьезное». Сели они с королем в обсирваториии, взяли кувшинчик и стали мозговать. Никакая, колдун говорит, это не болезнь. В принца она влюбилась, в Гор-Дона. Король ему: «И чего ж теперь делать?» Пошел к дочери. «И что сидишь, мурзишься? От чужих людей узнаю! Чем тебе этот Гор-Донишка приглянулся? Ни кожи, ни рожи, ни бе, ни ме, ни ку-ка-ре-ку!» А Долля сидит, платочком глаза промокает. А король разошелся, орать начал, потом — по матушке, а потом уж один свист из него пошел. Тут она не выдержала, вскочила: «Стыдно вам, папаша! Такие вещи срамные невинной девушке говорить. Люди-то что подумают? Скажут, короля режут!» «Да он, принц-то твой, до десяти лет писился!» «Ну и что же, что писился, сейчас-то не писиется!» «И пьет он, как лошадь ломовая, да еще и с утра похмеляется. Сядет в чулан, дверь на защелку закроет, свет выключит, и давится!» «А кто ж это тогда видел?» «Молода еще так с отцом говорить! И называл он тебя пердонькой вислозадой, да еще и похихикивал. Плоская, говорит, как стиральная доска». Долля тут вскрикнула, вскочила с табуретки, и в свою опочивальню кинулась. Рухнула на койку и давай рыдать. Королю что-то так стыдно стало. Хотел было сказать, что наврал все, да не смог. Прошептал только: «Прости, доченька. Не отдам я тебя этому ироду». И пропал потом. Искали его, искали, с ног сбились. Потом уж колдун догадался. Пошли в винный погреб — и точно. Лежит враскоряку, чуть тепленький и по полу на пузе полозит и бормочет: «Для ее же блага…» — а дальше матом. Еле-еле доперли его до кровати, даже тапок потеряли. А утром мутить его начало, два раза за тазиком посылали. (Это ж надо так нажраться — да блевоты! А еще король!)

Вечером королева к нему подходит, говорит: «Чего с дочей-то делать будем?» «А ты откуда знаешь?» «Я ж мать! Я сразу все вижу». «Что делать! Не за принца ж отдавать, детей-уродов только нам не хватало! Выпороть, да и дело с концом, хоть дурь из головы выбить». «Это тебя надо выпороть, чтоб пьянки из головы выбить». «Выпил я вчера с расстройства: огорчила меня доченька любимая». «Вот что я тебе скажу: пусть встретятся вон в саду у нас, погуляют, поговорят, авось дочка сама одумается. А то что ж: видела его только на торжищах, да и то со спины».

Написали принцу приглашение. Тот оделся поприличнее, побрился, голову вымыл, сапоги ежом почистил. Приезжает во двор к королю, ежей распряг, маску снял. Ну за столом посидели немного, а потом и оставили его с принцессой одних. Вышли они в сад. Яблони цветут, птички щебечут. Травка маленькая из земли выколупывается.

— Земля-то уж допрела. Пахать пора.

— А у вас как о том годе урожай был?

— Ничего, хороший.

— А у нас — колоба погадили. Треть поля, скоты, потравили.

— Ай-яй-яй, какое безобразие. Хорошо, что у нас колобов никаких нету.

— Это уж точно.

— А у вас в королевстве как жизнь идет? А то живем бок о бок, а друг о друге ничего не знаем.

— Идет себе потихоньку. Не сахар, конечно.

Ходили они так минут сорок. Король аж чуть с обсирватории не вывалился с биноклем, пока глядел на них. Посмотрит, посмотрит, пригубит чуть-чуть (волновался потому что) и дальше смотрит. Потом приходят рука об руку и улыбаются. Принц байки всякие рассказывает, а принцесса смехом заливается. Король ей: «Долленька иди, там мама тебя зовет». Та упорхнула, а король с принцем сели за столик. Король вина вынул, а принц — самогоночки хорошей (он-то привычный к таким коктейлям). Принцесса потом приходит с королевой, с гостем попрощаться, глядь — король лежит, как колода, а принц со стола собирает. Их увидел и говорит: «Что-то говорили, говорили, он так и упал на пол. Думал, может, с сердцем что, а посмотрел — нет, заснул просто. Может допоздна работал. Я поднять-то хотел, да сил не хватает. Хорошо хоть вы пришли». Тут он покраснел, побелел, выбежал стремглав, подосвиданькался, маску напялил и в санки плюхнулся. И ежи ломанулись, как черти ошпаренные.

