Смерть — как лучший способ выживания (Из сборника «Северное сияние»)

Смерть — как лучший способ выживания (Из сборника «Северное сияние»)

Смерть — как лучший способ выживания (Из сборника «Северное сияние»)
Наверное, у каждого человека есть моменты, когда он готовится к неминуемый смерти… Ну, на войне, например — там это было, наверное, совсем заметно: каждый день — бой, каждый день — смерть…

То, что нам показывают в кино — ну, все эти атаки, за Родину, за Сталина — это все полная ерунда — фронтовики теперь рассказывают, что бежали они в атаку с одним криком: «Мамаааааааааааааааа!!!!!!!!!!!!!!!» А немцы бежали навстречу и орали исступленно тоже не за Гитлера, не за Геббельса — а простое немецкое слово «Муттер…» То есть, «мама» — но по-немецки…
И это мне понятно: страх, когда он рвется из желудка, не может иметь организованных форм, которые выражаются лозунгами — а вот «мама» или «муттер» — это не лозунг, а изначальное нечто, что охватывает все эмоции — от любви до ненависти, от счастья до страха…

…Незадолго до того, как я упал с 3 этажа общаги ВГИКа, мне приснился сон, что я умру скоро…
Разные сны бывают — но этот был очень четким, убедительным и — явным, без всякого флера фантазий и неясностей. Не сон — а просто документальная лента на 10 минут, снятая в будущем и показанная мне в прошлом…
Нельзя сказать, что я суеверный человек — скорее, наоборот… Но суеверие — это одно, а вещий сон — другое: тем более, когда ты точно знаешь, какой сон — вещий, а какой — нет…
Так вот, тот сон был вещим…
Испугался ли я и закричал «Мамаааааа»? Нет…
То есть, если в бою есть еще какая-то вероятность на выживание — ну, хоть и небольшая — то такой сон не оставляет вообще никакой вероятности для благоприятного исхода… А потому и звучит он не как перечень возможностей, а как единственный и однозначный суровый приговор, обжалованию не подлежащий…
Это когда есть еще какая-то возможность выжить — а отсюда и страх — тогда кричат «Мамааааааааа»!
А когда никакого выбора — тогда говорят просто и без всякого душевного содрогания: «Твою мать…»
Или еще чего говорят, или просто молчат — но слово «Мама» тут никак больше не фигурирует в его изначальном контексте…
Короче, увидел я этот сон, понял — что он не просто так, а — четкое и понятное даже для дураков, каким я и был в те времена — предупреждение — и начал готовиться к смерти…
Собственно, я довольно плохо знал, как надо готовиться к смерти — несмотря на огромное количество литературы по этому поводу…
Вся литература и все знания в этот момент как-то улетучились, а что осталось — так это «Смерть Ивана Ильича» Л. Н. Толстого, и даже не весь рассказ — а только рассуждения героя о том, что когда-то любая человеческая жизнь была в его власти… То есть — именно для меня это было абсолютно бесполезное руководство — ибо в моей власти вообще никого и никогда не было, да и смерть должна была явиться не в преклонном возрасте, а в том, в котором я был — то есть, в 28 лет — что меня окончательно отрывало от Ивана Ильича и делало его опыт для меня абсолютно абстрактным и потому — бесполезным…
Итак, после того сна я задумался — надо было готовиться к смерти. А как — я не знал… Пришлось думать…
Ну, первое что я решил — по утрам чистить зубы…
Не то, что это давало мне какое-то преимущество потом, в умершем виде — однако что было хорошо, что это было действие — а действие, это было именно то, в чем я и нуждался…
Потом, я решил собрать все свои фотографии в одну коробку — а то они валялись по квартире, в разных углах и ящиках…
Это — тоже было действие.
Еще я решил написать завещание — однако, вырвав лист из тетради и взяв ручку — покалякал там что-то и передумал: завещать мне было решительно нечего, кроме рваных носков и многочисленных тетрадей со стихами, которые все равно по моей смерти уже знали свой путь — до ближайшего мусорного контейнера…
Еще я решил помыть, наконец, голову — что тут же и сделал… И, это тоже было действие — хотя, если честно, голову я мог помыть на неделю раньше и без всякой угрозы смерти…
Короче, я сделал все то, что посчитал необходимым сделать — а потом поехал во ВГИК, потом — в общагу, где сильно выпил и — в конечном итоге — упал с третьего этажа.
После удара об асфальт я потерял сознание, но — придя в себя /не совсем, не до конца — а так, можно сказать — на четверть или половину/ стал смеяться…
Смеялся я и тогда, когда полз по полю, разрезая себе руки и живот останками консервных банок.
Смеялся я и тогда, когда приехали сначала менты, а потом — Скорая…
— Истерика… — сказал врач перед тем, как приказал вколоть мне морфий от болевого шока…
Он ничего не понял, этот врач…
То есть, он понял, что у меня болевой шок — не спорю, понял… Но, вот насчет истерики — не понял он ровным счетом ничего: не было у меня истерики, а просто я радовался тому, что не умер, а остался жить… Отсюда и смех — явно, не от истерики, а от радости…
Ну, да — я ж знал, что дважды одно наказание не бывает, и если я должен был умереть — но не умер, то и наказание, как бы, свершилось и продолжения ему больше не будет…
За что я был наказан?
Ну, именно этого вопроса я себе никогда не задавал — просто знал, что человек, проживший хоть месяц на земле, виновен во всех смертных грехах и достоин любого наказания — вплоть до смертной казни…
…Вообще, я должен был лежать в больнице еще пару месяцев — однако, все решилось мгновенно и, как всегда, против логики и здравого смысла…
Приехали ко мне, как всегда, девочки из кабинета режиссуры и сказали, что мне, скорее всего, придется брать академку — зимняя сессия на днях, и все такое…
Академка в институте — дело хорошее и полезное, особо, если есть подходящие справки — и они у меня были…
Однако вот во ВГИКе академка означала полные и весьма печальные перемены: я-то поступал во ВГИК именно к М. Хуциеву — человеку, который мне нравился изначально /хотя, и несколько разонравился потом — но зато уважения вызвал во мне массу именно потом, а не до поступления/…
А академка предполагала, что я на следующий год пойду в группу к Игорю Таланкину — ну, ни рыба, ни мясо — а так, много понтов при довольно скверном характере…
И еще надо понять, что Таланкину я был как вязальная спица в зад: не он меня выбирал, не он меня брал на курс: ему меня навязали, как бесплатную единицу, отнявшую у него одно законное место для того, кого он сам хотел бы к себе на курс взять…
Утром следующего дня я написал отказ от продолжения госпитализации — ну, что вот, мол, я снимаю ответственность с лечащих врачей за мое сомнительное будущее — и прошу меня отпустить на все четыре стороны…
Мама часа два ловила такси-пикап /это была, по тем временам, большая редкость, такое такси/, потом меня погрузили назад, как шкаф или этажерку — сидеть же я не мог, ну мы и отправились к маме домой…
Запасливая мама уже где-то достала и костыли — так что до лифта я шел на костылях, постоянно на них оскальзываясь и рискуя получить новые переломы…
