Стихотворения в прозе

Имена
Люблю перечисление имён. Гладкая вода перекатывает камни, как сгустки мысли.
Откроется ли сверхважный код? Смысловые ассоциации озаряют сознание. Хорхе Манрике, Кантемир, Державин, Норвид, Бодлер.

Тугое натяженье тетивы, флаги, реющие на ветру, летящие кольца времени. Гёте, Достоевский, Милтон. Духовные Гималаи,
снега высших прозрений испускают тонкую вязь лучей. Аполлинер, Тесла, Хименес, Нильс Бор. Тайная
химия света, поэтические дебри формул,
недоступные моему мозгу.
Единый круг! И твоя судьба — каплей или
точкой в нём.

Красное и круглое
Красное выражает (воплощает?), навязчиво пульсируя,
цвет болезни. Густое, маково-красное предостережение от…
Круглое символично — жизнь, замкнутая в круг;
круг, который везде.
Красное лучше круглого!
Сумрак схоластических дебрей, аргументы, пена
у рта.
Лестница подмен приводит к пресловутому игольному ушку, и суровый средневековый аскет,
демонстрируя чудеса логики, гневно подъемлет руку.
Что лучше — белое или острое?
Огнь ложной мысли, пожирающий хворост мозга.

Камни
Представь себе мыслящие камни. Не хватает воображения.
Камень — сгусток силы, крепкая субстанция;
камень в руке пророка, пророк, побиваемый камнями…
Скол малахита на моём столе, Дымчато-белые разводы внутри зелёных структур. Немая сила —
добрая причём — исходящая от зелёного в прожилках камня.
Сколько раз, идя по дороге, презрительно, носком
ботинка отбрасывал ты коричневатые, жёлтые,
в крапинках камешки? Может быть рвалась при этом
незримая нить?
Плоские камни, в детстве пускаемые по поверхности
водоёма. Сколько подскочит раз? Круги неизвестности.
Густо-зелёный, острый высверк изумруда. Сапфир, глубокий, как мозг. Царь-алмаз
Тайна камней, как вечная тайна небесного молчания.
Город, различимый в янтаре…

Герострат
Душа в расчёсах… Роль пастуха, а рядом — такие храмы, такая
мраморная белизна. Такая поэзия!
Его зовут Герострат.
Ядовитая зелень луга, мирно пасущиеся…ну пускай, овцы.
Где взять мазь, чтобы смягчить расчёсы вечно ноющей души?
Раны не прижигают огнём. Когда Герострат, ходил по городу,
великолепная архитектура, мощью своей спорившая с небесной лепной синью, томила его. Герострат — это имя антисозидания.
Храм, избранный им, имел деревянные вставки — выверт судьбы, нелепость. Как могут сгореть монолиты мрамора, эти отшлифованные громады? Как может войти в голову мысль остаться во времени не через труд и поэзию, а через уничтожение? Имя его не Герострат, а — тщеславие.
И тем не менее — Герострат.

Дом в провинции
Какой-нибудь дом в провинции. Переулок, естественно,
узок, а церковь — старая, мрачноватая, в закаморах —
высока. Асфальт переулка разбит и выщерблен.
На стене дома — двухэтажного, жёлтого — возможна доска в память местного краеведа.Колонка на углу, и когда соседка набирает воду, ведро блестит в солнечных лучах. Во дворе сушится бельё. Старая скамейка, вросшая в землю. Лопухи, огромные, как слоновьи уши.
Не обожгись — тут много крапивы. Крашеная красным лестница на второй этаж сильно скрипит. В одной
из комнат — круглый стол, фикус в углу; ковёр с итальянкой, собирающей виноград, висит на стене. Комод пузат. Из окна видна церковь. В этой квартире жили старики. А может быть и не жили. Может быть мне
только кажется, что я тут бывал…

Одиссей
Теперь, когда мышцы потеряли упругость, взгляд — зоркость, но мозг не утратил хитроумия — оглядывая свой боевой и водный путь, он понимает, насколько богатой была его жизнь. Схождение в Аид, где цвели нежные асфодели, а души мерцали драгоценной
рудой, и хлев Цирцеи, где тела его друзей
сжимались, превращаясь в хрюкающих свиней;
чудовище, всасывающее в себя корабли, и другое —
шестиглавое, с острыми мечами зубов; огромный
циклоп, вонючая его пещера с острыми камнями,
вращающийся единственный глаз; Навсикая,
нашедшая странника на берегу — измождённого,
просолённого, опутанного водорослями…
Одиссей понимает, что был счастлив, но не может
знать, что его судьба уже не принадлежит ему,
став темой величайшей поэмы.