Тут принцесса и говорит матери: «Вот и посмотри, мама, кто алкаш-то».

Утром королева к дочери заходит чуть свет, смотрит, а та плачет, в кровати лежит. Та ей: «Что такое?» А Долля ей записку отдает: «Посмотри, мне принц с ежом прислал».

Я — грязь и перхоть перед вами
Я недостоин ваших снов.
Бумагу пачкаю словами,
Чтоб прорубить любви окно.
Вы непорочны, как фиалка
Как локоть, недоступны вы.
Себя сломаю я, как палку
И выкину под низ травы.
Но стоп! Зачем я унижаюсь?
Я сам не знаю, что хочу.
Я словно в небо уезжаю,
Хожу по острому мечу.
Судьба — как горькое печенье.
Зачем я так себя гублю?
Вся жизнь утратила значенье,
Я просто очень вас люблю.

Мать села рядом и тоже заплакала. Ей-то король отродясь стихов не писал. Сидят, плачут на весь дворец. Король прибежал: «Что такое?» Прочитал стихтворение, ну не заплакал, мужчина все-таки, но растрогался. Сел между ними, обнял, и обеим слезы промокать начал платочком. Потом посидел, посидел да и признался дочке, что наврал все про принца. Та пуще прежнего и заплакала.

Ну ее успокоили малость, а потом вышли и королева мужу говорит: «Ну, тут все понятно. Женить надо дочку. Надо принцу записку писать, только будто бы не мы ее написали, а Долля. Только обязательно в стихотворной форме, чтоб не подумал, что дочь у нас — тюха-матюха». Пошли писать. А как? Сидели, пыжились, пыжились, так ничего и не вышло: руки все в пасте, листок весь жеваный, еще и вином залили. Злые! Ну ладно, говорят, треснем, а напишем. Позвали колдуна и кузнеца. Колдуна-то ясно зачем, а вот кузнеца почему — не ясно. Он и читал по складам, заикался и слова из него клещами не вытянешь.

Сели, по стакану для храбрости дернули и начали. Каждому дали по листочку и ручку, чтоб по куплету сочинил: ум хорошо, а четыре лучше, да и быстрее так. Закрылись, чтоб не списывали и поехали. Вот что получилось, как все части собрали:

Глубокоуважаемый принц!
Вам пишу, чтоб узнать, как у вас там дела.
Я сижу на кровати, за окнами — мгла.
От ваших стихов в сердце радость зажглась.
Я ваша навек, перед вами готова на землю упасть.
(Последнюю строчку потом вычеркнули: больно уж королева переборщила).
Как у вас урожай? Так и пашете вы на ежах?
Наши слоники лучше, вам надо сказать,
Потому что по небу умеют летать,
Соответственно, землю не будут топтать.

(Король там еще много накатал, только он повторялся постоянно, да еще цифири, сравнений, приход-расход, дебет-кредит, сальдо-мальдо, нагородил, в общем, огород. Решили, что это лишнее, и оставили только лучшие строчки, с разных мест надергали. Вроде, складно получилось).

Дуй, ветер, дуй, тучи черные с неба задуй,
На небо выпусти солнышко,
Посиди, пошепчи, поколдуй,
Прилечу к тебе я лебедушкой,
Чур меня, мур меня,
Десять раз обойду вокруг пня,
Шурики, жмурики, барамбурики,
Горит свечка на маленьком стулике.

(С колдуном поругались сначала, что это он такую дрянь в конец вставил, а он говорит: любовный приворот. Ну ему, чай, виднее, так и оставили).

А кузнец долго сидел, дольше всех. И так бошку подопрет, и этак, и винца хлебанет, и ручкой в ухе поковыряет — ничего не помогает. Начал потом ко всем подглядывать, а все закрываются, говорят: сам пиши. Что успел подсмотреть, то и написал, как запомнил:

Прилечу к тебе на маленьком стулике,
Потому что по небу умеют летать,
Уважаемый принц, что же пашете вы на ежах!
Вам пишу, чтоб узнать: что же в сердце зажглась,
На каникулы к нам приезжай.
Будем ждать.
(Хорошо, хоть конец сам написал).
Искренне ваша, Долля.

