Слалом

Слалом

Слалом
Леня Кантор — мой одноклассник из вечерней школы.
Придя ко мне в гости — как и всегда, без приглашения и отстучав в мою дверь положенные для полной моей капитуляции полчаса /соседи, ясное дело, повыскакивали из своих коммунальных квартир и предлагали вызвать пожарных, милицию, кто-то кричал о трупе за моей дверью, кто-то о заговоре анархистов, кто-то услужливо бежал за дворничихой и топором/, он кинулся было к холодильнику — с целью открыть и быстро съесть редкое его и малокалорийное содержимое — но я цепко втащил Леню в свою комнату, закрыл дверь, рухнул на единственный стул и спросил:
— Ну, что еще случилось?

Леня Кантор был типом феерическим…

То есть, при всей его глупости, тупости, примитивном понимании жизни, которую он видел как бельевую веревку, усиженную мухами, и полной отрешенности от всех общечеловеческих ценностей, кроме денежных знаков, которые как ангелы призрачно — но не материально — витали у него перед глазами, у Лени иногда рождались идеи…

Нельзя сказать, что идеи эти были блестящи — нет, они были всегда пусты и черны, как черная комната, в которой не было черной кошки.

Но сам факт того, что именно у Лени способны возникать какие-то, пусть самые непутевые идеи…

Да…
Этот факт был уже сам по себе фееричен!

…Леня Кантор важно кивнул.
Леня Кантор закатил глаза.
Леня Кантор откашлялся…

— Я стану писателем… — сипло сказал он, явно уже проникаясь к себе будущему и явно великому человеку-памятнику огромным уважением, не сказать бы — обожанием.

— Писателем стану я…

Весть даже меня, привыкшего ко всем превратностям судьбы, ошеломила: Леня не только не умел писать, но даже и говорил с ошибками…

— А зачем? — только и нашел, о чем спросить, я.

— Для денег! — ответил Леня. — Писатели знаешь, сколько получают?

Я не знал: у меня не было знакомых писателей.

Зато был один знакомый поэт-песенник.

И то, не мой знакомый — а сын маминой подруги.

А мама подруга была не просто, а с детства…

Потому она и не прервала с мамой отношений, когда ее муж стал из простого смертного зам. генерального директора ВАЗа по продаже ВАЗов и начал получать такие взятки, что…

— Что? — спрашивал я, замолчавшую было, маму…

— Ничего! — отвечала мама. — Сплетничают люди…

У маминой подруги было двое детей и тетя.

Вскоре после назначения ее мужа на столь ответственный и отличавшийся исключительным бескорыстием пост — у каждого члена семьи было по машине, даче, и множеству норковых шуб, замшевых пиджаков и прочих драгоценных набедренных повязок…

Впрочем, у тети хоть все и было, но ничего ей уже нужно не было — хотя бы потому, что ее сдали в дом престарелых, а ее однокомнатную квартиру отдали старшему сыну — который ведь не кто-то, а — поэт, хоть и песенник…

Для того, что бы тексты начинающего поэта всесоюзно стали известны, его папа платил известным композиторам столько, что они писали музыку на стихи молодого автора с энтузиазмом, и были спокойны за свое — теперь уже безбедное — будущее…

— Сплетни все… Зависть… — говорила мама, выключая радио, по которому известная певица исполняла песню на стихи сына ее подруги:

— Расскажи-ка мне, дружок,
Что такое Манжерок?…

— И что такое он, этот самый? — спрашивал я, не в силах преодолеть природного любопытства… — А то ты не дала мне узнать — выключила…

— Ничего… — отвечала мама, снова неохотно включая радио, из которого раздавалось оптимистическое : «ок… То ли это городок…»

И песня заканчивалась…

— Так что?

— Сплетничают люди… — отвечала мама…

Из моего опыта выходило, что поэты-песенники не столько сами деньги зарабатывают, сколько тратят очень много денег своих родителей…

То есть, не столько прибытков, сколько убытков…

А писателей знакомых у меня не было.

И настоящих поэтов — тоже…

То есть, читал я стихи одного настоящего поэта — И. Бродского…

Но он не только ничего не зарабатывал, а его еще и выслали из Ленинграда за тунеядство…

То есть, прямо скажем, если ему и заплатили — так совсем не тем, чем каждому хотелось бы… Не деньгами…

А ссылку, между прочим, можно было заработать и без стихов…

Вот, у меня знакомого фарцовщика сослали — а он, кстати, хоть анашу и курил, но стихами не баловался…

…Короче, не знал я, что сказать в утешение Лене Кантору, решившему вступить на славный, возможно, но столь неведомый мне путь литературы…

— Я уже начал писать… — сказал, прерывая долгую паузу, Леня. — И даже начало уже придумал… Прочитать?