Надпись на книге
Когда поэт Михаил Гипси, издавший книжку футуристических стихов (без рифм, конечно) в лиловой обложке — говорил молодой женщине, что не может жить без неё, она смеялась.
И действительно — как так не может жить в Торжке в 1908 году? Где жизнь сама столь конкретна, что, кажется, можно её порезать на ломти и взять в руки. Где в грибном ряду рынка продают хрусткие солёные грузди, а жёлтые дома в два, а редко три этажа, прочно хранят в себе слои уютного, тёплого, пёстрого быта с тяжёлыми пирогами, самоваром, овально отражающим любое лицо, и лоскутными одеялами…
Тем не менее, поэт говорил, а молодая женщина смеялась.
А потом кормила его шоколадом, отламывая от толстой плитки.
Вот она, книжка Михаила Гипси — я держу её, поэт не стал знаменит, нет-нет, а коричневая дарственная надпись моей бабушке, кормившей его шоколадом, выцвела и расплылась.

Латиноамериканское
На столе тирана, в одном из залов бесконечного, лабиринтообразного дворца, где бессчётные белые бинты лестниц убаюкивают раны пространства — на этом столе,
Сквозь гроссбухи, тронутые нежной розовой плесенью, проросли красные, ребристые, фиолетовые грибы, Задумчивая вялая корова мягкими слюнявыми губами теребила миткалевые занавески с золотыми кистями.
Ни грибов, ни корову никто не трогал.
Офицер из высших — в мундире с бессчётными звёздами и ромбами орденов — склонясь к тирану — удобно, в зелёном халате сидящему в кресле — говорит минут 15.
— Ошибка исключена? — Абсолютно, мой генерал! (Естественно — Латинская Америка, пальмы в стрельчатых окнах дворца-замка.)
Офицер включает диктофон, и медоточивый голос первого адъютанта выдаёт такие рулады, что суть предательства становится очевидна. — А тут, мой генерал, — шепчет офицер, нажав кнопку и остановив запись — папка с материалами, изобличающими заговор.
Пухлая епископальная рука взмывает в воздух. — Иди. Я посмотрю.
Уже в машине, в роскошном авто, закурив, офицер позволяет себе улыбку. Долго и тщательно готовил он этот псевдозаговор,
Тщательно разбивал сад иллюзий, подбирал помощников,
Думал, кто подойдёт для подставы, комбинировал, искал. Тиран
Будет оплетён ложью, и, дёргая за прочные её нити, можно будет… о! Дух захватывает от перспектив.
Тиран, зевая, кидает папку с бумагами корове, сбрасывает на пол диктофон, раздавив его, идёт купаться в душистом, ароматном бассейне…

Снег и сны
Снег, идущий крупно, кипенно-белый, новогодний, ёлочный снег, изменяющий облик города. Воздух свеж и пахуч, а многочисленные глаза фонарей равнодушны к идущим мимо. Вдруг, после очередного поворота, некто — праздно гуляющий — видит тёмный массив собора…и — кто это мелькнул впереди?
Быстро идущий человек в пальто и шапке манит меня следовать за ним. Да это ж отец! Пробую догнать, он оборачивается, улыбается и ускоряет шаг. Мы минуем тёмную громаду собора, и…я вспоминаю, что отец умер 20 лет назад, и я никогда не забывал об этом. Фигура впереди исчезает, и я вхожу в один из своих снов…

Венеция в прозе
Разлив зеленовато-серой стекловидной воды соответствует белым рыхлым хлопьям знаменитого венецианского тумана…Тело, оставляющее следы в белизне возможно было чьим-то видением. Красный кирпич воспалён,
Осыпающаяся штукатурка едва ли помнит имперский мир, и угловатый поворот канала вряд ли откроет новую перспективу. Хребты Сан-Марко столь велики, что в них войдёт целая пещера. Ночью вода чернеет смолою в роскоши бессчётных огней, и золотые окна палаццо кажутся таинственными потусторонними мечтами…

Странное стихотворение в прозе
Жильные стволы гробов. Чтобы текла монета, они требуют наполнения. День что ли не задался? Утром был куплен простейший, и даже выбор венков ограничился красно-зелёным примитивом.
Новый клиент был молод и вихраст, и сотрудница привычно
Изобразила на лице скорбь.
— Меня интересуют костюмы, — сказал парень спокойно, так будто речь шла о грибах.
— Какой размер? — поинтересовалась сотрудница.
— На меня, — невозмутимо ответствовал пришедший.
Некоторое удивление она попыталась скрыть: Не расслышала?
— Ну да, на меня.
— Но…знаете…
— А что вас удивляет?
— Обычно…
— Ах да, — ответил он твёрдо, — просто я умею управлять своей смертью.
Гробы улыбнулись в ответ.
Вам доводилось иметь дело с людьми, делающими подобные заявления?
Обычный, серый, текущий дождиком день.