Прочитали: «Шедевр!» Обмыть надо. Обмывали, обмывали, читали каждый по сто раз, а потом листочек и потеряли. Где ж он? Давай искать. Все обшарили, потом смотрят, а он кузнецу к пятке приклеился. Оторвали кое-как, утюгом погладили, в конвертик положили. Только прошляпили, что на обороте след ноги кузнецовой отпечатался, 47-го размера. Вылезают потом из окна, красные, распаренные, король в тельняшке, с гитарой, и орут ежу: «Эй, любезный, иди-ка сюда! На, принцу передашь, только шементом!» И опять в окно улезли, продолжать. А принцесса ежа потом догнала, тоже письмецо ему дала для Гор-Дона и табачку пригорошню.

Ну, еж идет по лесу, курить — ужас как хочется. А завернуть-то некуда. Выходит, письма нужно спользовать. Принцессино, само собой, нехорошо будет испортить. А потом любопытно стало, что же принцесса написала. Взял и прочитал. И что-то внутри в нем прорастать стало. А как королевское открыл, смотрит — там рвакля какая-то. Прочитал, понял — вообще не рвакля, а фуфло тряпочное. Я, думает, и то лучше напишу. Сел на пенек, закурил и написал на конверте карандашиком.

Приносит принцу, тот начал читать. Открыл сначала королевское, смотрит, а письма-то и нет. Оказывается, на конверте написано:

Тяжела наша доля ежиная.
Нету силушки больше терпеть.
Мажут рот нам зловонною глиною,
Дайте ж, ироды, песню допеть!
Соберемся мы позднею ноченькой
У костра и орем во всю глотку.
Кто качает сыночка и доченьку,
Кто лакает вонючую водку.
Только скоро жить будем по-братному,
Землю нами не будут пахать,
Но вернуся я с полюшка ратного,
Обниму свою старую мать.

У принца аж глаза на лоб полезли. Орать начал, ногами топотать, «Где еж!» — кричит. А ежа и след простыл. Прибегает он к своим. Те сидят у костра, картошку пекут. Кто пьяный, кто сраный, кто в карты играет на поджопники, а кто и сказать совестно. Приходит, ему сразу: «На-ка, выпей!» «Не буду пить, неохота». «Ты что, сбрендил, что ли?» «Просто понял я все нынче». «Что,…, ты понял?» «Живем мы, как скот, душу всю пропили. Я сегодня вот что прочитал:

Под ночами далеко-темными
В доме плачевном, в думе ветреной
За молельными досками томными
Уснула мечта километренная.
Спала мечта безбилетная,
Лубочная и тщедушная,
Нераскрытая и заветная,
Забитая пылями душными.
Очищали метелкою паточной,
Шпиговали цветными субтитрами,
А потом у решетки раздаточной
Целовали губами разбитыми.
Оживали тенями еловыми.
Поднимались, чтоб снова упасть.
Хоронили мечту за засовами
Чтоб тайком поиграться ей всласть.

Тут все ежи-то рты пораззявили, а он им: «Я что-то расстроился и песню вот сложил». И затянул. Под конец все, кто пьяный был, протрезвели, обнялись все и подтягивать начали. А потом начали готовиться.

А принц, когда отошел от ежиного стихтворения, Доллин конверт раскрыл. А там на одной стороне напечатано не пойми что, бред какой-то, типа там «шпиговали цветными суб чем-то», а на другой — чудо!

Ах, принц! Все ваше стихтворенье
Рыдать меня заставило всю ночь.
«Судьба — как горькое варенье» —
Гоню такие мысли прочь.
Вы в этом мире одиноки,
Но, может быть, просвет придет?
Наденем сапоги на ноги,
С утра отправимся в поход.
Хотя, конечно, это шутка,
Но про любовь я не шучу.
Без вас становится мне жутко,
Я с вами быть всегда хочу.
Ваша навеки Долля.

Принц шлем схватил, напялил и побежал в то королевство, только пыль за ним столбом задымилась.