Я не ответил — зная, что хоть я приведу сотни доводов против прочтения, жалкой участи слушателя мне не избежать.

Леня деловито прищурился и из заднего кармана брюк достал неаккуратно сложенный лист некогда белой бумаги в клеточку — явно, вырванной им из чужой ученической тетради стоимостью в 2 копейки.

Когда он развернул листок, сразу стало понятно, что долгое время в него заворачивали завтраки, состоящие из пончиков или кусков хлеба, намазанного с двух сторон маслом…

— Читаю! — огласил Леня.

«Прогудел заводской гудок. Люди усталые, но довольные, пошли по своим домам».

Я ждал продолжения — но его не последовало.

— Это начало?

— Да.

— Все начало?

— А что еще? — удивился Леня. — Главное, тут все понятно, а остальное — раз плюнуть дописать… Ведь что? И гудок есть, и завод. И люди…

— А потом что будет?

— Ну, люди идут по магазинам, в пивные, по домам. Там у них жены, дети, тещи. И все они думают и разговаривают о пятилетнем плане.

— А потом?

— А потом — ложатся спать.

— Еще более усталые, но намного сильнее довольные?

— Да… — важно кивнул Леня. — Мне нравится, что ты сразу понял мой замысел…

— И ты хочешь, чтобы твой… Э… Э…

— За рассказ меньше платят… — понизив тон, будто нас в моей комнате подслушивали его многочисленные литературные конкуренты, сообщил Леня. — Так что я роман пишу.

— Вот. И ты хочешь, чтобы твой роман напечатали?

— Так только для этого и пишу… А то с чего бы мне чернилами руки пачкать?

— Вот… Но тогда тебе начало другое придумать нужно…

— Почему?

— Потому, что у тебя главное действие происходит где? В пивных, магазинах и домах?

— Да…

— А от завода — только гудок, и все?

— А что еще нужно-то, кроме гудка?

— Все! Станки, металлическая стружка, умные инженеры, мудрый директор — депутат Верховного Совета, добрая и рассеянная вахтерша тетя Клава, склочный на вид, но символ рабочей гордости — мастер дядя Костя.

И еще любовная тема нужна, без нее нельзя… Ну, например, любовь станочницы Маши к ее родному станку и — заодно — к комсоргу Сереже, который — в свою очередь — платонически любит и Машу, и — все тот же, что и Маша — станок…

Короче, нужны люди и их человеческо-производственные отношения…

Леня пристально, будто впервые видя, поглядел на меня…

— В соавторы — хочешь? — внезапно осипшим голосом, спросил он меня. — Я тебе 5% от гонорара отдам. За идеи. А если все сам напишешь — то и 10% могу, знай наших!

— Нет. Не буду. Это ты решил стать писателем — ты и пиши…

— И напишу… — слишком быстро, даже поспешно согласился Леня, внутренне наверняка уже жалея о своем щедром предложении. — Теперь я уж точно напишу! Только вот…

— Да?

— Что с началом делать?

— Вычеркни…

— Да, ты что? — выпучив глаза, завопил Леня. — Ты что? Я начало романа три часа писал, а ты — вычеркнуть? Получается, что я три часа работал бесплатно?

— Так, помнишь у Маяковского? Он там — про тонны словесной руды… Вроде, как тонны напишешь — с кило и получится…

— Так он — свое кило за сколько продавал? И я — сколько за свою тонну прошу? А? У нас расценки — разные. Я при своих расценках руду выбрасывать не могу — не по карману!

— И то верно… — согласился я. — Не выбрасывай тогда…

— А что тогда с написанным делать? — не на шутку огорчился Леня.

— Да ничего… — после краткого раздумья, сказал я. — Переписать…

— Это как?

— Да очень просто… У тебя там — как?

— Прогудел заводской гудок… Люди, усталые, но довольные, пошли по своим домам…

— Ну… А ты напиши так: «Прогудел заводской гудок. Люди, отдохнувшие и веселые, пошли по рабочим местам!»

— Здорово! — восхитился Леня, подбежал к моему письменному столу и начал карябать моей шариковой ручкой на своем листке заветную фразу…

Однако жирные пятна на листе делали его писательский труд воистину титаническим — не сказать бы, Сизифовым…

Вырвав без спросу из моей тетрадки со стихами чистый лист, Леня, свесив вниз язык — как овчарка, сутки бежавшая по следу американского шпиона, который оказался при задержании советским разведчиком, вернувшимся на Родину в отпуск — минут десять записывал вожделенное начало, но, закончив работу, челом не просветлел — а напротив, еще сильнее нахмурился.

— Это понято… — сказал он. — Начало у меня уже есть… Но что делать с бывшим началом?