Тульское
Попытка восстановить прошлое равносильна стремлению войти в снящийся лес — ирреальность его мерцанья тотчас ускользает из круга дневной памяти.
Поездка в Тулу тридцати (если не больше) летней давности.
Помню серую пыльную стену, всё длящуюся и длящуюся — и нет ей конца, и детский взор стремится зафиксировать чёрную птицу, усевшуюся на макушке стены.
Что это за стена? Может быть, Тульский Кремль?
Но — ярко, выпукло, вспышками разнообразных деталей — вспоминается музей оружие: крохотные дамские пистолеты, и массивные, туго блестящие кухенрейторы; странные формы современного спортивного оружия — будто представители фантастической фауны; маленькие, злобные «бульдоги»…
Снящийся лес памяти — зачем ты не отпускаешь меня?

Плод средневековья
…и соборы росли медленно, наполняясь соком смысла, мёдом веры; вера вообще была непреложной, как жизнь…
Каменные города игольчатой готики крупно встроены в небо.
Алхимик в лаборатории, заполненной причудливыми, изогнутыми, пузатыми сосудами, загадочными инструментами.
Сколь страшна чума?
Пьяный монах на осляти весело распевает.
Спор студиозусов в коридоре университета кончается ссорой.
Замок — как город в миниатюре, башни его, стены, которые невозможно разрушить.
Мерцанье мистических тайн.
Плод Средневековья…

Калужский вид
Бор, отделённый от нас водохранилищем, меняет окрас на глазах. Облака, плывущие мерно и важно, кидают лёгкие летучие тени, и цветовые полосы пересекают бор, отливая то золотом, то охрой. Глубокая зелень сменяется нежной синевой, и вдруг бор напоминает гигантские заросли доисторического мха…или таинственный мозг, увлечённый сложными мыслями.
Где-то справа — Подзавалье, калужский микромир, деревня, вторгающаяся в город, и там — только частные дома, палисады, узкие улицы, горбатый рельеф; и облака текут по-прежнему, видоизменяя цветовую гамму бора.

Майские жуки
Стояли, оцепенев, у куста сирени. В сумерках, густо разведённых детской мечтой, ждали, когда пролетит тяжёлый, крупный майский жук.
Резко подпрыгнув, ловили, ладонью действуя, как сачком.
Плотный, как крупный жёлудь, опушённый, жук приятно скрёбся в ладони.
— У меня крупнее, — говорил один брат другому.
Бывало сажали жуков в спичечные коробки, и слушали, как они скребутся там. А потом отпускали.
А кто отпустит детские воспоминания?

Смесь
Логарифмическая линейка — плоскостной, цифровой, знаковый мир, будто добавляющий измерение к реальности, а на деле — толкующий уже имеемые три…
Лоснящийся матовый баклажан — карнавальный нос крупного шута; венецианские щи, приправленные страстями.
Что общего между линейкой и баклажаном? То, что и то и то существует в реальности? А существует ли сама реальность?
Птица в темноте покидает ветку тополя, растущего около окна, и она качается, вздрагивает…
Канделябры ветвей…

Фигурное катание
Лёд блещет упругой синевой, играет тугим белым натяжением.
Предстоящее действие — искусство или спорт?
Туго закрученные прыжки рассекают воздух; плавное скольжение расходится кругами, и графика, возникающая на льду, абстрактна, как иная мысль.
Много пестроты вокруг; волны музыки…
Всё-таки это зрелище, то есть — апелляция к не слишком высоким человеческим чувствам.
Льдистая слава спортсменов…

Переговоры
Чуть в отдалении сидит от сотрудников на кожаном диване, и медленно, плавными движеньями набивает трубку.
Богатые апартаменты, старинные книги в шкафах, тёмная резная мебель.
За блестящим массивным столом четыре человека, разделённые лаковой гладью. Круглые шары фраз.
Быстрый взгляд на хозяина, медленно закуривающего трубку…
Как строятся переговоры?
Сшибка воль, сабельный блеск предложений, едкая кислота острот? Всё подходит — лишь бы был результат.
…который не стоит выеденного яйца.

Советский клуб нумизматов
Ровный гул голосов, пластающийся над столами.
Какой-то клуб — заводской, вероятно, по воскресеньям арендовал клуб нумизматов. Советские были пестро, в цвета радуги окрашивал коллекционный азарт.
Широкая лестница, ведущая на второй этаж, внезапно обрывалась целым садом коллекционеров; и столы, занятые старейшими членами клуба, уже с утра были отягчены рядами монет. Коробки, кляссеры, толстые каталоги в цветастых обложках.
— На двух Бартоков 500 лир Пия X?
— Неравноценно. — Стас одноглаз, но и живой глаз его не выражает никаких эмоций.
Выкипающий котёл страстей.
На почётном месте — неподвижный, как Будда, массивный телом Аркадий, с важным лицом средневекового курфюрста.
Ас — и чем его удивишь? Рядом его друг — херувимоподобный, курчавенький Доктор — подвижный, улыбчивый, хранящий монеты в пластиковых коробках.
Люди ходят от стола к столу, меняются чем-то; что-то покупают — мелькают заурядные современные банкноты. Увлечение, крепко пропитанное властью денег.
Сверкают крупные современные европейские коммеморативы.
Корабль клуба медленно плывёт к закату.

