Смерть — как лучший способ выживания (Из сборника «Северное сияние»)

Смерть — как лучший способ выживания (Из сборника «Северное сияние»)

Смерть — как лучший способ выживания (Из сборника «Северное сияние»)
Наверное, у каждого человека есть моменты, когда он готовится к неминуемый смерти… Ну, на войне, например — там это было, наверное, совсем заметно: каждый день — бой, каждый день — смерть…

То, что нам показывают в кино — ну, все эти атаки, за Родину, за Сталина — это все полная ерунда — фронтовики теперь рассказывают, что бежали они в атаку с одним криком: «Мамаааааааааааааааа!!!!!!!!!!!!!!!» А немцы бежали навстречу и орали исступленно тоже не за Гитлера, не за Геббельса — а простое немецкое слово «Муттер…» То есть, «мама» — но по-немецки…
И это мне понятно: страх, когда он рвется из желудка, не может иметь организованных форм, которые выражаются лозунгами — а вот «мама» или «муттер» — это не лозунг, а изначальное нечто, что охватывает все эмоции — от любви до ненависти, от счастья до страха…

…Незадолго до того, как я упал с 3 этажа общаги ВГИКа, мне приснился сон, что я умру скоро…
Разные сны бывают — но этот был очень четким, убедительным и — явным, без всякого флера фантазий и неясностей. Не сон — а просто документальная лента на 10 минут, снятая в будущем и показанная мне в прошлом…
Нельзя сказать, что я суеверный человек — скорее, наоборот… Но суеверие — это одно, а вещий сон — другое: тем более, когда ты точно знаешь, какой сон — вещий, а какой — нет…
Так вот, тот сон был вещим…
Испугался ли я и закричал «Мамаааааа»? Нет…
То есть, если в бою есть еще какая-то вероятность на выживание — ну, хоть и небольшая — то такой сон не оставляет вообще никакой вероятности для благоприятного исхода… А потому и звучит он не как перечень возможностей, а как единственный и однозначный суровый приговор, обжалованию не подлежащий…
Это когда есть еще какая-то возможность выжить — а отсюда и страх — тогда кричат «Мамааааааааа»!
А когда никакого выбора — тогда говорят просто и без всякого душевного содрогания: «Твою мать…»
Или еще чего говорят, или просто молчат — но слово «Мама» тут никак больше не фигурирует в его изначальном контексте…
Короче, увидел я этот сон, понял — что он не просто так, а — четкое и понятное даже для дураков, каким я и был в те времена — предупреждение — и начал готовиться к смерти…
Собственно, я довольно плохо знал, как надо готовиться к смерти — несмотря на огромное количество литературы по этому поводу…
Вся литература и все знания в этот момент как-то улетучились, а что осталось — так это «Смерть Ивана Ильича» Л. Н. Толстого, и даже не весь рассказ — а только рассуждения героя о том, что когда-то любая человеческая жизнь была в его власти… То есть — именно для меня это было абсолютно бесполезное руководство — ибо в моей власти вообще никого и никогда не было, да и смерть должна была явиться не в преклонном возрасте, а в том, в котором я был — то есть, в 28 лет — что меня окончательно отрывало от Ивана Ильича и делало его опыт для меня абсолютно абстрактным и потому — бесполезным…
Итак, после того сна я задумался — надо было готовиться к смерти. А как — я не знал… Пришлось думать…
Ну, первое что я решил — по утрам чистить зубы…
Не то, что это давало мне какое-то преимущество потом, в умершем виде — однако что было хорошо, что это было действие — а действие, это было именно то, в чем я и нуждался…
Потом, я решил собрать все свои фотографии в одну коробку — а то они валялись по квартире, в разных углах и ящиках…
Это — тоже было действие.
Еще я решил написать завещание — однако, вырвав лист из тетради и взяв ручку — покалякал там что-то и передумал: завещать мне было решительно нечего, кроме рваных носков и многочисленных тетрадей со стихами, которые все равно по моей смерти уже знали свой путь — до ближайшего мусорного контейнера…
Еще я решил помыть, наконец, голову — что тут же и сделал… И, это тоже было действие — хотя, если честно, голову я мог помыть на неделю раньше и без всякой угрозы смерти…
Короче, я сделал все то, что посчитал необходимым сделать — а потом поехал во ВГИК, потом — в общагу, где сильно выпил и — в конечном итоге — упал с третьего этажа.
После удара об асфальт я потерял сознание, но — придя в себя /не совсем, не до конца — а так, можно сказать — на четверть или половину/ стал смеяться…
Смеялся я и тогда, когда полз по полю, разрезая себе руки и живот останками консервных банок.
Смеялся я и тогда, когда приехали сначала менты, а потом — Скорая…
— Истерика… — сказал врач перед тем, как приказал вколоть мне морфий от болевого шока…
Он ничего не понял, этот врач…
То есть, он понял, что у меня болевой шок — не спорю, понял… Но, вот насчет истерики — не понял он ровным счетом ничего: не было у меня истерики, а просто я радовался тому, что не умер, а остался жить… Отсюда и смех — явно, не от истерики, а от радости…
Ну, да — я ж знал, что дважды одно наказание не бывает, и если я должен был умереть — но не умер, то и наказание, как бы, свершилось и продолжения ему больше не будет…
За что я был наказан?
Ну, именно этого вопроса я себе никогда не задавал — просто знал, что человек, проживший хоть месяц на земле, виновен во всех смертных грехах и достоин любого наказания — вплоть до смертной казни…
…Вообще, я должен был лежать в больнице еще пару месяцев — однако, все решилось мгновенно и, как всегда, против логики и здравого смысла…
Приехали ко мне, как всегда, девочки из кабинета режиссуры и сказали, что мне, скорее всего, придется брать академку — зимняя сессия на днях, и все такое…
Академка в институте — дело хорошее и полезное, особо, если есть подходящие справки — и они у меня были…
Однако вот во ВГИКе академка означала полные и весьма печальные перемены: я-то поступал во ВГИК именно к М. Хуциеву — человеку, который мне нравился изначально /хотя, и несколько разонравился потом — но зато уважения вызвал во мне массу именно потом, а не до поступления/…
А академка предполагала, что я на следующий год пойду в группу к Игорю Таланкину — ну, ни рыба, ни мясо — а так, много понтов при довольно скверном характере…
И еще надо понять, что Таланкину я был как вязальная спица в зад: не он меня выбирал, не он меня брал на курс: ему меня навязали, как бесплатную единицу, отнявшую у него одно законное место для того, кого он сам хотел бы к себе на курс взять…
Утром следующего дня я написал отказ от продолжения госпитализации — ну, что вот, мол, я снимаю ответственность с лечащих врачей за мое сомнительное будущее — и прошу меня отпустить на все четыре стороны…
Мама часа два ловила такси-пикап /это была, по тем временам, большая редкость, такое такси/, потом меня погрузили назад, как шкаф или этажерку — сидеть же я не мог, ну мы и отправились к маме домой…
Запасливая мама уже где-то достала и костыли — так что до лифта я шел на костылях, постоянно на них оскальзываясь и рискуя получить новые переломы…