— Мы ж его переписали… — удивился я. — Чего с ним делать? Выбрасывай теперь…

— Нет уж! — враждебно глядя на меня, отчеканил Леня. — Переделали — значит, начало теперь новое. А старое начало — оно само по себе, оно другое… Ему только место надо найти…

Я понял, что просто так. Леня от меня не отвяжется.

— Не выбрасывай… Тогда сделай из твоего прежнего начала — финал…

— Это как? — с явным недоверием спросил Леня. — Это ж начало было… А ты — финал…

— Так и роман у тебя был не о заводе — а о жизни после завода! — пояснил я. — А теперь — у тебя очень все складно получается: гудком в романе начинается рабочий день на заводе, гудком и заканчивается… Все — по гудку… Люди пришли на работу… Какие они там пришли?

— Откуда я знаю? Я за ними не подглядывал…

— Ты читай! Текст!

— А…

Леня поднес к глазам лист…

— Они пришли… Пришли… Вот, нашел… Отдохнувшие и веселые…

— Правильно. А в конце рабочего дня они — по гудку — станут… Какими?

Леня — в приступе вдохновения — схватил засаленный оригинал:

— Усталые, но довольные! Да… Точно! Я и не знал, что я сразу финал написал… Нет, ты как хочешь — а я тебе 1% точно за идеи заплачу… Или — бутылку водки поставлю — вместе и выпьем…

Идея о выпивке ему явно понравилась.

— У тебя денег нет? — спросил он.

— Нет, — соврал я: у меня было копеек 40, но на них нужно было жить еще два дня, хотя и двух часов на них было прожить невозможно…

— А то если есть — ты мне смело можешь взаймы давать: под гонорар… Сам же видишь — роман уже в работе…

— Нет денег…

— Ладно… Деньги скоро не будут проблемой… Сейчас не о них нужно думать — а о романе…

— Точно… — не стал спорить я. — О нем.

— Что ты там сказал про дядю Костю и тетю Клаву?

Я медленно, с чувством, повторил — добавив живые, как мне показалось, и весьма жизненные детали…

Так выяснилось, что тетя Клава оттого на вахте сидит, что — будучи в комсомольской юности шофером в далекой Сибири и попав дородным своим телом под собственный грузовик — она отпилила себе обе ноги двуручной пилой.

Да! Отпилила: лишь бы не замерзнуть и не стать жертвой голодных хищников, которые могли бы сожрать уже околевшее тело — это и ладно, но могли бы повредить своими неразборчивыми клыками комсомольский билет — что уж точно, было бы нарушением Устава!

Дядя Костя оказался типом тоже с весьма живой биографией: рожденный от матери-графини и папаши-капельдинера, в детстве он пошел в беспризорники, воровал, грабил и убивал — не оттого совсем, что хотел, а от своего не рабоче-крестьянского порочного происхождения… Генетика смутная — вот и накипь в поступках…

Но повезло ему — попал малолетний урка в колонию к Макаренко…

А там — строго. Анкету заполнил — Макаренко читает.

И что же читает великий педагог в той анкете?

А что его новый подопечный — не из социально-близкой, а из аристократическо-далекой среды вышел…

Что делать?

Ну, может, кто и задавал себе такие вопросы, а вот Макаренко — действовал: позвал медсестру, молодого беспризорника к столу прикрутили, всю кровь из него выкачали — а новую, из Макаренки — вкачали…

И прямо на столе — понял малый свое предназначение — стать наставником молодежи…

Уже лет в 14 — сопли на губах и прочих частях тела, а уже плечами дергает, головой мотает, в падучей бьется — а учит всех честности и принципиальности…

Так его с 14 лет в мастера и определили, хоть он делать ничего и не мог — так и то, некогда ж было учиться…

Ну, и что, что ничего не знал и не мог? Зато — стали звать его с той поры дядей Костей, мастером и учителем молодежи…

Много он молодежи научил тому, что сам умел…

Ничего не умел? И что? Тому и научил! Уже не одно поколение его бывших подопечных на заводе работает…

… Леня слушал, не перебивая…

Когда же я дошел до отношений станочницы Оли и с комсоргом Сережей через станок — то есть, что гладя вместе станок они дрожали и тряслись: и от любви, конечно, но еще и потому, что кто-то из местных заводских безобидных шутников прикрутил к корпусу станка оголенный провод, а другой конец провода — тоже оголенный — засунул в розетку, тут…

Тут Леня не выдержал…

— Свершилось! — прервал он меня. — Я и не думал, что я такой гений! Ведь все это было в моей голове! Все! До последнего слова!

Я не без некоторого интереса посмотрел на Ленину голову: в свете последнего откровения были все основания для сомнений в ее полной целостности.

— Да! — продолжил Леня. — Ты сейчас присутствуешь при рождении великого чуда — нового романа… Многие бы все отдали за то, чтобы быть на твоем месте…

Я подумал о том, что у меня ничего нет, а то бы и я что-нибудь отдал за то, чтобы Леня пошел к себе домой и отстал бы от меня со своими бреднями.