А революционеры прознали, что неспокойно в ежином стане. Заслали туда агитатора, Клопок звали. Приходит, сел на пенек, закурил. Смотрит, правда, неспокойно. Ежи тараны делают, бутыли самогоном наполняют, фитили вставляют. Он говорит: «Это вы зря. Не так надо». «А как?» «По умному надо. Так ничего вы не добьетесь. Тут хитро надо действовать. Сразу видно: ежи!» «Куда ж еще хитрее?» «Не кулаками надо бить. Словами нужно действовать: иное слово больнее бьет. Мы вам плакатики дадим. Завтра пойдем ко дворцу права отстаивать. Но есть еще метод: стачка, когда на работу не ходишь». «Мы и так не ходим». «Это вы просто так не ходите, а будете с политическим подтекстом». Посидел, выпил с ежами и ушел тихонечко. А те призадумались: как же быть. Одни говорят: правильно мужик говорил. А другие: говно он говорил. Третьи говорят: что вам неймется? Как жили так и будем жить, что, плохо, что ли? Но спорить не стали, каждый остался при своем мнении.

Наутро пришли первые ежи к революционерам. Дали те им плакатики, треснули по стопочке на дорожку и пошли к замку. Пришли, встали в шеренгу, развернули обои: «Долой!», «Нет произволу!», «Да здравствует хорошая жизнь!», это революционеры дали. Еще и сами намалевали: «Принц — лох!», «Даеж!», «Ты не прав!», «Вина!», и матом еще много написали. Стояли, стояли, все без толку. Один еж и говорит: «Чего стоим-то? Давай пошерудим немного». Схватил репу, что для закуски взяли и в окошко дворцовое запулил. Оно возьми и кокнись. Тут революционеры и говорят: «Надо бы за чемером сбегать. Сейчас мы сгоняем быстренько». И пошли. Ежи им: «Один бы сходил». Те в ответ: «Так ведь много надо, один не унесет!» И смылись все до единого. Ну ежи и стали потихонечку в окошки пулять, штук десять перебили, открываются ворота, выходит стража: «Что ж это, вашу мать, вы делаете? Окошки вы, что ли, вставляли? Давно не пахали, что ли?» «Сейчас вы сами пахать будете!» Тут стражник один не вытерпел, выбрал самого доходного ежонка, у того еще плакат был с ликом принца с подписью «Не дай погибнуть». Подошел тайком да как хлопнет ему по харе! Тот на спину, кровищей весь плакат залил и орет дуриком «Убили!» Ну тут уж ежи озверели, заорали: «Наших бьют!» и давай со стражниками лупцеваться. Но тех конечно больше: почитай, пять человек на одного ежа. Ну, ежи сразу в глухую оборону ушли: встали кругом колючками вперед, а внутри кто послабже пристроились и ну харкаться в стражников, да еще и матюжком кроют, чтоб пообиднее. Но и стражники не лыком шиты, достали лыжные палки и зачали тех пониже колючек ширять да еще и со стен всякой дрянью кидаться. Чуют ежи — амба им пришла. Только собрались отступать, вдруг издали шум, гам, тарарам — оглянулись, ан это вторые ежи бегут с цепами, кистенями, цепями велосипедными. Подбежали к первым и кричат: «Правда-то наша была!» Поплевали на ладошки и как всыпали стражникам! Чуют те, кобздец им приходит, как заорут: «Выходи». Тут потайной ход открылся, вышла стражников тьма, и начали они ежам кренделей навешивать. А те-то видят: смерть пришла, а сдаваться — ни-ни, уж больно не по-ежиному. Собрали последние силенки, да все равно без толку — стражников-то больше, гасят они их, как свечки, и в хвост и в гриву. Вдруг поваренок, который помоями с башни кидался (прыщавый такой), как заорет: «Матерь ежья, то ли лес пошел, то ли море из берегов вышло!» — и пальцем тычет. Тут все обернулись, а там ежей человек тысча, в умат все. Как они поперли! Идут кучей, орут не пойми что, только и разберешь: «Пленных не брать». Тут уж всем досталось на орехи: и чужим, и своим. И друг друга потоптали изрядно. И такая буча заварилась: не поймешь, где ежи, где люди, только кулаки свистят.

Вы, конечно, спросите, откуда ежей столько взялось. Как откуда? Это третьи ежи были, пассивные. Сидели они, сидели, что-то скучно им стало: и курить — курили, и сивухи попили. Решили поразмяться.