Дома, у мамы, в первую ночь мне приснился сон… Опять.
НО уже не про смерть — а про жизнь…
Некий тип с китайской бородкой — и вообще, китайской национальности — что-то нудно вещал про жизнь…
Слушая его в пол-уха, я мало что запомнил из наставлений — но зато запомнил одну очень важную фразу:
— Раз ты не помер, то теперь еще какое-то время — живи…
Это было очень важное сообщение — потому я его и запомнил, а все остальные незначительные детали — ну, как дальше будет развиваться моя жизнь, и чего я смогу в ней сделать плохого или хорошего — нет… Я ж понимал, что будущее еще будет 100 раз меняться, так что все хорошее еще обратится в плохое, а плохое — в хорошее, и вообще — как там чего в будущем будет, это вилами на воде писано, да…
Так что — не надо этим и память перезагружать: когда все случится — тогда сначала решу, а уж потом уж — запомню…
…Теперь, уже дома, мне нужно было как-то разобраться со сдачей сессии…
Наверное, мне бы никто и не разрешил сдавать сессию по телефону — но на мое счастье именно на курсе Хуциева был уже один прецедент — ровно 5 лет назад по телефону сессию сдавал тогдашний первокурсник, а ныне — выпускник и снимающий режиссер Саша Гришин…
С ним произошла совсем другая история: он потерял сознание на репетиции, отвезли его в 20 больницу и там поставили какой-то страшный диагноз… Диагноза я не знаю — но вот что ему делали операцию на открытом сердце — об этом не только я знал, но и все окружающие и не слишком…
Теперь вот — очень много лет спустя — я понимаю, что делали Саше это самое шунтирование, или как там его еще называют?
Сначала Сашу поместили в лед — для полного охлаждения: кто-то из однокурсников пролез в операционную и видел… А потом его выгнали оттуда — и он уже ничего такого больше не видел, а только через 8 часов Сашу, которого везли в реанимацию: он был похож на труп и никак ни на что не реагировал…
Кстати, когда он пришел в себя — дня через 2 — ему врачи сказали, что операцию придется повторить лет через 10, не больше — поскольку через 11 лет уже будет поздно, и некого будет резать: Саша уже к тому времени умрет…
Но я не о том — а о сессии, которую Саша сдавал по телефону прямо из больницы…
То есть, прецедент был — и я о нем знал — а потому начал из дома доставать звонками всех начальников и начальниц, которые должны были дать мне разрешение на сдачу моей телефонной сессии…
Дали…
И я ее начал сдавать по телефону…
…Вообще, и преподавателей понять я могу — и тогда мог…
Ну, сидит тип дома, обложился учебниками и книжками — и шпарит, как по писаному — то есть, просто читает вслух. Разве это что-то говорит о его знаниях?
Ну, вот именно потому и сдавал я каждый экзамен часа по 2 — благо телефон в те времена был почти бесплатный — говори, сколько влезет…
Забавно, но после этой сессии я утвердился во ВГИКе как очень крутой интеллектуал — и даже получил особое право от многих преподавателей не посещать их лекции и семинары: надо отметить, что и экзамены с зачетами я сдавал у них так, без потуг — даже с некоторой неловкостью с их стороны: дескать, ну что мы тут дурака валяем, играем в разные зачеты и экзамены — мы ж умные взрослые люди…
Мне было неловко, что они чувствуют неловкость — они чувствовали неловкость, потому что я уже не казался им студентом, но — равным: а у равного принимать зачет — неловко по определению… Короче, та самая первая сессия — по телефону — она много сделала хорошего в моей последующей студенческой жизни… Скажем, даже — очень сильно она облегчила мою последующую студенческую жизнь…
А тот тип во сне — он что-то говорил и насчет этого, только я ж не слушал… Может, и напрасно не слушал — хотя, колоссальной разницы и не вижу: все случилось, как было должно случиться…
Но главное же я запомнил — что я еще буду жить какое-то время…
Иногда жизнь — особенно — перед смертью — кажется… ну, такой — палаточной…
Приехал ты, скажем, на Оку — поставил палатку…
Мы с одним моим приятелем так однажды и сделали: поехали на Оку, он — палатку поставил /я не умел, и до сих пор не умею/, развели костерок /приятель — не я, у меня даже сучки не горят/, выпили водки, поумилялись комарам и легли спать…
И мы четко знали, что через 2 дня поедем обратно — в Москву…
И это — как мне кажется — было ощущение, как бы близкой смерти…
Мы не начали обставлять ту палатку мебелью или закупать еду — на неделю… Нет… Мы знали, что у нас есть только 2 дня — а потому постоянно купались, ели молочную кукурузу, которая росла прямо над Окой — и не забивали себе головы ни будущим, ни прошлым, ни — даже — настоящим: просто мы жили, и все!
Думаю, под влиянием несостоявшейся моей смерти — это состояние палатки во мне утвердилось на месяц или полтора: потом оно улетучилось, как и все эфирные вещества, в открытых бутылках, становящиеся из эфирных — просто дистиллированной водой, которая сама по себе не имеет ни вкуса, ни запаха…
Я сдал сессию по телефону — и даже начал получать повышенную стипендию… Ну, с нового семестра…
Но моя личная жизнь, давшая трещину несколько месяцев тому назад — не только не налаживалась, а шла к полной деградации… Я был не просто одинок — но очень ранимо и чутко стал ощущать это самое одиночество, чего раньше — не было…
Я лежал на кровати и предавался воспоминаниям…
И в них — все чаще и чаще — стала появляться одна светловолосая девушка, с которой я однажды целовался в другой жизни, на другой планете, в другом времени…
Планета эта называлась Тучково, была золотая осень — а, точнее — бабье лето, подкрашенное под осень — и все было золотым, как волосы этой девушки, и Москва-река там была синяя, а не коричневая, как в Москве, а жизнь была и точно, не моя — а другая, потому что я там с утра и до вечера грузил на грузовики мешки с картошкой, а девушка эту самую картошку перебирала — но руки у нее были на удивление нежными…
Она сначала скромно появлялась в моих воспоминаниях, а потом просто заполнила их и превратилась в наваждение…
И тогда я ей позвонил…
Интересно, что до звонка у меня было ощущение, что хоть мне эта девушка и нравится, но мы — очень чужие, а вот когда позвонил — с первой вибрацией ее голоса мне стало ясно, что мы с ней не чужие — а очень свои…
На следующий день она приехала ко мне — и от нее пахло снегом: метель мела по всей земле во все пределы… Ну, да… А свеча не горела на столе — у меня ее не было… Но все это, все равно оно было, как в сказке или стихотворении…
Мы уже 20 лет вместе с той девушкой — и что забавно, я ее и теперь вижу как тогда, когда она приехала ко мне, и от нее пахло снегом…
Она мне все пытается объяснить, что изменилась и не такая красивая, как раньше…
А я просто усмехаюсь ее глупости: она ж не имеет тех глаз, которые имею я… А в моих глазах — она всегда будет такой, как в тот день, и от нее всегда — даже летом — будет пахнуть снегом…