Но вслух этого по благовоспитанности не сказал…

Или воспитание тут — не при чем?

Ведь мог же я огрызнуться на продавщицу в магазине — правда, если она мне сильно нахамила и уже отдала сверток с тем, за что я заплатил.

Но — мог же?

Значит, дело не в воспитании. А в том, что мне просто было приятно, что Леня ко мне хорошо относится…

Кстати сказать, а как он ко мне относился?

Ну, при мне же — называть мою ахинею своим шедевром. Это как? Не считать ли меня за полного идиота?

Скорее всего, считать…

Впрочем, и я Леню тоже считал если и не за идиота, то за частичную ошибку природы.

Мне было важно, что человек, которого я не уважаю, хорошо ко мне относится?

Но он считал меня за идиота… И я догадывался об этом…

Так что же, что же? В чем причина?

Леня мне не хамил, и мне это нравилось…

Не хамил? А мои идеи называть своими — это не хамство?

Хамство. Но — без ругани!

… Вот в чем дело… Все мне хамили — явно, и часто с руганью, а Леня — неявно и без ругани.

Потому я с ним и общался — не по другой какой причине…

Леня не врал — увидев и признав в себе гения, он очумел настолько, что замолчал, скорбно прикрыл веки и начал вышагивать по моей комнате, как Бонапарт перед сражением…

И комната была: пять квадратных метров, стол, кровать и проход — не один шаг, да и тот — по стенке…

Но — увидел я именно Бонапарта — не кого-то другого…

Но — почему?

Ведь знаменитой треуголки у Лени на голове не было, а была шапка кудрявых волос, сдавленная по макушке и сильно, хоть и плоско, устремленная над низким, засиженным прыщами лбом.

Это был вид в профиль — хотя Бонапарта принято, все же, изображать в фас…

Говорят, что Наполеон был герой. И этого у него — не отнять…

То есть, отняли все — и чины, и медали, и дворцы, и императорский титул, и даже свободу… Но вот смелость оставили — в этом все историки единодушны…

А Леня вот — был жуткий трус, у него были постоянно дрожащие мокрые губы, маленькие, мигающие попеременно глаза и нос — извилистый и долгий — как трасса слалома-гиганта в Австрийских Альпах…

Ну, не знаю в каких Альпах точно — но в Альпах, поскольку именно из них я и видел по телевизору репортах с Зимней Олимпиады, которая проходила пару лет назад…

Я тогда прогуливал школу не просто так, а — с гордостью: новый смысл видел я в своем уклонении от граждански-ученического долга…

Какой?

Теперь, два — если не три года спустя — вспомнить трудно…

Наверное, я думал о своем патриотизме болельщика, готового на все ради поддержки своей олимпийской сборной и каждого ее спортсмена — в отдельности…

Впрочем, не думаю, что я — даже в своем оголтелом инфантилизме пару лет назад был настолько глуп, чтобы додуматься до такого идиотизма…

Начнем с того, какой из меня болельщик?

Вот, скажем, мне не нравилось смотреть на биатлонистов, а вот на прыгунов с трамплина смотреть мне нравилось… И еще смотреть соревнования по слалому-гиганту…

Просто слалом — суетливый очень, коленки прыгают, лыжи стучат — на истерику похоже. Не сказать, что на пляску Св. Витта… Почему? Тогда я еще не знал о наличии данной болезни…

А вот слалом-гигант: плавно, как при замедленной киносъемке, красиво, на безумной скорости, с прыжками и поворотами… И тут никакой мышиной возни: упадешь — так покалечишься, как минимум… На жизнь похоже…

Да… Или — прыжки с трамплина…

Мне папа еще в детстве рассказывал, как однажды на Воробьевых горах, с большого трамплина один тип прыгал…

Прыгнул, летит, руки расставил — чтобы на птицу походить, техника такая у них, у прыгунов…

Летит… И кричит… Орет даже…

Это тоже техника — вроде бы, то ли от страха, то ли от экстаза, то ли от всего вместе. И еще — от желания улететь подальше…

Как пароход, что гудок дает, или тот же паровоз… У-у-у-у!!!!!!! И — понесся…

Короче, летит этот тип — про руки помнит, про ор — помнит, про лыжи — забыл… Да и то — обо всем помнить — не Кай Юлий Цезарь…

Летит он — а тут ему лыжи как раз и въехали под челюсть… И за челюсть зацепились — не отстают…

Ему, типу — руками бы лыжи оторвать от челюсти — а он не может: держит их хоть и по швам, но как крылья: техника такая…

Хотя, если честно — он бы и плюнул на технику, но на это тоже время нужно… Его годы учили руки именно так держать — так и не в 2 секунды отучиться…