А тут стражник самый здоровый ежа звезданул по носяре, нос-то и отвалился, а там — пастушонок, тоже подраться захотелось, вот и напялил ежиную одежу. А еж какой-то и завопи: «Измена!» И началось тут братоубийство: ежи друг друга молотят, да еще и стражников. А пастушонок разнылся, побежал домой и хнычет бате: «Батя, бздячки мне дали!» «Кто?» «Стражники, ити иху в иху!» Батя собрал полцарства и пошел за ребятенка мочалиться. А остальные полцарства пошли за стражников заступаться, родня все-таки. Подбежали ко дворцу, а кого бить-то, непонятно: больно уж куча-мала здоровая, то шлем из нее вылетит, то ежонок маленький, то еще какая дрянь. Почесали в затылках и решили по-простому: бей кого попало, а там видно будет. Так и сделали. Ну а как частокол дворцовский разобрали на колья, так и в царство передвинулись, к плетням поближе. Тут один и орет: «Ты что же забор-то мой дергаешь!» «Был твой, а стал обчий!» «Ах, обчий!» и бегом к другому дому, да мало что забор, так еще и все окна перекокал, да еще и дверь с корнем вывернул. А хозяин как увидел, у него аж из ушей дым пошел. Схватил ломик и бегом в следующий дом. Тут и началось. Сначала дома поодиночке ломали, потом всей кучей начали. А тут и до хозяев доперло: лучше уж я сам свой дом раскурочу, чем козел какой-нибудь. Летит шабла трехэтажная на избу, звон, гром, и останутся только столбушки да печка облупленная, да увечные валяются.

Все хаты переколошматили, смотрят, а что это за халупа стоит? А на крыше под петухом флаг вьется. Заходят туда еж самый здоровый и стражников парочка. Там революционеры сидят, у одного гармонь, у другого — баба на коленях сидит, здоровущая, и чай из блюдечка попивает. Остальные самогон разливают. А на стене — лозунг в рамочке: «На чужом горбу в рай въедем». И больно уж ежа покоробило: у гармониста на картузе цветок бумажный, красный. Подходит к нему: «Слышь, что ли, курить давай». Тот мычит только, да гармошкой попикивает. «Ты что, спортсмен, что ли?» Другой ему: «Да он не курит, вот вам махорочки». А еж ему: «Ты что, нас за лохов, что ли держишь? Посмотри, сколько нас». Те в окошко глянули и опупели, а баба аж блюдце уронила да разбила. Клопок из-под стола тут как запищит : «Все берите: и сэм, и махру всю, и бабу забирайте с потрохами». Еж его вынул за шкирку, говорит: «Бабу, значит, забирать?» Смотрит, а у Клопка штаны все мокрые. Плюнул, выкинул его в угол и опять говорит: «Бабу, значит, забирать. Ну, сейчас заберем». Как врубил гармонисту в дышло! А тот, подлюка, гармонью закрывался, так еж прорвал ее и рыгало все тому расквасил. Потом снял гармонь и в окошко зафутболил. Тут все с улицы и ворвались. Всех революционеров отмудохали. А бабе весь зад крапивой исхлыстали, чтоб с говном не водилась. Потом смотрят, а где ж Клопок? Слышат: в подполе кто-то блюет. Вытащили, а он в зюзю пьяный (нажрался в погребе). Взяли флаг и говорят: жри! Тот и сожрал, не поморщился: такой пьянющий, что и калош бы проглотил. А ежи подошли к лозунгу и вместо «горбу» по матом написали.

Тут кто-то возьми и ляпни: «Ну что, конец, все разбомбили!» «Нет, не все, дворец принцев остался!» «Давайте покурим и пойдем доломаем!» Покурили и бегом ко дворцу. Смотрят, а там колоба шерудят: уперли из погреба бочонок шпирту и катят десять человек. Катят, да еще и подлизывают, чтоб ни капельки не пропало. Тут волей-неволей опять драка разгорелась: начали ежи с мужиками шпирт у колобов отбивать. А колоба драться не умеют: стали бочками кататься. Много народу подавили: бочка-то здоровенная, да еще и шпирт из нее льется. Лежат все друг на дружке, кто наверху — нормальные, а кто внизу — в ноль ползают. А колоба под шумок все ж таки две кеги умыкнули.