…Пожалуй, самое время теперь сказать о Саше Гришине, который невольно помог мне сдать сессию по телефону…
Он снял два полнометражных фильма на Одесской киностудии — и, получив постановочные — приехал в Москву их пропивать.
Я тогда уже учился на 4 курсе, ходил с тростью и ощущал себя почти что корифеем кинематографа — если не Ханжонковым, то Барнетом, наверняка…
Он вальяжен был, этот Саша Гришин… Эдакий барин — сытый, довольный собой, щедрый на чаевые…
Так получилось однажды — мы с ним остались вдвоем в аудитории: все остальные побежали куда-то за водкой…
— Саш… — сказал я. — Тут посторонних нет — можно я тебе задам пару вопросов?
— Валяй… — беспечно ответил он.
— Вот, ты операцию думаешь делать?
— Не знаю…
— Но ты пьешь, куришь, а тебе всего этого нельзя… Значит, операция неминуема… Так?
— Я не думал…
— Ладно, ты не думал… Но вот 2 фильма, что ты снял — они ж нулевые, проходняк… Это не твои личные фильмы — а так, вообще, чтобы денег заработать…
— Так я и зарабатываю — на что мы теперь пьем?
— Я не о том… Но на краю — разве не хочется отметиться там, откуда ты упадешь?
— За это мне денег не заплатят… — сказал грустно Саша Гришин. — А потому я лучше буду снимать ерунду — но за деньги. Мне ж мертвому ни слава, ни что подобное не нужно будет… А живым, деньги — всегда нужны…