Короче, приземлился этот тип — и изгибы лыж у него… И сами лыжи… Они ж под острым углом были к снегу…

Ну, не буду пересказывать — папа часто путался в деталях…

Самая бескровная из его версий — что прыгуну голову сразу оторвало и она долго по склону катилась, превращаясь в снежный шар…

Да…

Ну, а что там снежный шар стал в диаметре 4 метра, докатился до толпы спортсменов и зрителей, стоящей внизу, у подножия, и избирательно передавил лучших спортсменов, претендовавших хоть на какие-то почетные места в европейских турнирах ближайших десятилетий — это уже как мне кажется, мораль истории этой была… Хотя — и замаскированная под правду…

Но, с другой стороны, зачем в истории две морали, если есть уже одна и намного-более важная…

Какая? Да та, что не надо все время руки по швам держать…

Собственно, прослушав эту поучительную историю о погибшем прыгуне раз 60, я окончательно перестал хотеть стать прыгуном с трамплина… Годы спустя мне пришло в голову, что именно в отбитии у меня этого желания, возможно, и состояла главная мораль сей истории…

Итак, биатлон, слалом-гигант и прыжки с трамплина…

Если бы я был настоящим советским болельщиком, я бы смотрел из всех соревнований по этим трем видам спорта только биатлон…

Ночью бы вставал, а еще лучше — и не ложился бы, в туалет бы не отходил — а все смотрел бы, смотрел соревнования по биатлону…

Ни секунды бы не пропускал, ни доли секунды… Моргать бы перестал — чтобы только побольше биатлона насмотреться…

А вот как показывать начинают репортаж со склона горы или с трамплина — я бы патриотично глаза бы закрывал, уши бы затыкал и головой мотал бы отрицательно, упорно повторяя слова болельщицкого заклятия: «Не искушай меня, Сатана… !!!»

Почему?

Да потому что ни на трамплинах, ни на слаломе-гиганте «наши» — не побеждали…

Хотя, объективные причины были, конечно — и их доходчиво объясняли за кадром комментаторы…

Ясное дело — у нас в горах, на Чегете — снега мало, не то, что в Альпах. А поскольку снега мало — решили там кукурузу посадить, на склонах Чегета… Морозоустойчивые сорта…

Так что — все снежные вершины распаханы теперь под сельскохозяйственные. Негде спортсменам тренироваться…

Татры есть? Есть…

Так поехали туда однажды со спортивной делегацией… На танках? А на чем еще? По горам особо на легковушке не поездишь ведь? Да? Ну, там, в Чехословакии — с Татр — революция и началась…

Бархатная… Хорошо, что не велюровая или джинсовая — но все равно, не без капиталистической материи…

Пришлось плюнуть на тренировки, спортсменов переодеть в военную форму и заняться благоустройством этой несчастной, забывшей о братоубийственной… то есть — братской нашей любви — стране…

А в Альпы нас не пускают…

Ни в Австрийские, ни в какие… Да…

У них — свои танки есть, с ними не поспоришь…

… То есть, поспорить бы и можно — но тогда и гор на земле не останется, да и вообще ничего.

И — главное — снега тоже совсем не останется: один пепел радиоактивный…

А как в таких условиях тренироваться? Как Олимпийские игры зимние проводить? То-то и оно…

А насчет прыгунов с трамплина…

Тут комментаторы не блистали единодушием…

Одни говорили, что наши прыгуны просто из страха улететь за границу, не могут далеко прыгать…

Другие говорили о магнитном занавесе, который ставят зарубежные разведки у трамплинов: прыгает ихний — занавес открыт, и он летит аж на 80, наш прыгает — уткнется лбом в поднятый занавес и по небу всем телом вниз и сползает на отметке в 64 метра…

Третьи… Третьи рассказывали историю моего папы — но только вторую ее половину, когда некий снежный ком — выпущенный из пушки злоумышленниками — погубил разом все сборные СССР по прыжкам с трамплина: от первого ее поколения до тогда еще не рожденных…

Убедительные были объяснения — ничего не скажешь…

И народу — очень нравились, поскольку он никогда этих объяснений и не слушал — знал, что брехня…

… Вот…

Но даже если бы я и болел только за биатлонщиков, начисто отрицая существование прыгунов и слаломистов — был бы ли я настоящим болельщиком, который мог бы не только с гордостью, но и с основанием, подтвержденным документально, мог бы сказать о себе: «Я — настоящий болельщик?!»

Нет, не мог бы…

Те, настоящие болельщики, от которых зависел успех нашей команды по сбору золотых и прочих медалей, были не за экранами телевизоров, а там, в этих Альпах.