Дома, у мамы, в первую ночь мне приснился сон… Опять.
НО уже не про смерть — а про жизнь…
Некий тип с китайской бородкой — и вообще, китайской национальности — что-то нудно вещал про жизнь…
Слушая его в пол-уха, я мало что запомнил из наставлений — но зато запомнил одну очень важную фразу:
— Раз ты не помер, то теперь еще какое-то время — живи…
Это было очень важное сообщение — потому я его и запомнил, а все остальные незначительные детали — ну, как дальше будет развиваться моя жизнь, и чего я смогу в ней сделать плохого или хорошего — нет… Я ж понимал, что будущее еще будет 100 раз меняться, так что все хорошее еще обратится в плохое, а плохое — в хорошее, и вообще — как там чего в будущем будет, это вилами на воде писано, да…
Так что — не надо этим и память перезагружать: когда все случится — тогда сначала решу, а уж потом уж — запомню…
…Теперь, уже дома, мне нужно было как-то разобраться со сдачей сессии…
Наверное, мне бы никто и не разрешил сдавать сессию по телефону — но на мое счастье именно на курсе Хуциева был уже один прецедент — ровно 5 лет назад по телефону сессию сдавал тогдашний первокурсник, а ныне — выпускник и снимающий режиссер Саша Гришин…
С ним произошла совсем другая история: он потерял сознание на репетиции, отвезли его в 20 больницу и там поставили какой-то страшный диагноз… Диагноза я не знаю — но вот что ему делали операцию на открытом сердце — об этом не только я знал, но и все окружающие и не слишком…
Теперь вот — очень много лет спустя — я понимаю, что делали Саше это самое шунтирование, или как там его еще называют?
Сначала Сашу поместили в лед — для полного охлаждения: кто-то из однокурсников пролез в операционную и видел… А потом его выгнали оттуда — и он уже ничего такого больше не видел, а только через 8 часов Сашу, которого везли в реанимацию: он был похож на труп и никак ни на что не реагировал…
Кстати, когда он пришел в себя — дня через 2 — ему врачи сказали, что операцию придется повторить лет через 10, не больше — поскольку через 11 лет уже будет поздно, и некого будет резать: Саша уже к тому времени умрет…
Но я не о том — а о сессии, которую Саша сдавал по телефону прямо из больницы…
То есть, прецедент был — и я о нем знал — а потому начал из дома доставать звонками всех начальников и начальниц, которые должны были дать мне разрешение на сдачу моей телефонной сессии…
Дали…
И я ее начал сдавать по телефону…
…Вообще, и преподавателей понять я могу — и тогда мог…
Ну, сидит тип дома, обложился учебниками и книжками — и шпарит, как по писаному — то есть, просто читает вслух. Разве это что-то говорит о его знаниях?
Ну, вот именно потому и сдавал я каждый экзамен часа по 2 — благо телефон в те времена был почти бесплатный — говори, сколько влезет…
Забавно, но после этой сессии я утвердился во ВГИКе как очень крутой интеллектуал — и даже получил особое право от многих преподавателей не посещать их лекции и семинары: надо отметить, что и экзамены с зачетами я сдавал у них так, без потуг — даже с некоторой неловкостью с их стороны: дескать, ну что мы тут дурака валяем, играем в разные зачеты и экзамены — мы ж умные взрослые люди…
Мне было неловко, что они чувствуют неловкость — они чувствовали неловкость, потому что я уже не казался им студентом, но — равным: а у равного принимать зачет — неловко по определению… Короче, та самая первая сессия — по телефону — она много сделала хорошего в моей последующей студенческой жизни… Скажем, даже — очень сильно она облегчила мою последующую студенческую жизнь…
А тот тип во сне — он что-то говорил и насчет этого, только я ж не слушал… Может, и напрасно не слушал — хотя, колоссальной разницы и не вижу: все случилось, как было должно случиться…
Но главное же я запомнил — что я еще буду жить какое-то время…
Иногда жизнь — особенно — перед смертью — кажется… ну, такой — палаточной…
Приехал ты, скажем, на Оку — поставил палатку…
Мы с одним моим приятелем так однажды и сделали: поехали на Оку, он — палатку поставил /я не умел, и до сих пор не умею/, развели костерок /приятель — не я, у меня даже сучки не горят/, выпили водки, поумилялись комарам и легли спать…
И мы четко знали, что через 2 дня поедем обратно — в Москву…
И это — как мне кажется — было ощущение, как бы близкой смерти…
Мы не начали обставлять ту палатку мебелью или закупать еду — на неделю… Нет… Мы знали, что у нас есть только 2 дня — а потому постоянно купались, ели молочную кукурузу, которая росла прямо над Окой — и не забивали себе головы ни будущим, ни прошлым, ни — даже — настоящим: просто мы жили, и все!
Думаю, под влиянием несостоявшейся моей смерти — это состояние палатки во мне утвердилось на месяц или полтора: потом оно улетучилось, как и все эфирные вещества, в открытых бутылках, становящиеся из эфирных — просто дистиллированной водой, которая сама по себе не имеет ни вкуса, ни запаха…
Я сдал сессию по телефону — и даже начал получать повышенную стипендию… Ну, с нового семестра…
Но моя личная жизнь, давшая трещину несколько месяцев тому назад — не только не налаживалась, а шла к полной деградации… Я был не просто одинок — но очень ранимо и чутко стал ощущать это самое одиночество, чего раньше — не было…
Я лежал на кровати и предавался воспоминаниям…
И в них — все чаще и чаще — стала появляться одна светловолосая девушка, с которой я однажды целовался в другой жизни, на другой планете, в другом времени…
Планета эта называлась Тучково, была золотая осень — а, точнее — бабье лето, подкрашенное под осень — и все было золотым, как волосы этой девушки, и Москва-река там была синяя, а не коричневая, как в Москве, а жизнь была и точно, не моя — а другая, потому что я там с утра и до вечера грузил на грузовики мешки с картошкой, а девушка эту самую картошку перебирала — но руки у нее были на удивление нежными…
Она сначала скромно появлялась в моих воспоминаниях, а потом просто заполнила их и превратилась в наваждение…
И тогда я ей позвонил…
Интересно, что до звонка у меня было ощущение, что хоть мне эта девушка и нравится, но мы — очень чужие, а вот когда позвонил — с первой вибрацией ее голоса мне стало ясно, что мы с ней не чужие — а очень свои…
На следующий день она приехала ко мне — и от нее пахло снегом: метель мела по всей земле во все пределы… Ну, да… А свеча не горела на столе — у меня ее не было… Но все это, все равно оно было, как в сказке или стихотворении…
Мы уже 20 лет вместе с той девушкой — и что забавно, я ее и теперь вижу как тогда, когда она приехала ко мне, и от нее пахло снегом…
Она мне все пытается объяснить, что изменилась и не такая красивая, как раньше…
А я просто усмехаюсь ее глупости: она ж не имеет тех глаз, которые имею я… А в моих глазах — она всегда будет такой, как в тот день, и от нее всегда — даже летом — будет пахнуть снегом…