…Месяца через три мне позвонил приятель, Гоша, и сказал, что Саша Гришин умер…
То есть, операцию ему сделали — но через два дня он скончался…
«Оперировать у нас умеют… — сказал Гоша. — Но вот послеоперационный период — это беда…»
Он говорил настолько серьезно, что я тут же понял, что он повторяет чужие слова…
— Ты на похороны приедешь? — спросил он. — Все наши там будут…
— Приеду… — соврал я…
Конечно, на похороны я не поехал — и не собирался даже, а Гоше сказал — так, чтобы не вступать в долгие дискуссии…
Почему я, кстати, не поехал?
Ну, просто потому, что ненавижу прощаться с пустыми телами — они мне напоминают воздушные шары, но без воздуха…
А без воздуха в воздушных шарах — какой толк?
Сентябрь 2005

Отметить: Смерть — как лучший способ выживания (Из сборника «Северное сияние»)

Материалы по теме:

Накануне (Из сборника «Северное сияние») Тургеневым я зачитывался в детстве — лет в 10. Моя мама была человеком очень романтичным и лиричным, но даже она стала опасаться за мое душевное здоровье, когда увидела меня на диване с томиком Тургенева в руках…
Период становления Уже несколько раз я брался за перо, намереваясь затронуть эту тему, да все откладывал на потом — не время еще, рано!
О судьбах собачьих… У одного из племянников моей знакомой есть собака, самая наидворяннейшая, он её щенком взял. Ну, шавка и шавка, но влюблена в него просто до умопомрачения.
Комментировать: Смерть — как лучший способ выживания (Из сборника «Северное сияние»)