Именно они, эти настоящие — то есть, заслужившие своими долгими /а иногда даже и неприлично-долгими/ жизнями право болеть от имени всей страны — то есть, от имени партии и правительства — важно сидели на трибунах, разметанные меж заморских туристов и местных жителей группами и группками, и в нужные моменты по команде вставали и поднимали над головой кумачовые плакаты с надписями: «СССР!!!», «ДАЕШЬ!!!» и еще что-то в подобном невразумительном роде…

Но и без плакатов их сразу же можно было распознать в яркой, мятущейся и жившей страстями толпе…

По механичности, безжизненности, отсутствию мимики и механичности заученных движений? Можно было бы и по этим первичным партийным признакам — но был еще один, очень явный, прямо-таки в глаза бросающийся признак: хоть и менее партийный, но более — первичный…

Говорят, незадолго до начала Олимпиады — месяца за два, что ли — английская королева где-то появилась в пальто и шляпе…

То есть, она и всегда зимой ходила одетая — а тут и пальто, и шляпа…

Впрочем, летом она ходила без пальто, но все равно — в шляпе, как и весной, и осенью… Осенью она не любила выходить — но если приходилось, то под капюшоном дождевика — все равно шляпа…

То есть, без шляпы королева никогда и не ходила…

Бзик у нее был такой: без шляпы — ни шагу…

Но что привело в полный переполох нашу разведку — так это то, что королева появилась в пальто с воротником из нерпы и шляпой — все из того же малоизученного наукой вымирающего животного…

Казалось бы — ну, и появилась королева в нерповой шляпе и в пальто с нерповым воротником?

У нее этих нарядов — 365 в году. Да и то — если год не високосный.

А в високосный — 730: надо же из чего то выбирать?!

И чего ж — теперь внимание на все ее тряпки обращать?

Нет, но зациклилась разведка именно на этом наряде королевы…

Почему?

Нерпа — редкое животное…

Вымирает, можно сказать, из-за своего красивого меха… А тут — королева такое себе позволяет?

Сразу заподозрили аналитики в этом наряде и грядущий международный кризис, и — явный — королевский подвох…

Лучшие аналитики секретных служб СССР собрались на совещание, гипнотизеров пригласили, экстрасенсов, гадалок и астрологов /они, хоть и нелегальные были все — только для ЦК и работали за утроенное питание/.

И так, и эдак вопрос обсуждали — всесторонне, с полной ответственностью…

Каждого участника совещания в отдельный кабинет потом поместили, дали бумагу, шариковую ручку и конверт: подумай, напиши свое заключение, положи в конверт — и запечатай…

А как сделаешь все — конверт свой отнеси в главный зал и на стол положи перед счетной комиссией…

… Так сделали — и что же? У всех участников один ответ получился и, если не считая филологических тонкостей и мелких стилистических расхождений, объема — от строки до 120 стр. мелким бисерным почерком, получилось: «Выпендривается от нечего делать эта самая Английская королева и всем своим видом в нерпе хочет сказать: «Я вот — в нерпе, а страна победившего пролетариата — в дерьме!»

Да… Ну, после такого выпада со стороны венценосной зазнавшейся особы — как ее не поставить на место? Хотя, с другой стороны а, поставить — как?

Придумали способ, как эту грымзу ущучить: дали повышенный план по отлову нерпы, предварительно вычеркнув сей вид со всеми его подвидами из Красной книги, что было дальновидно: план был перевыполнен, вся нерпа — до последней, самой мелкой и побитой нафталином — была поймана и освежевана, так что все честно: кого нет — тот в этой Красной книге и не мельтешись, не делай вид, что у тебя надежда еще есть на выживание…

Скромнее будь…

Скромнее и незаметнее…

…Короче, на открытии зимних Олимпийских игр вывалила вся наша команда на стадион — с массажистами, тренерами, референтами, массажистами, секретарями первичных и вторичных партийных и комсомольских делегаций…

И все — одеты в шубы из нерпы. В штаны из нерпы, в сапоги — из нее же…

Шляпы были из чего? Ну, тоже из нерпы…

Да и варежки, и носовые платки: столько меха заготовили, что не знали уж, что с ним делать… Но не выбрасывать же…

И все равно — оставалось еще сырье…

Тогда решили приодеть избранных болельщиков: на штаны им не хватило меха, но на шубы, шапки и сапоги — в самый аккурат…

Шапки… Шапки…

А ведь не шапки были пошиты — а такие вот, фуражки, да с козырьками: и все из нерпы. В чистом виде — произведения искусства, если на них не смотреть…

Отчего-то, в народе их быстро назвали «пидерками»…

Да, так вот когда вывалило на арену человек 250, да все в нерпе, да в фуражках-пидерках, да еще красными знаменами из нерпы — заволновались зрители на трибунах…

Хотя и не все — но вот норвежцы и канадцы просто в раж вошли: им, потомственным китобоям и заготовителям морского котика, нерпиное лежбище почудилось…

Вынули они гарпуны из карманов, багры и прочую необходимую снасть для ледовой охоты, но вовремя заиграл гимн СССР и по громкоговорителю объявили, что то не нерпу ведут, а олимпийскую советскую команду…

Ну, тут буйные северные головы и успокоились: кому охота связываться с ядерной державой?