Ну а к вечеру принц из соседнего королевству приперся. Идет себе, песенки посвистывает, стишки под нос бубнит. Только границу перешел, чирк ногой! И упал. Спичкой посветил, смотрит: блевня! Сразу в голове мысль недобрая сверкнула. Подбегает к замку, а там уж и замка-то нет никакого. Везде все пьяные, посередь двора — топчан его фамильный. На нем и ежи, и крестьяне, и стражники вповалку валяются. А на спинке сидит еж с батей пастушка, напротив них — колдун. Все трое как дягили на ветру мотаются. Колдун — хлоп! — шарик разноцветный наколдует, а мужик его об ежа лопает. Поржут минуты две, стопочку опрокинут, занюхают ежом, и опять по новой. Принц только рот открыл, а ему сразу: «На-ка штрафняка. Пришел больно поздно» и стакан суют. Тот махнул рукой, выпил, а ему шарик дают: «Закуси, они сладенькие». Принц тут уж совсем с катушек съехал, шарик то взял и об бошку себе как долбанет и заорал сразу: «У-у-у-у!» И колдун сразу: «Вот, то-то, дошло, наливай-ка ему еще стакашек!» Только выпили, еж и говорит: «Мало». И точно, мало. Народ уж пробуждаться начал, ходят, за голову держаться, воют. Трещит голова-то с похмелья таки. Кто-то и ляпни: «Пойдем колобов кулачить. У них, поди, шпирта — немерено». Встали все, друг другу уши потерли, и ни шатко, ни валко пошли. Дошли до скалы, а там — нора, а в ней — гнезда колобиные. Один орет: «Палить их, сволочей!» Другой: «Чемер-то весь взорвется!» и по хлебалу ему! Чего думать-то, как есть, так и нападем. И один за другим давай в нору сигать, на четвереньках.

Пролезают в пещеру, а там — мать честная! Чего только нет! И варенья, и печенья, и сапоги, и пироги, и лапти, и шмапти, и мармелад, и говенад, и чего душе угодно! Только воняет: гниет все! И колоба перепуганные, как детсадовцы. Но все же не дураки, поняли, зачем пришли, схватили кувшины и давай глохтать, пока не отобрали. Покуда все залезли, колоба уж как трупы, валялись. Ну отбили, конечно, пару бочат. Мало вроде, но на старые дрожжи-то! Известно: шпирт шпиртом не запивают! Потом пещеру взорвали и спать легли где придется.

Утром поднялись, уж лучше бы и не подниматься! Поглядели друг на друга: срам один. Не поймешь, где — колоб, где — еж, где — человек. У кого нос набок, у кого рожу всю перекосовертило, у кого и то и другое. Огляделись, а кругом — как после ядерного взрыва, разруха и пустырь, как лагерь беженцев. Все мотыляются, как тени, распухшие, обрюзгшие, порватые. Бабы утварь собирают, что осталась: горшки, черепки, кто-то на костерке жратву готовит, кто-то в луже умывается. Домов ни одного не осталось, только печки торчат, как истуканы глиняные. А на самой здоровой печи дедка сидит и в руках патрет держит, где жопа намалевана. «Хорошо, — говорит, — никогда такого веселья не видел».

Ну все бродят, а принц сидит на ведре перевернутом, без дна, и думает, как же жить дальше. Думал, думал, и придумал. Набрал детективчиков из ведра и сидит, царапает чего-то. Потом взял и ну клеить, куда попало: и на печки, и на пеньки, и на спины всем подряд, и на нужник (последний целый остался, его потом тоже сломали). А на бумажках накарябал:

«Соотечественники!
Наступил момент, когда трагедия уравняла нас всех: и людей, и ежей, и колобов. И сейчас судьба нашей милой Родины в твоих руках, брат. Собрание всех и вся состоится вечером у последнего нужника.
Будущее твоих детей».

Солнышко стало садиться, народ и начал подтягиваться. Смотрят: на крыше толчка принц сидит, ножки свесил, снизу — президиум: колдун, еж и колоб. Колдун в колокольчик позвонил и собрание началось. Ну, дебатировали долго, до утра, считай, и вот вам протокол.

Протокол собрания, посвященного чрезвычайной ситуации в королевстве (созданного массовой революцией).

Присутствовали: все граждане свободного государства.

Выступали: принц Гор-Дон, еж Митрон, колоб Рожик-Вош, жена тряпичника Донга — Фитюнь, колдун.

Постановили:

1. Последний нужник демонтировать, дабы соблазна не возникало.

2. В королевстве ввести чрезвычайное положение.

3. Устранить расовые предрассудки. Изъять из словесного обращения такие обидные ярлыки, как: «колоб», «еж», «человек». Заменить их на более нейтральные. Так, всех граждан мужского пола после 16 годов следует называть «брат», а женского, соответственно, «сестра». Не достигших же совершеннолетия, именовать «братишка» и «сестренка».