…Пожалуй, самое время теперь сказать о Саше Гришине, который невольно помог мне сдать сессию по телефону…
Он снял два полнометражных фильма на Одесской киностудии — и, получив постановочные — приехал в Москву их пропивать.
Я тогда уже учился на 4 курсе, ходил с тростью и ощущал себя почти что корифеем кинематографа — если не Ханжонковым, то Барнетом, наверняка…
Он вальяжен был, этот Саша Гришин… Эдакий барин — сытый, довольный собой, щедрый на чаевые…
Так получилось однажды — мы с ним остались вдвоем в аудитории: все остальные побежали куда-то за водкой…
— Саш… — сказал я. — Тут посторонних нет — можно я тебе задам пару вопросов?
— Валяй… — беспечно ответил он.
— Вот, ты операцию думаешь делать?
— Не знаю…
— Но ты пьешь, куришь, а тебе всего этого нельзя… Значит, операция неминуема… Так?
— Я не думал…
— Ладно, ты не думал… Но вот 2 фильма, что ты снял — они ж нулевые, проходняк… Это не твои личные фильмы — а так, вообще, чтобы денег заработать…
— Так я и зарабатываю — на что мы теперь пьем?
— Я не о том… Но на краю — разве не хочется отметиться там, откуда ты упадешь?
— За это мне денег не заплатят… — сказал грустно Саша Гришин. — А потому я лучше буду снимать ерунду — но за деньги. Мне ж мертвому ни слава, ни что подобное не нужно будет… А живым, деньги — всегда нужны…