… Но к чему это я про нерпу вспомнил?

А, по поводу болельщиков.

Тех, настоящих, что были в нее одеты и которых можно было заметить на трибунах не только невооруженным взглядом, но и вообще — не глядя, а лишь по запаху от плоходубленой нерпы…

А при чем тут болельщики в нерпе?

А при том, что они были настоящими и в нерпе — не то что мы, за экранами черно-белых телевизоров — в трениках с шарами на коленях и майках с растянутыми лямками, не столько по плечам, сколько — по животу…

Ну, нищета — ясное дело…

А чего вдруг я о ней вспомнил, если я о ней никогда и не забывал: и хотел бы, да она мне сама себя забыть не давала?… Бегала за мной по пятам и кричала: «Врешь. Не уйдешь!»

А я и не врал, что уйду — так, мечтал неосознанно, как о фее-крестнице или бобовом зернышке, которое меня быстро донесет на своем стебле до приличной западной капиталистической страны…

Ну, мечтал и мечтал… Чего ж теперь? А вот врать — ни-ни…

Школу прогуливал? Да… Будто был болельщиком. Но им — не был. Хотя — совесть тем и утешал…

Впрочем — а сильно ли страдала моя совесть от прогулов школы? Нисколько не страдала…

Так чего я тогда я вспомнил обо всей этой олимпийской и прочей бессмыслице?

Почему?

Точно теперь не помню — но все началось с Лени Кантора…

В поисках ответа — я пристально поглядел на него.

Леня Кантор ходил по комнате, скрестив руки на груди…

Как Наполеон.

Не в жизни, может, но — в кино…

Хотя вот, жизнь Наполеона была — давно, а кино снято — недавно.

Значит, Наполеону из кино больше веры, чем Наполеону из жизни: мертвого — не наблюдали живьем, а кино — все видели…

Вдруг Леня остановился.

— Пойду я домой… — вдруг торжественно сказал он. — За работу пора — человечество ждет…

И он, не дожидаясь моих возражений — которых все равно бы не было — медленно открыл дверь, вышел на кухню, но…

Рука его ударилась в мою грудную клетку: — я вовремя успел закрыть своим телом расстояние между Леней и холодильником… Так что, его попытка меня объесть не увенчалась успехом…

Леня даже не удивился моей прыткости — он принял свою судьбу — ординарного, страдающего от людской неблагодарности гения, а потом молчаливо и величаво поплыл к входной двери, как то умеют делать только святые из легенд и солистки из русского народного ансамбля «Березка»…

Обычно, солистки плывут под музыку «Во поле березка стояла…», а Леня — так просто поплыл, ему даже и музыка не понадобилась…

Лифт загремел и заурчал, вбирая Леню в свою утробу…

Я был один. Легкие зимние сумерки начали слегка смазывать очертания привычных предметов.

Мир изменился — он стал похож на себя, но изнутри: за линзами толстых очков с толстыми выпуклыми линзами и звуками-шорохами, который слышит глухой, впервые примеряющий слуховой аппарат.

… Холодильник был пуст — только на средней полке сиротливо стояла тарелка с одной единственной маленькой такой, несчастной и сморщенной от холода котлетой…

Робкие кусочки жира, застывшие на ее боках и похожие на мутные льдинки, еще более усугубляли это ощущение вечной мерзлоты, холода и сиротства…

Мама вчера вечером уехала — и сказала, что будет только завтра к вечеру…

Перед отъездом она пожарила 10 котлет: 4 мне на сегодня, 4 мне на завтра. И две — нам с ней на ужин, каждому по одной — когда она приедет…

Еще и денег оставила — 2 рубля… Чтобы поел где-нибудь и что-нибудь…

Деньги я, понятное дело, не проел, а прогулял…

Купил две бутылки пива… И не «Жигулевского», а — «Славянского», повышенной крепости и с красивой этикеткой, на котором был изображен огромный рак, посыпанный петрушкой — видимо, на похоронах его и присыпали ей вместо земли…

Еще я купил сигареты «Золотое руно» — дым их пах медом, сырым сеном и еще чем-то неуловимым, что напоминало старые сказки об огниве, хижине дяди Тома и писателе Антоне Чехове, преждевременно умершем от чахотки.

Такие вот могильные мотивы покупок: пиво с мертвым раком, сигареты — с покойным А. Чеховым…

А и то, коли вдуматься: и табак, и пиво… Они к чему ведут? К смерти… Как любой, впрочем, — и здоровый, и не слишком — образ жизни…

Одно слово — «Образ»…

Нечто — временное: появилось, помаячило — и исчезло… Поминай, как звали…

А еще я купил сигареты «Прима» фабрики «Дукат».