4. Нарушивших вышеуказанное постановление подвергнуть гражданской казни: обязать носить шапку «Я — мудак» (и в дополнение к этому — трусы поверх штанов) в течение года, а неоднократных нарушителей — пожизненно.

5. Брату Гор-Дону жениться на сестре Доллечке, дабы упрочить добрососедские отношения между двумя великими державами.

6. Переименовать королевство в свободное государство и наречь оное Бракоежек, что значит «Братство колоба, ежа и человека».

Ну, подремали чуток, потом собрали одежу, у кого что получше осталось, нарядили принца и отправили в то царство. Приходит, там аж все чуть не обписились: одна штана — ворует, другая — караулит, на башке — корона, как консервная банка, рубашка детская, желтая, из рукавов ручищи торчат на полметра, и босиком (а ногти нестрижены). Принцесса выбежала: «Милый, что с тобой?» А он ей: «Напали на нас. Врасплох застали, посредь ночи, как тати». Король: «А кто, кто?» «Твари невидимые. Мы все как один поднялись, немало их положили, кучами валялись. Но и наших немало полегло. Ничего не осталось». «Все как один? Даже ежи и колоба?» «Нет сейчас ни ежей, ни колобов, только братья и сестры». Потом посмотрел в сторону своего королевства и замолчал. Принцесса посмотрела на него и увидела, что по лицу его ручьем текут скупые мужские слезы. Но промолчала.

Свадьбу справили как водится, масштабно. Благо у короля запасы были, да и все из заначек повынимали, что у кого было. Принц с королем на брудершафт пил, бывшие ежи с принцессой гопака плясали, на слонятах катались.

Утром, после брачной ночи, приходит принц к королю в тронный зал и говорит: «Папа! У меня к вам одно предложение есть». И тычет ему под нос протокол ихого собрания. Король очки надел, прочел и молвит: «Правильно! Дай пять!» Посидели они, покумекали и решили быть государству одному, править будет Общее Собрание, а председательствовать там будут двое: принц и король. Слонят и дракончиков также уравнять в правах, а пахать на ком — по жребию решать. И назвали они республику Брадракослежек (Братство дракончика, колоба, слоника, ежа и человека). И сразу же свое решение обнародовали. Вот уж все радовались! В две шеренги выстроились и друг с другом лобызались, обнимались. Плачут все! Шапки в воздух кидают! Потом стол накрыли два километра и кругом его поставили. И пошел гудеж! И слонята тут, и дракончики тоже говорить что-то пытаются.

Год прошел, три, десять… Много воды утекло. Теперь-то даже если и захочешь, ежа от колоба не отличишь, а от человека и подавно, больно уж одинаковые стали. А у слонят хоботок почему-то уменьшился, и краска на боках поблекла, они волами стали. Поначалу еще пытались трубить, да только вместо «Ту-у-у» только «Му-у-у» у них получалось. Потом уж и пытаться перестали, так и мычали себе. А дракончики, те почти сразу пропали. Не смогли уравниваться, своенравные были. Утром встали, а их — нету. Искали, погоревали и забыли потихоньку. Осталась от них память: сбруи, да флюгерки в виде дракончиков на крышах. Сказки еще остались.

Санек проснулся от холода, а еще потому, что у него болела голова. Затекли руки от неудобной позы: он заснул сидя за столом, опершись на локти. Окно было открыто. В комнату врывался холодный предзимний воздух, оживляя пожелтевшие тюлевые занавески. Похмелиться не было. Санек подошел к раковине и долго пил белесую ледяную воду, стуча зубами о кран. Вода текла по щетине. Он поискал сигареты, но пачки нигде не было. Хотя вчера курить было, должно остаться не меньше полпачки. Смятая проказница оказалась в мусорном ведре, скрючившись между осколками тарелки и промасленным газетным комком. Не веря в удачу, но желая удостовериться в отсутствии курева, он извлек ее и — о чудо! — печальная кривая сигарета сиротливо приклеилась к бортику. Он осторожно отодрал ее, но потери избежать не удалось: образовалась дырявая плешь. Санек зажимал ее пальцем, когда курил.