Описание сюрреализма
Яичница, вертикально встающая с тарелки, рассыпется гроздь. Гранатовых зёрен-брызг. Дуло винтовки превращается в чей-то глаз; а два полосатых окуня поглощают тигра. Яблоки, висящие в пространстве; яблоко, заменившее чьё-то лицо…Всё это — или нечто подобное — множась, суммируясь часто толчётся во всяком (почти) сознании, но, выплеснутое на холст или бумагу, даже с техническим мастерством, умаляет смысловые бездны, удаляя от катарсиса…

Моя бабушка
С бабушкой шёл через дачный посёлок к поселковому магазину, где она хотела купить чашку дочери — тётке моей в подарок. Бабушка, крупная, добрая, всегда создававшая уют, опиралась на палку и что-то рассказывала мне, младшему внуку. Война, трое детей — тётка моя родилась в сорок первом — муж погиб в первые дни войны, эвакуация — весь длинный тяжёлый путь не сделал её менее оптимистичной, меньше хлопочущей ради сытного, вкусного земного бытия. Бабушкины пироги и сладости! А на свадьбу брату она испекла 12 тортов! А со мною, младшим и любимым (как утверждала мама) внуком сидела долгим детством, и её рассказы казались волшебными. Где ты теперь, моя бабушка? Я вновь иду по той же вьющейся, жёлто-коричневой дачной тропе, и вспоминаю, вспоминаю…

Чудовищный Чевенгур
Это, конечно, великая проза — в прикровенной своеродности таинственно оживают слова первоначальными своими смыслами. Это чудовищная проза: ожившая Босхиана, круговорот потусторонних харь, еда-глина. Это великая проза: крепкокостная, жильная, тугая. Это невозможно читать: чудовищный низовой физиологизм: все жуют, хряпают, хрюкают, давятся. А что за фамилии персонажей: будто по словам саданули старой, чёрной, страшной кувалдой, сплющивая привычные связи букв. А диалоги? Так разговаривали бы шарниры с гайками, оживи они волею тёмного колдовства — тёплые люди из плоти и крови не могут производить таких реплик. Это великая проза: страшное свидетельство того, каким косным и безмысленным может быть человек без языка. Это невозможная проза: сверхматериальность её, жидкий воск, обволакивающий душу, лишающий её огней и лучений. Это великая проза отчаянья, придавленности к земле, тупой механистичности, неправильного в людях, нежного трепета, тайной мысли…

Шахматы
Изнеженный магараджа пухлой рукой в перстнях двинул коня, разрушая амбиции противника.
Изящество шахмат.
Древняя магия воздушных перемещений! И мощно сомкнутые ряды пешек всегда готовы к удару.
А мы не пешки?
Конь амбиций толкает вперёд, к смерти.
Симфоническая согласованность шахмат! Флейты твоей обороны, и главная тема — органичность ладьи, плывущей по волнам доски.
В жизненных шахматах нет победителей.

Старый Пилат
Искажёнными возрастом пальцами сжимает подлокотник кресла, а лицо сереет, когда вновь и вновь приходит это воспоминание.
Кто был тот нищий, с его попустительства отправленный на смерть? Слова его оживают в старом мозгу, и от них идёт сияние.
Роскошная вилла в зелёной пене богатого сада, бесконечное сине-прозрачное небо, долгая, богатая событиями жизнь — всё это сжимается до клочка боли.
И думает старик — а что было бы если бы он послал легионеров отбить того нищего? Легионеров, закамуфлированных под зилотов?
Пилат вздыхает тяжело, и больными слезящимися глазами всматривается в прошлое, какое не изменить.

Материалы по теме:

ЕЛУ РИВА Ну объясни теперь, что ты за человек В полном расцвете сил то ли еще творишь Дважды вошел по грудь в заводи желтых рек Вечно незваный гость, ангел стокгольмских крыш Кто застегнул тебе лямку наискосок Кто научил летать и заходить в дома
Давай опять на «ты» меня накрыло. открывай. налей, иди, лимон не надо. за гранью толстого стекла размыт ноябрь. не дождь — стена, да пять полустертых голограмм прикрытых листьями, как лужи, пиши, звони, люби, приду же такая детская игра —
Утром все дороги — в синеву *** зимний воздух — вне материй, пятый час, не долетели до замерзшего окна, у которого скворечник. ты голодный? да, конечно — бутербродов и вина, строк бегущих и черешни, а потом во тьме кромешной дотянуться до руки