«Приму» выпускало две фабрики в Москве: «Дукат» и «Ява».

Казалось бы — ну, какая разница? «Прима» — «Прима», то есть — одна отрава, хоть и от разных фабрик…

Но именно в курении дукатских сигарет проявлялось то мистически-непонятное знание, о котором твердили теософы веками…

Один из средневековых знатоков Библии как раз и сказал об этом… То есть, не о сигаретах — их тогда не было, а — о бесконечном отличии одного слова от такого же, полностью идентичного ему слова…

Хотя, речь шла не о слове — но о фразе…

«Бог есть любовь!» — заметил этот тип. — Для одних — это просто слова, для других — откровение…

Прочитав это утверждения, я подумал, что халтурщиками славен не только век нынешний, но и век давно минувший ими тоже славился… Особенно — в интеллектуальных сферах…

Впрочем, пару лет спустя, я нашел умозаключения теософа вполне логичным, хоть и без искры вдохновения…

Еще через год я почувствовал, что он прав, стопроцентно прав, хотя — вообще-то — и сделал такие выводы…

Они верные, да — но кому они нужны?

Тем, для кого фраза «Бог — есть любовь!» — просто слова?

Но они и так знают, что это слова, а не жаркое в утятнице.

Или для тех, для кого это фраза — откровение?

Тем более странно — они уже давно и книг не читают, и о минутном не думают…

Короче, зря он написал все это… Зря…

Хотя — возможно, в назидание будущим поколениям? Чтобы не повторяли его ошибок?

Я вот хотел написать об отличии «Примы» дукатской от «Примы» явской — но вовремя вспомнил про — не нашедшего своей аудитории теософа — и умолк, прикусив язык…

Ибо — можно определить разницу в микрон, но не дано заметить разницы в вечность…

Вчерашний вечер я провел так: пил пиво из бутылки и курил сразу две сигареты: «Приму» и «Золотое руно»…

В каждой руке у меня было по сигарете: сначала я затягивался одной два раза — с медом, потом другой один раз — с кашлем…

Докурив обе сигареты почти одновременно, я смотрел на умершего рака и выпивал глоток пива: во время глотка рак глядел в глаза, явно пытаясь свалиться с этикетки мне на лицо, и раздвинуть мои неулыбчивые губы своими мертвыми, но цепкими клешнями.

Пиво, сигареты, ароматы…

Ночью мне снились кошмары, я часто бегал в туалет и по дороге открывал холодильник…

К утру котлета осталась только одна…

Мамина котлета, как решил я…

Вот приедет она голодная — и пусть ест: а я скажу, что перед ее приездом поужинал…

Я отошел от холодильника — и посмотрел в окно с высоты шестого этажа…

Огромный внутренний двор серого дома №124 по Проспекту мира: низкорослые дома-спутники, разобщенные чахлыми садиками с низкими, но крепкими чугунными оградами…

Совсем уже стемнело — но в желтках фонарей видно было, как шубы, пальто и шляпы как шашки по доске — двигались — зигзагами к своим домам и исчезали в парадных, как те же шашки, вдруг ставшие дамками.

Нет, люди шли не сами по себе — их вели тропинки… Протоптанные по снегу до них — но ими же…

Что-то мне это все напоминало… И торопливость эта, и скорость передвижений… И редкие деревья, между которыми зигзагом проходил путь возвращавшихся домой…

«Люди усталые, но довольные, шли по своим домам…», — вспомнил я и попытался улыбнуться…

Рак с этикетки пустой уже бутылки глядел на меня с сочувствием…

Да… Улыбнуться у меня именно и не получилось: невозможно улыбнуться, когда откусываешь маленькие куски от котлеты. От той — что и не твоя уже, а все равно — ты ее взял ненароком…

Ныли зубы… Не было аромата мяса, уюта, дома…

Был только холод последней котлеты, случайно превратившейся в лед…

Отметить: Слалом

Материалы по теме:

М. А. Ф. (два) Есть такое определение в строительстве «малые архитектурные формы», оно обозначает скамейки, детские площадки с песочницами и пр. для благоустройства дворов.
BAD TRIP Вчера вечером он подъехал к мусорному контейнеру и выкинул все, что стеснялся выбросить просто на улицу из машины за последние несколько недель — кучу сигаретных пачек, несколько непрочитанных газет, пару пустых и грязных целлофановых пакетов, какие-то винты или болты, оставшиеся после ремонта, неск
Как бабушку заперли в ванной (Борькины истории) На самом деле, бабушка сама заперла себя в ванной, но тут как раз заело замок, и дети, Боб, и его ближайшая соседка Серафима, которой тоже почти три… не смогли ей ничем помочь.
Комментировать: Слалом