Он подошел к куртке и долго тряс ее, пытаясь определить в каком кармане звенит мелочь. Монеты завалились за подкладку, найденное сокровище оказалось тремя рублями по рублю и двушкой. Операция потребовала немалых усилий, пришлось надорвать подкладку кармана, но прежде чем деньги вывалились на пол, божий свет осчастливили своим появлением сломанная спичка, щепотка табачных крошек, несколько семечек и скомканная бумажка с написанным на ней неизвестно чьим телефоном. Металлические кругляшки требовали немедленного употребления. Он взял треснутый граненый стакан и пошел к соседу. Дядя Коля гнал самогон, нельзя сказать, что хороший, но зато дешевый. Строго оглядев Санька, он отобрал у него деньги и стакан и удалился. Затем вернулся, емкость была до краев наполнена бесцветной вонючей дрянью. Также Санек был одарен кусочком черного хлеба, намазанного черносмородиновым вареньем. Скомканно поблагодарив дядю Колю, Санек поковылял к себе, благо идти было близко.

На кухне он встал лицом к окну, выдохнул и, громко глотая, выпил самогон. Когда последняя капля протекла по трубе пищевода, он помахал перед ртом ладонью, а потом безжалостно съел бутерброд. Желудок обожгло, ленивая муть поползла по телу. Из головы исчезла боль.

Санек подошел к столу и взял ручку. Делать было нечего, можно было пописать. Он раскрыл тоненькую тетрадку на последней странице, исписанной пьяными буквами.

Год прошел, три, десять… Много воды утекло. Теперь-то даже если и захочешь, ежа от колоба не отличишь, а от человека и подавно, больно уж одинаковые стали. А у слонят хоботок почему-то уменьшился, и краска на боках поблекла, они волами стали. Поначалу еще пытались трубить, да только вместо «Ту-у-у» только «Му-у-у» у них получалось. Потом уж и пытаться перестали, так и мычали себе. А дракончики, те почти сразу пропали. Не смогли уравниваться, своенравные были. Утром встали, а их — нету. Искали, погоревали и забыли потихоньку. Осталась от них память: сбруи, да флюгерки в виде дракончиков на крышах. Сказки еще остались.

Причем последнее предложение совсем неразборчиво было написано. Когда Санек понял, что он написал, ему стало тошно. Он понял, что мир, в котором живут говенные дяди Коли, торгаши вонючим пойлом, их жены — занюханные Аглаи Тимофеевны, завидующие черной завистью всем тем, кто хоть чуть-чуть лучше их, такие вот дебильные Саньки, которые жрут чемер до галюнов, и напоровшись, пишут сермяжные сказки, и остальные люди, что чихать друг на друга хотели, и все, живущие по общечеловеческим (сучьим) законам, и весь мир этот — х..ня.

Он взял тетрадку и подошел к окну. Вырвал листы и резким движением выпустил их на волю. И полетели слоники, ежи, дракончики журавлиным клином далеко-далеко… А потом Санек прыгнул из окна сам. Но он не упал на землю. Не полетел и вслед за своими творениями. Он просто исчез.

Тетрадные листочки, медленно кувыркаясь, опадали на землю. Они оставались лежать на крышах машин, в грязной каше снега… Люди проходили мимо, ни о чем не догадываясь, изредка на них наступая. Какой-то любопытный поднял мертвую бумажную птицу, и, ничего не поняв, хмыкнул и выкинул ей наземь.

С неба робко падал первый снег.

Отметить: Сермяжная сказка

Материалы по теме:

Один раз ночью сидит на воротах городских казак Терентий Рябой, люльку курит… (Сурские сказы) Один раз ночью сидит на воротах городских казак Терентий Рябой, люльку курит. А ночь над городом стоит, звезды в небесах игриво мерцают, месяц рогами покачивает. И тихо так, как перед бурей. Посмотрел казак на виднокрай и видит: огоньки приближаются.
Петля Жила-была петля. Жила себе и жила. Никакая не веревочка, а просто петля… К вокзальным кассам подбежал парень. Он сунул в щель паспорт, опустил в пластмассовый ковш деньги и протараторил в микрофон: — Билет в один конец на ближайший поезд. — Вам куда?
Золушка Где-то около Парижу, где-то там, отсель не вижу, жил крестьянин и вдовец, славной дочери отец. Рядом с ним, на склоне лет, крася жизнь лишь в черный цвет, умным людям не нужна, проживает без прописки его новая жена.
Комментировать: Сермяжная сказка