…Месяца через три мне позвонил приятель, Гоша, и сказал, что Саша Гришин умер…
То есть, операцию ему сделали — но через два дня он скончался…
«Оперировать у нас умеют… — сказал Гоша. — Но вот послеоперационный период — это беда…»
Он говорил настолько серьезно, что я тут же понял, что он повторяет чужие слова…
— Ты на похороны приедешь? — спросил он. — Все наши там будут…
— Приеду… — соврал я…
Конечно, на похороны я не поехал — и не собирался даже, а Гоше сказал — так, чтобы не вступать в долгие дискуссии…
Почему я, кстати, не поехал?
Ну, просто потому, что ненавижу прощаться с пустыми телами — они мне напоминают воздушные шары, но без воздуха…
А без воздуха в воздушных шарах — какой толк?
Сентябрь 2005

Отметить: Смерть — как лучший способ выживания (Из сборника «Северное сияние»)

Материалы по теме:

Сдача позиций Упустив несколько заманчивых предложений, поступивших по ходу продажи охранного предприятия, и застопорившись с самой продажей, я подумал, что лучше будет взять паузу, что бы спокойно разобраться в своих ошибках. Проведя пару недель в глубоких размышлениях, решил, что нашел причину провала.
Преодолевая кризис… Вот и прошелестел год «Мировому кризису». Выжили таки… Что можно сказать… точнее какие итоги можно подвести… мои итоги… до банкротства транснациональных корпораций мне дела нет… честно… во всяком случае, пока.
Ненаступающее утро Утром я проснулся, как и всегда — просто подскочил на кровати — мне снилось, что я куда-то опаздываю, потом сел, вспомнил, что меня никто не ждет и свиданий на этот день не ожидается: сантиментальных у меня давно уже нет, а деловые случаются достаточно редко…
Комментировать: Смерть — как лучший способ выживания (Из сборника «Северное сияние»)